Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

ВНЕОЧЕРЕДНАЯ СЕССИЯ СЕЙМА И ФЕВРАЛЬСКИЙ МАНИФЕСТ

Известие о созыве представителей сословий на внеочередную сессию сейма было воспринято в Финляндии с дурными предчувствиями. Эти предчувствия не изменились и после получения в августе 1898 года по служебным каналам от Куропаткина подготовленного Главным штабом законопроекта. Сенат попросил Гончарова, исполнявшего обязанности генерал-губернатора, известить императора об испытываемой в Финляндии обеспокоенности тем, что на сессии сейма не будет допущено обсуждения закона о воинской повинности и вопроса организации армии во всем их объеме. Решения невозможно было принимать без согласия сословий. Затем, когда в Хельсинки было получено известие, что император одобрил протокол комиссии Победоносцева, который давал сейму возможность рассматривать представление во всей совокупности, Гончаров счел письмо сената беспредметным. Император был того же мнения.

Беспокойство и опасения потерять особое положение выражались также в печатных изданиях. Куропаткин обратил сугубое внимание на статью в «самой красной финляндской газете» — шведоманской (и шведоязычной) «Нюа Прессен». Эту статью он считал недопустимым и пагубным подстрекательством, имевшим в виду предстоящую сессию сейма. Гончарову все же удалось не допустить карательных действий, оспорив утверждения в подстрекательстве и доказав, что обвинения Куропаткиным «Нюа Прессен» большей частью основаны на недоразумении, вызванном ошибками перевода.

В июле 1898 года император дал сенату задание составить к началу декабря проект представления сейму нового Устава (закона) о воинской повинности. Работа была завершена в пределах заданного срока, предложение сената было готово 11 (23) ноября. В документе подчеркивалось со ссылкой на конституционные законы Финляндии, что вопрос не может быть урегулирован иначе, как согласованными решениями императора и сейма. Таким образом, требовалось дополнение, согласно которому закон передавался сейму в обычном порядке на рассмотрение и принятие, а не только для выражения мнения. Действовавший с 1878 года Устав о воинской повинности находился в соответствии с автономией Финляндии, и в основном — не считая нескольких мелких деталей — хорошо выполнял свое предназначение. Поэтому сенат считал себя не в праве одобрить составленное российским Главным штабом предложение. Вместо него сенат составил свой проект представления, который во многом был основан на действующем законе. К примеру, в нем придерживались существовавшего запрета для русских служить в финляндской армии. Что же касалось смоделированного Куропаткиным особого постановления об организации финских войск и управлении ими, то и здесь сенат по поводу самых важных пунктов придерживался прежнего мнения. Особенно важным считали, чтобы финны и в дальнейшем проходили военную службу только внутри границ Великого Княжества.

Будучи извещен неофициально, через Бобрикова, о позиции «правительства Финляндии», Куропаткин встревожился. Имел ли сенат вообще право переиначивать на свой лад подготовленное Главным штабом представление? Разве дело не обстояло так, что сенат имел в лучшем случае право дать отзыв, но при этом предложение Главного штаба передавалось на рассмотрение сейма без малейших изменений (разрядка Куропаткина — Т.П.). Свое недовольство образом действия финнов военный министр выразил также временно исправляющему должность министра статс-секретаря Прокопе. Выслушав от Прокопе основательное объяснение о конституционном положении Финляндии, Куропаткин заметил ему, что в обязанности военного министра входит блюсти интересы всей России. Бобриков разделял мнение военного министра, считавшего, что сенат превысил свои полномочия, принявшись составлять полностью новое представление закона о воинской повинности. Сенату следовало ограничиться лишь переводом предложений Главного штаба на местные языки и передачей их сейму. Теперь не оставалось ничего другого, как вернуться во всех основных пунктах обратно на первоначальную линию.

Куропаткин все же решил не рисковать. Для надежности он обратился еще к Победоносцеву, поинтересовавшись его мнением. И получил успокаивающий ответ. Обер-прокурор признавал сенат «промежуточным органом» между высшей властью и сеймом. А посему в полномочия сената входит следить за мелкими формальностями, устраняя из текстов законов ошибки случайного характера, допущенные по невнимательности. Одобренные же государем широкие основные вопросы должны, разумеется, передаваться сессии сейма в одобренном им виде, без изменений.

Из Хельсинки Куропаткин также получил ободряющие сведения. Бобриков писал военному министру: «Хотя сенат и единогласно высказался против Устава Главного штаба, но после моего заключения коноводы несколько понизили тон, что дает некоторое основание рассчитывать на сравнительно более удовлетворительный исход реформы. Сейм, конечно, сочувствовать нам тоже не будет, но ведь сила сосредоточенна исключительно в Государственном совете и в Царской Самодержавной воле». Финны больше не смогут провести российское правительство. «Теперь все дело в твердых и истинно русских руках. Мы с Вами, уверен, не пропустим ничего». Частично произошедшее «недоразумение» было, по мнению Бобрикова, вызвано непониманием того, что вопрос рассматривается в порядке издания законов общегосударственных (т.е. касающихся как России, так и Финляндии).

