Чернобыльский дневник (1986–1987 гг.). Заметки публициста

Исповедь плохого человека

Я человек плохой. Признаю и признаюсь… Нет, я не убью, не украду, не обругаю. Человек все же. И это нормально. Обыкновенно. Я по сути плох. Оттого и терплю все. И все стерплю, лишь бы не раздавили. С одного боку поглядеть: ни у кого нет права на мою жизнь. А с другого поглядеть: у меня самого меньше всего таких прав… От всего и всех завишу: от погоды, от звезд, от луны, от начальников, замов, бухгалтера, нормировщицы. Все на земле со всем связано. Чем — не знаю. И нельзя эту связь рвать насильственно. Вот отсюда и философия моя темная: раз родился на свет, плохой или хороший, должен положенное прожить. А как жизнь складывается — это уже другой вопрос…

После аварии такая поговорка возродилась: кому — война, кому — мать родна. По всяким причинам… Я себя тоже к тем отношу, для кого мать. В большей мере мать. Для меня лично. Не аварии я рад, а нескольким квадратным метрам под крышей. Месту рад в доме человеческом. А сердце у меня не из бетона, хоть и кидал бетон полжизни. Жалко людей. И птиц, и рыб. И зверя в лесу. И дерево на земле. И саму землю.

Вот я почти до пятидесяти дожил. И никогда до аварии не имел ни кола, ни двора. Даже имя у меня подходящее: Ни-кола-й.

Рос в семье, где семеро по лавкам.

Кто-то где-то музыке учился. С писателями запросто толковал. В театры хаживал. На юге отдыхал. А то и за бугор подавался для расширения кругозора. А моя дорога была от лопуха до лопуха. В латаных штанах. И с кличкой вместо имени.

Конечно, в школе и я учился. Только учителя мои и сами неученые были. Дальше книжки — не видели, больше — не знали. Не обо мне была их забота — о хлебе насущном. Книжки школьные я все перечитал. В них про все говорится и как бы ни о чем. Все в них врозь: народы и цари, войны и люди, земля и небо. Вещи, явления, люди — врозь. И получается рознь… Жизни не получается. Смысла ее не видно. Словно не про нас сказ. И нету ответов для человека. Одни загадки. Порой и умирает человек, не разгадав их.

Семеро нас через эти загадки прошло. Как-то вырастали: один за одним. Как и родились. И уезжали кто куда. А вот где кто — не знаю. Нет того, что родственными чувствами называют. Мне заяц родней в лесу. Птица на ветке. Даже сама ветка. Скажете, такого не бывает. Бывает и будет… Вот знавал я в Припяти одного. Откуда он приехал и зачем — он, верно, и сам не знал. Приблудный. Ничего у него не было. Жил в Зимовищах у одинокой женщины. Несколько лет. Плохо ли, хорошо ли, а жил. И вот под поезд его пьяный дружок толкнул… Чего-то не поделили. А может, просто человеческого не хватило в этот момент. Милиция искала родственников — никто не откликнулся. Так и похоронили, не зная: откуда пришел человек и каким был. И никто не заметил, что его уже нет. Словно и не было такого на земле…

Вот и мы так — сами по себе. И многие так. Кто где.

Мать считала это нормой: вырос — иди в мир, зарабатывай себе кусок.

Был и отец. И тоже словно и не был. Пил он. Почти на улице жил. У всех на виду. А никто не замечал.

И он никого…

Судить их не могу. К жизни, как к самому серьезному делу, надо иметь способности. Они не имели. Да и откуда взяться?! Деревня глухая, народ темный. Без света жили. Я про человеческий свет. Хотя и электричества не было. Вот почему я все на электростанциях больше работал. Одна улица в деревне. Как продолжение дома. Все про всех все знают: кто родился, а кто умер, кто смеялся, а кто плакал. Никаких секретов тебе. Простота… Которая порой хуже воровства. Привыкли люди друг к другу и ничего не стыдились. Себя не стыдились. Языки чесали — как же без этого. Для сохранения членораздельной речи.

