Честное предупреждение

Глава 4.

Майрон уже ждал меня, когда на следующее утро я вошел в офис. Наш ньюсрум был спроектирован по принципу эгалитарного «опенспейса» — скопление индивидуальных ячеек, где все, от главного редактора до самого последнего новичка (меня), имели одинаковое рабочее пространство. Отраженный от потолочных плит свет мягко падал на столы. Наши компьютеры были оснащены бесшумными клавиатурами. Иногда здесь стояла тишина, как в церкви по понедельникам, если только кто-то не висел на телефоне, да и в таких случаях сотрудники обычно уходили в переговорную в глубине офиса, чтобы никому не мешать. Это было совсем не похоже на редакции, где я работал в начале карьеры: там одна лишь какофония клацающих клавиш могла сбить с мысли.

Переговорная, окно которой выходило в общий зал, использовалась также для интервью и летучек. Туда Майрон меня и повел, закрыв за собой дверь. Мы сели друг напротив друга за овальный стол. Майрон положил перед собой распечатку моей статьи «Король аферистов». Он был человеком старой закалки: правил тексты красной ручкой на бумаге, а затем наша ассистентка, Талли Гэлвин, вносила правки в цифровой файл.

— Значит, заголовок тебе не понравился, — сказал я.

— Нет. Заголовок должен говорить о том, что эта история значит для потребителя, а не о личности — хорошей или плохой, трагической или вдохновляющей, — через которую ты эту историю рассказываешь, — ответил Майрон. — Но я хочу поговорить не об этом.

— Тогда о чем? Тебе и статья не понравилась?

— Статья отличная. Даже более чем. Одна из твоих лучших работ. Но я хочу обсудить письмо, которое получил вчера вечером. Жалобу.

Я нервно хохотнул. Инстинктивно я понимал, о чем речь, но решил разыграть невинность.

— Жалобу на что?

— Некая женщина — Лиза Хилл — утверждает, что ты ввел её в заблуждение, пытаясь взять интервью об убийстве, в котором сам являешься подозреваемым. Обычно я бы просто удалил это письмо или повесил на стену к остальным психам.

В комнате отдыха у нас висела пробковая доска, куда сотрудники прикалывали распечатки самых возмутительных и странных откликов на наши публикации. Часто их присылали компании и люди, стоящие за угрозами потребителям, о которых мы писали. Мы называли эту доску Стеной позора.

— Но потом, — продолжил Майрон, — сегодня с самого утра мне позвонили из полиции Лос-Анджелеса и подтвердили слова этой женщины. Теперь у нас есть еще и официальная жалоба от копов.

— Это полная чушь, — заявил я.

— Ну так расскажи мне, что происходит, потому что звонивший детектив любезностью не отличался.

— Его звали Мэтисон?

Майрон опустил взгляд на распечатку и свои рукописные пометки. Кивнул.

— Он самый.

— Ладно. Все началось вчера вечером, когда я ехал домой с работы.

Я шаг за шагом пересказал Майрону события прошлого вечера: как Мэтисон и Сакаи последовали за мной в гараж жилого комплекса, как я пытался связаться с Лизой Хилл, как она перезвонила и в гневе бросила трубку, неправильно всё поняв. Майрон, верный репортерской привычке, делал пометки по ходу моего рассказа. Когда я закончил, он перечитал записи, прежде чем заговорить.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но чего я не понимаю, так это с чего ты решил, что история об убийстве — это формат для «FairWarning». Поэтому...

— Но разве ты не...

— Дай мне закончить. Это наводит на мысль, что ты использовал «FairWarning» и свой статус репортера, чтобы расследовать нечто личное — смерть женщины, которую ты знал. Понимаешь, к чему я клоню? Это дурно пахнет.

— Слушай, неважно, написала Лиза Хилл или позвонили копы, я все равно собирался прийти сегодня и сказать, что это мой следующий материал.

— Это не может быть твоим материалом. У тебя конфликт интересов.

— Что, потому что я знал женщину, которую убили год спустя?

— Нет, потому что ты фигурант дела.

— Ерунда. Из разговора с Лизой Хилл и анализа соцсетей жертвы ясно, что она встречалась с кучей парней. Я не осуждаю, но все они, включая меня, попадают в круг интересов следствия. Копы просто закидывают широкую сеть. У них есть ДНК с места преступления, они взяли у меня образец и...

— Ты очень удобно умолчал об этом в своем рассказе только что.

— Я не думал, что это важно, потому что это и не важно. Суть в том, что я сдал образец добровольно, так как знаю: как только придет анализ, я буду чист. И свободен писать эту историю.

— Какую историю, Джек? Мы — организация по защите прав потребителей, а не криминальный блог «Лос-Анджелес Таймс».

— История не в убийстве. То есть в нем, конечно, но настоящая тема — это киберсталкинг, а это уже наша территория. Соцсети есть у всех. Это статья о том, насколько мы уязвимы перед цифровыми хищниками. О том, что приватность осталась в прошлом.

Майрон покачал головой.