Ссылку Бобрикова на порядок издания общегосударственных законов Куропаткин считал важной и сказал об этом 30 ноября (12 декабря) 1898 года, во время визита генерал-губернатора к военному министру в Петербурге. Сенат держался своего права изменять или даже совсем переписывать заново представляемые сейму законопроекты, которые к тому же могут быть отвергнуты сословиями. В этой ситуации следовало, по мнению Бобрикова, для всестороннего прояснения дела издать особое постановление о порядке издания законов, имеющих общегосударственное значение. При этом военный министр узнал от генерал-губернатора, что проект такого указа уже находится у министра юстиции Н.В.Муравьева. Бобриков имел в виду бумаги работавшей в начале 1890-х годов комиссии Бунге. О существовании этих документов Бобриков узнал в 1898 году, готовясь к вступлению в должность. Куропаткин ухватился за это известие, и по повелению императора комиссия, возглавляемая председателем Государственного совета Великим князем Михаилом Николаевичем, должна была сформулировать необходимое постановление на основании материалов, сохранившихся в Министерстве юстиции. Членами комиссии назначили начальников департаментов Государственного совета Д.М.Сольского, М.Н.Островского и Е.В.Фриша, обер-прокурора Синода Победоносцева, министра юстиции Муравьева, генерал-губернатора Бобрикова, статс-секретаря фон Плеве, а также исполняющего обязанности министра статс-секретаря Прокопе, который оказался единственным финляндцем в этой компании. Совещаясь с Куропаткиным, Бобриков сказал, что, совершая объезд Финляндии, он убедился, что беспорядков там ждать не приходится. «Конечно, народу радоваться нечего, но при твердом проведении реформы в особенности при достаточном сроке все обойдется благополучно».

Еще в тот же день Куропаткин отослал Прокопе заключение, рекомендующее отклонить предложение сената. При этом же временно исправляющий должность министра статс-секретаря Финляндии получил и новые, составленные Главным штабом предложения, в которых отдельные формальные замечания сената были приняты во внимание. Таким образом Прокопе пришлось бы представить царю параллельно две версии — сената и Главного штаба. Куропаткин также выразил свое сомнение: действительно ли финляндская докладная записка в достаточной мере обратит внимание императора на критику военным министром сенатского предложения. Оскорбленный подозрением Прокопе объявил, что пошлет государю заключения Куропаткина и Бобрикова ин экстенсо (лат, — «полностью», «дословно»). При этом он прямо рассказал бы императору о выраженных военным министром сомнениях, ведущих к чрезвычайной процедуре. Так и произошло. В своей докладной записке Прокопе охарактеризовал обе версии — и финляндскую, и Главного штаба, поддерживая, конечно, одобрение версии сената и указывая, что превышения полномочий не было, просто сенат, согласно законам своей страны, осуществил повеление императора от 7 (19) июля о подготовке представления законопроекта сессии сейма. В сенатском представлении пришлось частично отойти от предложений Главного штаба, поскольку они не были приспособлены «к условиям Финляндии», на которые как раз указывалось в протоколе комиссии Победоносцева. Уже одно то, что император предоставил на подготовку представления время до декабря, свидетельствовало, по мнению Прокопе, что речь не могла идти просто о переводе на местные языки готовых бумаг для представления их затем на утверждение сейма. Да и осуществленной позже военным министром дополнительной проверки тогда бы не требовалось!

Однако же озабоченность Куропаткина была напрасной. В начале декабря он организовал себе приглашение в Крым, в Ливадию, для встречи с находившимся там на отдыхе императором. Прокопе такого приглашения не получил и даже не осмеливался просить об этом, опасаясь нарваться на отказ. Статс-секретариат вынужден был удовольствоваться посылкой с курьером в Ливадию документов, касающихся доклада. Теперь не могло быть ни доли сомнения в том, каким окажется конечный результат. Посольство Швеции в Петербурге, получавшее информацию от статс-секретариата, было также наперед уверено в том, каким окажется исход всего этого дела.

В своем дневнике военный министр упоминает, что подготовил почву для решения царя, дав ему для прочтения литературу, в том числе статьи Ордина и Еленева. Впечатление было желаемое. Император одобрил предложения Главного штаба, но не ограничившись этим, зачитал Куропаткину вслух отрывки из докладной записки Прокопе, сопровождая чтение столь резкими замечаниями, что военному министру пришлось местами его сдерживать. «Государь, видимо, волновался против поползновений финнов ограничить его самодержавные права». Упоминание об «автономии Финляндии» явилось причиной начертания Высочайшей рукой вопросительного знака на полях страницы. Ссылки на конституционные законы и особенно на закон 1772 года о форме правления вызвали комментарий: «О форме правления пора было бы забыть!» Ссылка сената на предусмотренное законом совместное — императором и сеймом — принятие решений была, по мнению самодержца, «лишняя» и т.д. На титульном листе законопроекта, составленного Главным штабом, император соизволил начертать, что проект надо представить сейму слово в слово без каких-либо делаемых сенатом добавлений и изменений. На следующий день, когда Куропаткин прибыл на беседу с Николаем по другим делам, он услышал, что еще и ночью финны, их подлоги, сенат, статс-секретари продолжали беспокоить Его Величество во сне.

Николай II не был одинок в занятой им позиции. В декабре же 1898 года, вернувшись из Ливадии и принимая нового военного атташе Швеции капитана Эрика Берлинга, Куропаткин выступал в манере, давшей шведу основания считать, что военный министр питает к финнам личную неприязнь. По утверждению Куропаткина, «независимости» Великого Княжества, по крайней мере в военных вопросах, теперь настанет конец. Было «смехотворным» терпеть особое положение Великого Княжества с населением в три миллиона человек по отношению к 130-миллионной империи. «И чем такое особое положение можно обосновывать? Ничем». Финские офицеры ведь служат в русской армии. Почему же русским не служить в финской? Что же касается рядового состава, то ведь русским парням приходится частенько служить в тяжелых — климатических и других условиях на окраинах империи, за тысячи километров от родных мест, в то время как финны удобно проходят службу, длящуюся гораздо меньше времени, в пределах своей родины. Финляндцы, которые всегда подчеркивали, что о России ничего и слышать не желают, получат теперь по заслугам. И помимо всего прочего, было безответственно держать в резервных ротах 80-90 тысяч хорошо вооруженных мужчин у ворот Петербурга. И откуда России знать, на чьей стороне они окажутся в минуту опасности».