Работать в деревне негде. И некому. Вот и поехал вон. Мотался по свету…

Сначала все удивлялся: широка страна… красоты вечной… земля щедра от богатств своих несметных. Для жизни земля. А жизни не получается: на людей пообнищала. Мелковатый народец пораспло-дился. Пьяный и злой. В этой мельтешне и большого человека не видно. Я и себя к этой мелочи причисляю. Заспорит, бывало, наш брат рабочий: всех, мол, кормим, все создаем, хоть и не шибко грамотны, не шибко культурны. И резолюцию принимает: заставить всех вкалывать руками, ликвидировать интеллигенцию как прослойку. Нечего прослаивать. Люди-однодневки… Создавать-то создаем, да все в ущерб живому, человеческому. Трудно мне это объяснить. Увидишь цветы на лугу — и светлеет душа. Лося заприметишь в чаще — и сердце так хорошо дрогнет. А от людей-однодневок свету мало…

Наудивлялся вдоволь. Потом задумываться стал: отчего так плохо живем? Не по справедливости. Не по назначению своему. Вопреки человеку. Наперекор будто. Да, темен человек и мелок — трудно ему свое назначение понять, свою связь со всем земным. Вот и борется он не за жизнь, а с жизнью.

Слушал я разных людей. Были среди них и приметные. Ученые. Разумом не обиженные. Слов много, а смыслу грамм. Все вокруг да около смысла. Даром что жили много, а жизни не понимают. Человека не понимают. Властвовать хотят над природой. Над человеком. Вот и верил им, и не верил. Кто легко верит, легко и пропадает.

Одна охота у меня: смысл всему живому и неживому на земле узнать. Зачем дерево растет? Не для того же, чтобы срубили. Зачем птица поет? Чтоб услышали? И все… Почему не уследить, как почка рождает листочек? Отчего все на земле хранит тайну рождения себе подобного? Вот камень, а вот плод. Что выберет человек? Если только плод, — погибнет. Если только камень, — погибнет. Равнозначны они: и камень, и плод. Для жизни равнозначны.

Поделился я своей охотой с одним ученым человеком. Засмеялся он. Все на земле, говорит, для тебя создано, для человека. Вот как просто. А я иначе думаю. Перед жизнью и смертью все равны. Чем я лучше ворона или волка, раз живем мы на одной земле? Одним воздухом дышим. Это человек сам присвоил себе и ворона, и волка. И деревья, и реки. И всю землю. Себя над всем сущим возвысил. А по какому праву, по каким заслугам? Вот загадка так загадка. Отгадать бы всем миром — может, и изменилось бы все. По справедливости жить начали.

Приохотился я и к книжкам. Разные читал. По ночам даже» Много спать — мало жить: что проспано, то прожито. И опять сомнения одолевали. Вот пишет человек о муравье. Да со своей высоты пишет. А надо с муравьиной низины на муравья глядеть. Иначе правды не увидишь. Да что о муравье. О себе пишет наспех, с оглядкой. Сам себя стыдится, когда глаза вовнутрь. Вот и переходит на наружность. А наружность всей правды не скажет. Это я сам о себе знаю, что плох. А для других подходящий — тихий, никому жить не мешаю, ничего не требую. Или просто не интересен для других — человечишко, и все. Без роду, без племени. Даже без имени-отчества, раз и наружностью не вышел, и образованностью не взял, и культурою не отмечен. Верно. Мне место в жизни рождением было определено. Упущенное не каждому дано вернуть. И я знаю свое место по сути своей. На чужое не полезу. Только разве все на своих местах?