— Старая тема, — сказал он. — Об этом писали все газеты страны. Мы не можем вкладываться в такое, и я не могу позволить тебе тратить время на погоню за призраками. Нам нужны истории, которые открывают что-то новое и привлекают внимание.

— Гарантирую, это будет именно такая история.

Майрон снова покачал головой. Разговор заходил в тупик.

— Что нового ты можешь сюда привносить? — спросил он.

— Мне нужно время, чтобы погрузиться в тему, прежде чем я смогу ответить полностью, но...

— Послушай, ты отличный репортер, у тебя есть опыт в таких делах. Но это не наш профиль, Джек. У нас есть определенные задачи, которые мы должны выполнять.

Я видел, что Майрону крайне неловко, ведь мы были ровесниками и коллегами. Он не отчитывал пацана, только что окончившего журфак.

— У нас есть подписчики, есть база, — продолжал он. — Читатели приходят на наш сайт за тем, что написано в нашей миссии: жесткие журналистские расследования в интересах потребителей.

— Ты хочешь сказать, что наши читатели и спонсоры определяют, какие темы нам разрабатывать? — спросил я.

— Так, не начинай. Я не упоминал доноров, и ты знаешь, что это не так. Мы полностью независимы.

— Я не пытаюсь затеять ссору. Но нельзя браться за историю, заранее зная финал. Лучшие расследования начинаются с вопроса. От «кто вломился в штаб демократов» до «кто убил моего брата». Стал ли киберсталкинг причиной смерти Кристины Портреро? Вот мой вопрос. Если ответ «да», то это материал для «FairWarning».

Майрон посмотрел на свои записи.

— Это очень большое «если», — наконец произнес он.

— Знаю, — согласился я. — Но это не значит, что не стоит искать ответ.

— Мне всё равно не нравится, что ты по уши в этом деле. Копы взяли твою ДНК, ради всего святого!

— Да, я сам отдал. Думаешь, если бы я был причастен, я бы сказал: «Конечно, парни, берите. Мне не нужен адвокат»? Нет, Майрон, не сказал бы. И не сделал бы. Меня оправдают, но если мы будем ждать результатов из лаборатории, мы потеряем темп и упустим историю.

Майрон не отрывал глаз от блокнота. Я чувствовал, что почти убедил его.

— Послушай, дай мне просто поработать над этим пару дней. Я либо что-то нарою, либо нет. Если нет — вернусь и возьмусь за всё, что скажешь. Кроватки-убийцы, опасные автокресла — да я хоть всю детскую рубрику на себя возьму, если захочешь.

— Эй, не принижай. Детская тема собирает больше просмотров, чем почти всё остальное.

— Знаю. Потому что детей надо защищать.

— Ладно, каковы следующие шаги... если я дам тебе добро?

Я почувствовал, что выиграл битву. Майрон сдавался.

— Её родители, — сказал я. — Хочу узнать, что она рассказывала им о преследовании. Еще она выложила в Инстаграм пост о том, что нашла сводную сестру. Я не знаю, что это значит, и хочу выяснить.

— Где родители? — спросил Майрон.

— Пока не уверен. Мне она говорила, что из Чикаго.

— В Чикаго ты не поедешь. У нас нет бюджета на...

— Я знаю. Я и не просил командировку. Есть такая штука, называется телефон, Майрон. Я прошу у тебя время. Я не прошу тратить деньги.

Прежде чем Майрон успел ответить, дверь открылась, и в проем заглянула Талли Гэлвин.

— Майрон, — сказала она. — Тут полиция.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел через стекло в общий зал. У стола Талли, возле входа для посетителей, стояли Мэтисон и Сакаи.

— Ну что ж, — сказал Майрон. — Зови их сюда.

Талли пошла за детективами, а Майрон посмотрел на меня через стол. Он заговорил тихо:

— Я сам с этим разберусь. Ты молчишь.

Не успел я возразить, как дверь переговорной открылась, и вошли Мэтисон с Сакаи.

— Детективы, — поприветствовал их Майрон. — Я Майрон Левин, основатель и исполнительный директор «FairWarning». Полагаю, я говорил с одним из вас сегодня утром.

— Со мной, — отозвался Мэтисон. — Я Мэтисон, а это детектив Сакаи.

— Присаживайтесь. Чем можем помочь?

Сакаи начал было выдвигать стул.

— Нам не нужно садиться, — отрезал Мэтисон.

Сакаи замер, держа руку на спинке стула.

— Нам нужно, чтобы вы угомонились, — продолжил Мэтисон. — Мы ведем расследование убийства, и последнее, что нам нужно, — это пара недоделанных репортеров, которые суют нос не в свое дело и всё портят. Отойдите. В сторону.

— Недоделанных репортеров, детектив? — переспросил Майрон. — Что это значит?

— Это значит, что вы даже не настоящее СМИ, и ваш парень бегает повсюду, болтает с нашими свидетелями и запугивает их.

Он кивнул в мою сторону. «Этим парнем» был я.

— Это чушь, — сказал я. — Всё, что я...

Майрон поднял руку, прерывая меня.