12 (24) января 1899 года, когда в Хельсинки собралась внеочередная сессия сейма, на ее открытии Бобриков лично зачитал им же самим написанную речь императора, в которой не скрывались далеко идущие цели: «Финляндия нераздельно соединена с Империей, состоя под кровом и защитою всего Российского Государства, не имеет нужды в обособленном от русской армии войске. Устав о воинской в ней повинности должен поэтому быть согласован с действующим в Империи Уставом». Осторожные формулировки ответных речей председателей сословий снискали также одобрение Его Императорского Величества. «Благодарю за выраженные всеми сословиями мне чувства любви и преданности, которые, я уверен, ими будут доказаны точным согласованием уклада местной жизни и тех главных начал военного закона, какие уже одобрены мною и моим незабвенным родителем».

Таким образом было выражено царское мнение, сильно менявшее картину. Ибо речь уже шла не о том, чтобы, как констатировала комиссия Победоносцева, выяснить насколько новый законопроект согласуется с местными условиями Великого Княжества. Теперь, напротив, предполагалось «точное согласование местной жизни» с рамками, обозначенными военными законами. И Бобриков относился к ситуации с доверием. «Люди благоразумные, в особенности епископы и выборные крестьяне понимают необходимость жертв и держат себя сравнительно скромно. Страшит всех их не столько объединение армии, сколько, главным образом, ожидаемое при этом нарушение их основных законов, за силу которых они крепко стоят. Вот почему я считаю со своей стороны вполне соответственным и своевременным объявить финскому народу, в особом Манифесте, о новом порядке проведения законоположений общегосударственных, т.е. относящихся до империи и ее неразрывной части — Финляндии. Пока не будет о сем сказано с высоты престола, население окраины, смотря на военное дело с узкой точки местного зрения, будет тревожиться. Реформа, конечно, будет проведена в полном объеме и без всякого восстания, но все-таки было бы осторожнее объявлением во всеобщее сведение нового закона замазать рот неугомонным, в меру возможности. Здравый смысл говорит, что 2 процента населения не могут командовать 98 процентами, и поэтому законы, общие для 100 процентов, не должны зависеть от каприза меньшинства». Куропаткин придал Бобрикову смелости, сообщив, что читал его письмо вслух императору. «Дай Бог Вам силы и успеха в служении Родине и Царю, в предстоящей борьбе с сеймом. Твердо верю в то, что наша победа в интересах и Финляндии, ибо устранит в будущем пролитие русской и финской крови».

Комиссия великого князя Михаила, учрежденная по инициативе военного министра и генерал-губернатора Финляндии, работала интенсивно и без особых разногласий. Ссылки министра статс-секретаря Прокопе на требования, вызываемые конституционными законами Финляндии, были оставлены без внимания. В январе — первой половине февраля 1899 года состоялось всего три заседания комиссии, на них были подготовлены основные положения о составлении, рассмотрении и обнародовании общегосударственных законов. Эти положения были обнародованы 3(15) февраля 1899 года в связи с одобрением государем Высочайшего манифеста, называемого в финляндской истории Февральским манифестом.

В манифесте констатировалось, что Финляндия получила от Александра I и императоров, наследовавших престол после него, свое местное законодательство и управление. Однако же отсутствовали точные инструкции о порядке издания общегосударственных законов, касающихся также и Финляндии. То же относится и к законам, вводимым в действие только в Финляндии, но затрагивающим общегосударственные интересы. Заполнить существовавший пробел, о коем идет речь, и нацелены изданные теперь основные положения. Согласно им, инициатива издания общегосударственного закона может исходить от министра империи или от министра статс-секретаря Финляндии, по предварительному их согласованию между собой. Право инициативы получил и генерал-губернатор, но он должен был подавать представление через министра или министра статс-секретаря. После того, как государь изъявит согласие на данную инициативу, соответствующий министр запрашивает заключение на законопроект у генерал-губернатора, министра статс-секретаря и сената. Если идея требовала рассмотрения на сессии сейма, следовало запросить также заключение (разрядка моя — Т.П.) сословий Финляндии. Получив их, министр должен был передать законопроект со всеми отзывами Государственному совету. Там в рассмотрении законопроекта должны будут участвовать, помимо постоянных членов Государственного совета, генерал-губернатор Финляндии, министр статс-секретарь и особо назначенные государем члены сената. После того, как решение Государственного совета будет утверждено императором, оно должно быть в принятом порядке обнародовано как в империи, так и в Великом Княжестве…

Следует заметить, что согласно первоначальному плану комиссии Великого князя Михаила Николаевича, подготовку к обсуждению законопроекта в Государственном совете и передачу его на обсуждение должны были осуществлять соответствующий российский министр и министр статс-секретарь Финляндии совместно. Однако по требованию Бобрикова, предрекавшего, что это будет вызывать «ненужные сложности», упоминание о статс-секретаре было исключено из соответствующего пункта. Прокопе на последнем заседании комиссии, состоявшемся 1(13) февраля, то ли вообще не заметил этого изменения, то ли счел бесполезным даже пытаться защищать свою позицию.