Вот газеты пишут про уголь и про нефть. Уголь на своем месте лежит. Нефть на своем. А человек-то уголек выгребает и выгребает. Тоннами и тоннами. И что получается? Было место рождения — стала пустота. Ее отбросами не заполнишь. Понимает ли это человек? Не думает он об этом. Однодневка. О плане думает. О славе. Ударником себя почитает, если опустошит лоно земное сверх плана, сверх меры. А меры люди вообще не знают. Ни в чем. Опустошит ударом. Насилуем землю. А выходит, что и себя. Вот штука-то какая…

Ездил я специально на ударников-то поглядеть. Еще в молодости. С одним несколько дней толковали. В отпуске он был. Не столковались. Приговор вынес: вредный, мол, ты человек, мысли твои от дела отвлекают, религией попахивают. Нет, я не могу сказать, что я верующий. Но во что-то же я должен верить!

Повел меня на шахту. Что сказать, труд тяжелый… Бригада крепкая. Все ударники. Но это как личное клеймо, за которым лица-то и не видно. Работают люто. Лю-то! И темно в забое. Вот и в душах свету немного. На расстоянии глаз — один уголь. Все силы работе отдают. Работа для них тоже как религия. А на человеческое сил уже не остается. А разве смысл жизни из одной работы складывается? Жить, чтобы работать? Или работать, чтобы жить?

В Припяти тоже ударники были. Матом гнали людей за процентами. И награды получали. А кому рядом с ними лучше стало? Вот один бригадиром работал. Комсомольским. Понадобился передовик. Перетрясли бригады и этого выбрали. Где-то просто повезло. А он сразу и вознесся. Многое человеческое растерял, пока в президиумах сидел да выступал. О людях забыл, больше о себе помнил. И стал не людям служить, а тем, кто его дутую славу пестовал. Угодным стал. После аварии в профком сел интересы производства защищать. И преуспел. Уже готов для этого.

Или вот еще. Отвечал инженер ЧАЭС за технику безопасности, за радиационную безопасность. Случилась беда — все забыл, только о себе помнил. Спасая себя, обманул другого… Дескать, терпимая радиация, нет опасности для жизни. Погиб другой… Только спас ли себя? А был коммунистом. Правда, выгнали потом.

Мои руки тоже работы не боялись. И бригаде в тягость не был. А вот смысла своей работы так и не понял! Строил атомную, чтобы лучше жилось. А вышло опять вопреки, вопреки человеку. И не могло иначе: я о зарплате думал, о работе думал, а о жизни нет. О жизни всего живого не думал. Смотрел от стены до стены, от отметки до отметки. Был работником, а человеком был мало.

В ночь аварии пошел один начальник к другому чай пить. С одного блока на другой. Сидит и пьет. Ему звонят с четвертого: тут что-то неладное творится. Он обругал смену и трубку бросил. Спокойно чай допил и пошел. И шел, наверно, не спеша. Пришел — а блока нету… Работником был, а человеком? Смысл своей работы для жизни понимал?

Вот я и говорю: работать, чтобы жить. А жить — обо всем живом помнить. Каждая тварь рождена природой. И человек тоже. У каждой твари свое место. У рыбы — озеро, у волка — лес, у кулика — болото. А человек везде хочет быть. Все места занять, всех изгнать. И обязательно хозяином хочет быть. Высшим существом. Хочет властвовать над землею и небом. А разве он сильнее муравья или мудрее змеи? Разве строят муравьи свой муравейник хуже, глупее?

Вот и борется человек не за жизнь, а с жизнью. Вот и выходит все вопреки.

Два брата работали на атомной. Один, как и я, жил в общежитии, только женат был, двое детей. Бедновато жили.

Другой в трехкомнатной квартире. С одним ребенком. Все имел — на север несколько раз ездил.

После аварии первый получил десять тысяч компенсации и трехкомнатную квартиру. А второй — двух и восемь с половиной.

Были братья — стали враги. Разве их жизнь развела?

Вместо койко-места появилась квартира и у меня. И деньги завелись. И даже… женился. Конечно, рад. Как не радоваться-то?! Только лучше-то я не стал. И жить, как думаю, не умею. Способностей нет. Света от меня мало живому на земле, хоть и электростанции всю жизнь строил.