— Детектив, мой репортер работал над материалом. И что касается вашего мнения о нашей «недоделанности»: вам следует знать, что мы являемся полноправными и легитимными представителями прессы и пользуемся всеми свободами слова. И мы не позволим нас запугивать во время работы над законным новостным сюжетом.

Меня поразило спокойствие Майрона и твердость его слов. Пять минут назад он ставил под сомнение мои мотивы и саму историю. Но теперь мы сомкнули ряды и держали оборону. Именно поэтому я когда-то и пошел работать к Майрону.

— У вас не будет особого сюжета, если ваш репортер окажется за решеткой, — парировал Мэтисон. — Как это будет выглядеть в глазах ваших собратьев по перу?

— Вы хотите сказать, что если мы продолжим расследование, вы посадите моего журналиста? — спросил Майрон.

— Я говорю, что он может очень быстро превратиться из репортера в главного подозреваемого, и тогда свобода прессы будет иметь мало значения, не так ли?

— Детектив, если вы арестуете моего репортера, я гарантирую вам резонанс национального масштаба. Об этом напишут все газеты страны. Точно так же, как они напишут о том, когда вы будете вынуждены его отпустить и публично признать, что вы и ваш департамент ошиблись и сфабриковали дело против журналиста, потому что боялись, что он найдет ответы, которые не смогли найти вы.

Мэтисон, казалось, замешкался с ответом. Наконец он заговорил, глядя прямо на меня, так как понял, что Майрон — это непробиваемая стена. Но жесткости в его голосе поубавилось.

— В последний раз говорю: держись от этого подальше, — сказал он. — Держись подальше от Лизы Хилл и от этого дела.

— У вас ведь ничего нет, правда? — спросил я.

Я ожидал, что Майрон снова поднимет руку, призывая к молчанию. Но на этот раз он ничего не сделал. Он пристально смотрел на Мэтисона, ожидая ответа.

— У меня твоя ДНК, дружок, — бросил Мэтисон. — И тебе лучше молиться, чтобы она оказалась чистой.

— Значит, это подтверждает мою догадку, — сказал я. — У вас ничего нет, и вы тратите время на запугивание, чтобы никто ничего не узнал.

Мэтисон ухмыльнулся, словно я был дураком, не понимающим, о чем говорю. Затем он протянул руку и хлопнул Молчаливого Сакаи по плечу.

— Пошли.

Мэтисон развернулся и вывел Сакаи из кабинета. Мы с Майроном наблюдали через стекло, как они с важным видом шагали через ньюсрум к выходу. Мне было хорошо. Я чувствовал поддержку и защиту. Сейчас не лучшее время быть журналистом. Эпоха фейковых новостей, когда власть имущие клеймят репортеров врагами народа. Газеты закрываются направо и налево, некоторые говорят, что индустрия в смертельном штопоре. Растет количество предвзятых, непроверенных материалов, а грань между беспристрастной журналистикой и пропагандой стирается всё сильнее. Но в том, как Майрон осадил Мэтисона, я увидел отблеск тех дней, когда пресса была бесстрашной, непредвзятой и потому неподвластной запугиванию. Впервые за долгое время я понял, что нахожусь на своем месте.

Майрону Левину приходилось искать деньги и управлять сайтом. Это были его приоритеты, и он не мог быть репортером так часто, как хотел. Но когда он надевал эту шляпу, он был неумолим, как никто другой. В журналистских кругах ходила знаменитая байка о Майроне времен его работы потребительским обозревателем в «Лос-Анджелес Таймс». Это было до того, как он взял отступные, ушел из газеты и на эти деньги основал «FairWarning». Для репортера нет чувства лучше, чем разоблачить мерзавца, написать статью, которая выведет мошенника на чистую воду и прикроет его лавочку. Чаще всего шарлатаны заявляют о невиновности и ущербе. Они подают иски на миллионы, а затем тихо исчезают из города, чтобы начать всё сначала где-то еще.

Легенда о Майроне гласит, что он разоблачил афериста, наживавшегося на ремонте после землетрясения в Нортридже в 94-м. Оказавшись на первой полосе «Таймс», мошенник заявил о своей невиновности и подал иск о клевете и диффамации, требуя 10 миллионов долларов. В судебных документах он утверждал, что статья Майрона причинила ему такое унижение и страдания, что ущерб коснулся не только репутации и доходов, но и здоровья. Он заявил, что статья Майрона вызвала у него ректальное кровотечение. Именно это закрепило за Майроном статус легенды. Он написал текст, от которого у человека в буквальном смысле пошла кровь из задницы. Ни одному репортеру никогда не переплюнуть такое, на сколько бы миллионов его ни пытались засудить.

— Спасибо, Майрон, — сказал я. — Ты прикрыл меня.

— Конечно, — ответил он. — А теперь иди и добудь эту историю.

Я кивнул, глядя, как двое детективов выходят за дверь офиса.

— И будь осторожен, — добавил Майрон. — Ты очень не нравишься этим засранцам.

— Я знаю, — ответил я.