Согласно манифесту и Основным положениям, чисто местные законы и постановления должны были по-прежнему издаваться в существующем в Финляндии порядке. Составлять список дел, входящих в круг общегосударственного законодательства, не имело смысла, поскольку постоянное развитие жизни империи и ее частей выдвигало все новые требования, которые невозможно было предвидеть заранее. Разграничение следовало в каждом отдельном случае оставлять на усмотрение императора.

С точки зрения интересов Финляндии самым опасным и являлось как раз то, что рамки законодательства были оставлены неопределенными. Таким образом роль финляндского сейма сводилась до уровня совещательного органа, высказывающего мнение Государственному совету, и можно было какой угодно закон объявить общегосударственным и вывести из-под права финнов принятие решений. В Великом Княжестве всегда царило понимание, что в отношении империи страна находится в реальном союзе и ее законодательство имеет конституционную силу. Исходя из этого Февральский манифест рассматривался, как захват государственной власти путем открытого нарушения конституционных законов, как государственный переворот. Император нарушил свое слово, данное им при вступлении на престол. Впечатление усиливалось тем, что манифест был подготовлен в тайне и опубликован внезапно, неожиданно. Связанный служебным обетом неразглашения, Прокопе предварительно не информировал своих соотечественников о планируемом мероприятии.

Как показал в своей работе «Национализм и революция в российско-финляндских отношениях в 1899-1914 годах» проф. Осмо Юссила, манифест чисто юридически не означал никакого революционного изменения. Общегосударственных законов, обнародованных как в своде законов России, так и в своде законов Финляндии, было издано в 1808-1898 годах примерно 200. Решением комитета министров, вынесенном в 1826 году, но не обнародованном в Финляндии, при подготовке общегосударственных законов следовало входить в сношение с министром статс-секретарем Финляндии. Он рассматривал, годится ли закон для введения в действие в Финляндии и в случае положительного ответа просил у императора особого приказа на опубликование закона в Великом Княжестве. В 1891 году систему дополнили постановлением, согласно которому министр статс-секретарь Финляндии должен был обратиться к соответствующему министру правительства империи, если предлагаемый в Финляндии для принятия там законопроект имеет общегосударственное значение. Министр статс-секретарь Финляндии и министр империи, в компетенции которого находился законопроект, сотрудничали, но право окончательного решения принадлежало императору. Таким образом, Февральский манифест не мог лишить сейм Финляндии прав в отношении общегосударственного законодательство, поскольку таких прав сословиям никогда «де юрэ» и не было предоставлено. Зато после 1863 года сейм практически участвовал в издании многих общегосударственных законов, считая себя при этом самостоятельной частью «государственной власти». По убеждению финнов, император имел право утверждать или отклонять решения сейма, но не имел права их изменять. В Хельсинкской периферии не очень-то разумели, что система действовала лишь благодаря деликатной гибкости в Петербурге то одной стороны, то другой.

Суть проблемы и следует искать в политике, а не в юриспруденции. Наткнувшись в вопросе о воинской повинности на сопротивление финляндцев, препятствовавших с помощью соблюдения традиционных процедур прохождению законопроекта, Куропаткин и Бобриков свернули на линию открытой политики силы и, главное, заручились в этом одобрением Николая II, которым они манипулировали. Слово самодержца было законом до тех пор, пока он не изволил переменить настроение. Это относилось ко всей державе, в рамках которой представительный институт одной провинции не мог обладать правом принятия решений, идущих вразрез с общегосударственными интересами.

Финляндцы, однако же, были привычны к тому, что в основных делах и Петербург, и Хельсинки традиционно действовали «предусмотренным конституционными законами» образом. Теперь эта традиция, похоже, дала сбой. Прежде в Финляндии не обращали особого внимания на общегосударственные законы, поскольку они не требовали изменения государственного статуса Великого Княжества, речь в них шла о конкретных процедурах. Зато Февральский манифест рассматривался и финляндцами, и Бобриковым, и стоявшими за ним силами, как открывающий дорогу изменениям, причем не простым, а допускающим односторонний диктат и силовое давление. Куропаткин и Бобриков намеренно стремились к столкновению с Великим Княжеством. Коль скоро порядок принятия общегосударственных законов был установлен, ничто в принципе не мешало его применению не только в военных вопросах, но и в иных делах. Будучи основным изъявлением воли правительства, манифест одновременно таил в себе угрозу и содержал возможность обращения к жестким мерам. Для финляндцев он был устрашающей и одновременно раздражающей приметой политики Бобрикова. Основы автономного положения были в опасности.

Первую реакцию финляндцев на Февральский манифест можно назвать изумлением и потрясением. Ссылка Бобрикова на то, что государь пожаловал населению Великого Княжества особую монаршую милость и благосклонность, взяв на себя принятие решений по определению общегосударственных законов, не успокоила страсти. Наблюдавший происходящее вблизи граф Армфельт писал в Хельсинки: «То, что они называют милостью, я называю ужасным произволом, беззаконием и ареной беспрепятственных интриг. Чему мы можем больше доверять?»

Николай II в своем дневнике не счел Февральский манифест достойным даже упоминания. Для него главным событием дня было не подписание манифеста, а прибытие новой няни-англичанки для монарших дочерей, маленьких Великих Княжен. Остались не отмеченными в дневнике и попытки финляндцев весной 1899 года добиться изменений, в том числе и Большая петиция.

6 (18) февраля 1899 года сенат большинством голосов решил опубликовать манифест в Финляндии. В меньшинстве остались те, кто противился публикации. Бобриков комментировал в письме к Куропаткину: «Заявление меньшинства отчасти справедливо в том отношении, что, действительно, следуя новому закону, Великое Княжество можно исподволь и незаметно обратить в губернию, с чем однако же я в видах успокоения сенаторов был не совсем согласен».

Публикуя манифест, сенат все же одновременно решил послать царю объяснительную записку, содержащую как просьбу, чтобы император заявил, что он не имел в виду зажима конституционных прав Финляндии, так и предложение дать сессии сейма рассмотреть новый законопроект в порядке, установленном конституционными законами. С этой объяснительной запиской к императору была отправлена сенатская делегация под руководством вице-председателя сената Тудера. В Петербург с соответствующей целью отправились также и председатели всех сословий Финляндии. В частном письме к Куропаткину Бобриков охарактеризовал эту ситуацию так: «Наш здешний храбрый сенат, решившись на обнародование Высочайшего манифеста, осмелился составить особый протокол, выразив в нем, хотя и в сравнительно приличных выражениях, протест против нового порядка проведения общегосударственных законов». Зато выражения в финляндской прессе были, по мнению Бобрикова, нетерпимы, и девять из каждых десяти финляндских газет следовало бы закрыть. «Полагаю, что наступает кризис, выдержать который повелевают нам честь, совесть и любовь к России. Теперь нужны твердость в решении, в силу действия которой я верю всем своим существом... Манифест 3 февраля попал в самое больное место и поэтому расшевелил муравейник».

Бобриков упоминает, что написал об инициативе сената прямо государю. Было бы лучше всего, если бы финляндцам не пожаловали аудиенции, а на их объяснительную записку запросили бы отзыв комиссии Великого князя Михаила Николаевича, которая готовила и Февральский манифест. Во всяком случае было важным, чтобы министру статс-секретарю не удалось организовать финляндцам доступ к государю для беседы без присутствия при этом генерал-губернатора. До тех пор, пока не поступит приказа прибыть в Петербург, Бобриков, выказывая хладнокровие, хотел оставаться в Хельсинки. Однако посреди этого испытания пожилой человек стал выказывать признаки стресса, он пожаловался на то, что председатели сословий обратились к Прокопе помимо него, «чего в период чрезвычайного сейма отнюдь не смели делать», что читать и писать требуется много, а между тем он один «и к тому же, как назло, с насморком».

Однако обеспокоенность Бобрикова была напрасной. Государь поинтересовался у добивавшегося разговора с ним Прокопе о чем пойдет речь, и министр статс-секретарь прочел ему вслух прошение сената. Его Величество особенно обидел намек на нарушение клятвы. Как писал в воспоминаниях Прокопе, царь со слезами на глазах и дрожащим голосом твердил: «Вы видите, в каком я положении... Великолепно помню, что я обещал. Крайне изумлен, что могли подумать, будто я нарушил слово... скажите им (посланцам сената и сословий — Т.П.), что я их не приму, пусть отправляются домой заниматься своими делами». Не ухватившись за возможность продолжить беседу с царем, временно исправляющий должность министра статс-секретаря умолк. Император же не передал заявление сената на рассмотрение комиссии Великого князя Михаила Николаевича, а ничтоже сумняшеся просто оставил его без внимания. В тот же день, 11 (23). 2. 1899, Николай II собственноручно начертал на русскоязычном тексте сенатского документа, обнаруженном в архиве Куропаткина: «К всему этому я был приготовлен. В приеме финляндцев я отказал через Прокопе. Я уже предупредил Бобрикова. Его присутствия теперь не нужно». Его Величество снабдил сенатский документ также пометками на полях, из которых, пожалуй, самая интересная относится к констатации сенатом того, что пределы общегосударственного законодательства никак не были превышены, что это могло распространиться на какую угодно область законодательства. Тут Николай II и сделал пометку: «Это правда».

Решение, принятое императором, означало победу Бобрикова. «К великому моему личному успокоению и в интересах русского дела Государь Император не принял представителей Сейма и Сената, возвратившихся с большими носами. Что будут делать местные воротилы— время покажет». Надежности ради и упреждая возможные волнения, Бобриков велел держать гарнизон Хельсинки в готовности выступить по тревоге. «Не хочу еще верить, чтобы финны долго продолжали свою нелепую борьбу, которая, конечно, приведет к утрате навсегда даже и намека на их независимое положение... Оказывается теперь, что финляндцы в душе лелеяли мысль о возможности оказывать преобладающее влияние на общегосударственное законодательство. Они поныне были уверены, что Сейм их выше Государственного совета Империи. При таких убеждениях финляндцы могли бы раскрыть нам свои карты в минуту наших тяжких испытаний и прямо примкнуть к врагам России. Теперь мы имеем дело с врагом явным, чем, конечно, воспользуемся не в ущерб кровным интересам родины».

Оптимизм генерал-губернатора был все же слишком велик. Ему пришлось рассказывать императору и Куропаткину о происходящих в стране отдельных выступлениях. К памятнику Александра II возлагали цветы, женщины носили траурную одежду, распространялись «бессмысленные слухи» и продолжалось тайное изготовление петиций подданных, молящихся об отмене манифеста. «Затеям этим я не придаю серьезного значения и полагаю, что они постепенно прекратятся сами, так как народ навстречу не идет». Однако озабоченность Бобрикова вызывали жандармские рапорты, согласно которым продолжался сбор подписей не только в Хельсинки, но и в других местах, например, в Хямеэнлинна и Выборгской губернии. Бобриков жаловался императору на нежелание местных чиновников принимать меры, направленные на то, чтобы воспрепятствовать этим козням. И даже наоборот, прокуратор сената подчеркнул генерал-губернатору, что в этой стране путь просить милости государя был с древности открыт для каждого. Бобрикову пока пришлось удовольствоваться этим. «Как утопающий хватается за соломинку, так и финляндцы теперь, чувствуя неизбежность обращения из государства в провинцию, прибегают к исключительным мерам... В данных условиях мне приходится терпеливо выжидать завершения подготовляемого документа и, затем, как он попадет ко мне в руки, выразить по изложенным обстоятельствам свое заключение». Окраина действительно нуждалась в новом воспитании, начиная со школы. Уход Ю.С.Юрье-Коскинена в отставку из сената был, по сообщенному императору разумению Бобрикова, сугубо позитивным событием. Глава церковной экспедиции (так в сенате назывались отделы) нисколько не трудился изучить русский язык и не очень-то понимал интересы России.

Известие о готовящейся финляндцами петиции достигло Петербурга и по иным каналам. 27 февраля (11 марта) 1899 года мельник Матти Варвас из волости Ряйсяля и бывший крестьянин-землевладелец Иван (Юхо) Меронен из Каукола оставили в канцелярии Куропаткина брошюру «Сперва прочитай — потом решай». По их рассказу, Ряйсяляский капеллан, пастор Реландер после богослужения подбивал находившихся в церкви подписать антиправительственную петицию, которая затем будет доставлена в Хельсинки. Это была «господская» интрига с целью выяснить, сколько человек готово участвовать в возможном вооруженном восстании против России, которое, видимо, поддержит Англия. Хотя Куропаткин и не хотел придавать словам Варваса и Меронена «особого значения», он все же переслал их сообщение Бобрикову для возможного принятия мер. Когда генерал-губернатор обратился по этому поводу в сенат, разобраться и доложить было поручено молодому секретарю-протоколисту гражданской экспедиции К.Ю.Стольбергу (будущему первому президенту независимой Финляндской республики). После произведенного им расследования выяснилось, что оба доносчика являются «много раз наказанными преступниками, слова которых не заслуживают никакого доверия». С точки зрения Бобрикова, ситуацию не улучшило и объяснение, что оставленная Куропаткину брошюра была опубликована еще в 1898 году в защиту трезвости.

Некий Юхо Коскела откуда-то из Сейнайоки приезжал в Хельсинки к генерал-губернатору рассказать, что петиция выражает настроения лишь шведоязычной бюрократии, а не коренного народа, который ставил свои подписи просто по глупости. И Бобриков убеждал Куропаткина, что финский народ против основанной на интригах шведов затеи с петицией. Но из-за отсутствия достаточных полномочий «высший начальник окраины» не может предпринять достаточно эффективных контрдействий. «Была бы у меня власть, как у Варшавского генерал-губернатора!» — восклицал он. Куропаткин был того же мнения. Особенно желательным было, чтобы генерал-губернатор получил хотя бы на три года полномочия высылать из страны. Куропаткин вспоминал, что говорил об этом Бобрикову еще до его назначения. Самым важным было проявлять твердость, строгость и целенаправленность, гибельными были колебания и сомнения как на месте, так и в Петербурге.

Обнаружившийся размах Большой петиции был для Бобрикова удручающим сюрпризом. В разных частях страны за короткое время было собрано более полумиллиона подписей под петицией, которую повезла в Петербург делегация численностью в пятьсот человек. За всем этим должна была быть хорошо спланированная тайная организация. Высший начальник окраины узнал обо всем лишь 3 (15) марта 1899 г., уже после отправления из Хельсинки скорого петербургского поезда с делегацией, которую он в переписке упрямо называет «толпой», хотя собралась она в Хельсинки уже двумя сутками раньше. Первым делом Бобриков попытался воспрепятствовать прибытию делегации в столицу империи и сразу же вернуть ее в Финляндию. Однако Кастен де Понт, губернатор Уусимаа, сославшись на определенные законом обязанности и права, отказался посылать телеграмму подобного содержания Петербургскому градоначальнику генералу Клейгельсу. В поездке делегации не было ничего незаконного, и все ее участники имели при себе полагающиеся в таком случае паспорта. Разгневанному Бобрикову пришлось удовольствоваться тем, что де Понт послал лишь нейтральное уведомление о выезде делегации из Хельсинки. Губернатор добавил еще в своей телеграмме упоминание, что финляндцы прибудут совещаться с исполняющим обязанности министра статс-секретаря Прокопе. Препятствовать этому Петербург не мог, делегация прибыла в столицу империи и Бобриков оказался бессилен сделать что-либо.

На следующий день, 4 (16) марта 1899, сенату пришлось выслушать упрек в том, что он допустил тайный заговор и пренебрег своей обязанностью призвать участников его к законной ответственности. Выезд произошел без разрешения генерал-губернатора, и даже не было известно, кто именно поехал в Петербург. Будучи уверенными, что Бобриков разрешения на поездку делегации не даст, пять ее оставшихся в Хельсинки членов (земледельцы Юхо Брусила, Юхо Ялканен, Юхо Тарванен и Юхана Сильвасти, а также торговец К.А.Снеллман) пришли сообщить о случившемся лишь 4 (16) марта, когда вся остальная делегация уже прибыла в Петербург. Разумеется, генерал-губернатор, не скрывая своего негодования, счел в такой ситуации за лучшее признать, что пожаловать возможную аудиенцию зависит от «святой воли» Его Императорского Величества. Придерживаясь выработанной линии, Бобриков охарактеризовал императору приходивших к нему представителей делегации «мужланами», которые с помощью мошенничества и лжи добились подписания петиции. Так, по мнению генерал-губернатора, обстояло дело со многими участвовавшими в затее людьми из народа, о чем свидетельствовало и письмо «верноподданного крестьянина» Юхо Коскела, копию которого Бобриков при этом отослал императору. После того, как масштабы петиции показали необоснованность утверждений генерал-губернатора, что народ поддерживает Февральский манифест, ему не оставалось ничего другого, как объявить произошедшее результатом «преступного подстрекательства».

В Петербурге временно исполняющий обязанности министра статс-секретаря Прокопе считал, что он не может прямо просить императора о приеме делегации, поскольку, согласно рескрипта 1826 года о делегациях, на это требовалось разрешение генерал-губернатора. На телеграфный запрос, посланный в Хельсинки Бобрикову, пришел, естественно, отрицательный ответ. Российский министр внутренних дел И.Л.Горемыкин также был озабочен. Атмосферу в столице омрачали неуверенность и напряженность, вызванные возникшими в феврале 1899 года серьезными волнениями студентов. И посреди всего этого с окраины прибыла какая-то непонятная группа в несколько сот человек. Какие дополнительные заботы она может вызвать? Бобриков направил министру внутренних дел сообщение о пустившейся в путь без надлежащего разрешения, тайком и незаконно толпе, которую следовало как можно скорее вернуть обратно на родину, после чего соответствующим лицам можно будет официальным путем через губернаторов и генерал-губернатора подать свое прошение для передачи императору. Показательно, что на просьбу Прокопе министру внутренних дел от имени делегации разрешить провести в церкви финского прихода в Петербурге богослужение, разрешение было пожаловано, но при условии, что мероприятие ограничится только молебном. Не могло быть и речи о произнесении каких-либо политических речей. Услыхав об условиях, вся делегация добровольно отказалась от проведения «молебствия».

Узнав о точке зрения Бобрикова, Прокопе, не представив просьбы об аудиенции, ограничился лишь письменной информацией императору о прибытии финляндской делегации, доставившей петицию, подписанную более чем полумиллионом граждан Финляндии, и об отношении к этому генерал-губернатора. В тот же вечер — 5 (17) марта — Прокопе получил письменный ответ Николая II. Император отметил, что уже был извещен ранее (через Бобрикова и Горемыкина — Т.П.) о сборе подписей и посылке делегации. «Объявите участникам этой делегации в 500 чел., что я их, разумеется, не приму, хотя и не сердит на них, потому что они не виноваты. Они должны возвратиться по домам и затем уже могут подать свои прошения губернаторам, которые представят их ген.-губернатору, а он, наконец, перешлет их ходатайства вам для доклада мне, если они признаны будут уважительными. Всю вину я всецело возлагаю на сенат...». Укоряя знакомыми из докладов Бобрикова словами сенат, Николай призывал Прокопе объяснить делегации содержание своего письма и уговорить ходатаев спокойно вернуться домой.

Прокопе исполнил приказ на следующий день, информировав представителей делегации на встрече, устроенной в помещении статс-секретариата. Затем член делегации Эуген Вольф произнес ставшую впоследствии знаменитой исполненную патриотического негодования ответную речь. «Стало быть, это и все утешение, которое нам следует везти домой соотечественникам, охваченным большой тревогой. Это и есть ответ, который Милостивый Государь наш соизволил дать на наше покорнейшее заявление... Скажите Его Величеству, что мы не несведущи относительно наших прав... Спросите Его Величество, достаточно ли он богат, чтобы пренебрегать любовью народа... Мы не бунтовщики, но не заслуживали бы наших свободных учреждений, если бы мы открыто и без боязни, верноподданно, но уверенно не возразили бы против всякого оскорбления наших конституционных законов...». Это выступление стоило оратору, вице-консулу Великобритании в Выборге, его должности. По просьбе Бобрикова, разгневанного речью «негодяя Вольфа», министр иностранных дел Муравьев предложил британскому правительству сменить вице-консула в Выборге, на что Лондон, естественно, согласился.

Граф Армфельт, наблюдавший происходившее вблизи, считал, что прием, оказанный делегации в Петербурге, был ошибкой, нанесшей вред интересам царского правительства. Делегация состояла в большинстве своем из традиционно верных власти, привыкших почитать ее финляндцев. Если бы император принял их, например, в каком-нибудь из огромных залов Зимнего дворца, среди ослепительного блеска двора и обратил бы к визитерам несколько примирительных и «сердечных, простых слов» о неизменной доброй воле монарха по отношению к финляндским подданным и т.д. — такая речь смогла бы оставить свой след по меньшей мере в части делегации. «К счастью, представители властвующей системы явно не разумели мудрости такой дипломатии для успеха своих контрмер». Вместо этого обиженно-отрицательный ответ Николая II с присовокуплением того, что он не сердится, вызвал скорее презрение и сплотил финляндцев в единый фронт, который был готов продолжать борьбу за попранные права.

С виду победу вроде бы одержал Бобриков. Он не мог быть уверенным заранее в решении, которое примет император; ведь во вверенной ему стране, в тайне от высшего ее начальника, возникло и развилось широкоохватное, смахивающее на бунт народное движение, которое, пожалуй, могло дать повод думать, что генерал-губернатор не справляется со своими обязанностями. Решение Николая II не принимать большую делегацию вызвало у Бобрикова чувство облегчения, которое было существенно подкреплено посланным генерал-губернатору личным доверительным и благосклонным заверением царя: «Откровенно признаюсь Вам в том, что я постоянно благодарю Бога, направившего мой взор на Вас. Действительно в Вас я получил неоценимого помощника, крайне знающего, усердного, настойчивого, хладнокровного во всех своих действиях. Не имей я Вас в Финляндии, едва ли я справился бы с нынешними сложными делами. Говорю Вам это прямо, потому что таково мое глубокое убеждение. Получили мы с Вами наследство в виде уродливого, криво выросшего дома — и вот выпала на нас тяжелая работа — перестроить это здание или, скорее, флигель его, для чего, очевидно, нужно решить вопрос: не рухнет ли он (флигель) при перестройке? Мне думается, что нет, не рухнет, лишь бы были применены правильные способы по замене некоторых устаревших частей новыми и по укреплению всех основ надежным образом». Виновным в возникшем беспокойстве и шуме в связи с петицией протеста был только лишь сенат. Тем «радостнее» воспринял Его Величество, личное мнение «доброго фермера Коскела». Не мешало бы подумать о награждении его медалью. Следовало бы также расширить полномочия губернаторов и генерал-губернатора за счет прав сената, а также усилить жандармский и полицейский надзор. Ко всему этому император сделал весьма интересное добавление: «Благополучно разрешив эти дела и покончив с военным законом, мне кажется, нам можно будет удовлетвориться достигнутым результатом: Финляндия будет достаточно закреплена за Россией». Если целью царя было деликатно притормозить, то попытка не удалась. Проведение в жизнь им самим одобренных программ Бобрикова (следующую из них рассмотрим в дальнейшем) едва только началось. Попытку притормозить, если она и была, также ослабляло общее уверение, завершающее письмо: «Помните, что во мне вы всегда найдете полную поддержку и защиту, ибо за мной — вся Россия».

Ободренный императорской поддержкой с тыла, Бобриков принялся усердно действовать, чтобы раскрыть «заговор», лежащий в основе затеи с петицией и собиранием подписей под ней, а связанные с этим собрания отнести к разряду преступных. Однако нажим на сенат, который и императором был признан виновным, оказался неэффективным. «Финляндское правительство» подчеркнуло, что в стране действует свобода собраний. В составленном К.Ю.Стольбергом ответе сената подчеркивалось, что в Финляндии, наряду с законами, источником права служат существующие в стране обычаи. Обращение к монарху является исконным институтом, через который отдельные граждане или даже весь народ в целом имел возможность выразить свои заботы и надежды. Постановление 1826 года определило особый путь, которым можно обратиться к государю, но оно не исключило возможностей обратиться к нему и иным образом, поэтому дело не дает оснований для принятия дополнительных мер. Несмотря на неоднократные попытки Бобрикова, сенат стоял на своем. Безрезультатным было и обращение генерал-губернатора с разрешения императора прямо к губернаторам с циркуляром, содержавшем требование усиленных мер для предотвращения «общественных беспорядков», подобных Большой петиции.

Для большей убедительности Бобриков представил Николаю II на рассмотрение проект указа, по которому проведение собраний и сбор подписей под петициями запрещались бы без заранее полученного разрешения. Однако, побеседовав с Прокопе, царь все же отказался от этой затеи. С точки зрения императора, о которой он сообщил Бобрикову, это не имело большого значения. «Лучше, мне кажется, пока мы их (финляндцев — Т.П.) не забрали окончательно в руки, дать им потешиться пустяками, наподобие маленьких детей». Зато Николай одобрил составленную Бобриковым декларацию о нужности Февральского манифеста для Финляндии, законы которой он, мол, не нарушил. Поскольку сенат отказался от сотрудничества с генерал-губернатором этом деле, он принялся сам рассылать декларацию местным властям, и ему пришлось долго конфликтовать с ними, в частности, с магистратами Хельсинки и Таммисаари.

Присланные Бобрикову позже губернаторами и комитетом Большой петиции объяснения о зарождении идеи Большой петиции и практических мерах по ее осуществлению генерал-губернатора не удовлетворили. Он считал, что объяснения слишком прямолинейны, чтобы быть правдой. Наряду с политикой вопрос был в отличающихся одно от другого понятиях права. Исходя из принципов самодержавия, Бобриков считал, что все неупомянутое в законе как разрешенное — запрещается, а трактовка сената была иной. Бобриков писал: «По местным законам такое деяние не наказуемо, так как каждый гражданин Финляндии может свободно выражать свои желания. Такое заявление я признал дерзостью». Учитывая, к каким кругам общества принадлежал генерал-губернатор и его жизненные позиции, можно понять, почему мысль о праве народа на собственную инициативу, не говоря уже об «обсуждении» действий правительства, была для него совершенно неприемлемой.

Хотя в докладах, направленных Николаю II и Куропаткину, Бобриков постоянно подчеркивает свое «хладнокровие», его нервы, которым еще в молодости достались сильные потрясения, подверглись в 1899 году тяжелому испытанию. «Чтобы дерзость эта могла дорасти до таких ужасных пределов — ни один из русских людей не смел даже мечтать. Всему вина сейма и сената. Это они истинные коноводы всего движения, с которыми будем разделываться, по заслугам каждого, впоследствии. Опираюсь твердо на здравый смысл и до некоторой степени даже на закон». Доверия к местным чиновникам не было. Полиция избегала служить интересам России и даже, наоборот, участвовала в собирании подписей под петициями. Поэтому требовались на помощь подкрепления: жандармы и казаки. Бобриков писал, что фанатичные революционеры легко распознаваемы. К таковым принадлежит и барон Р.А.Вреде. Более трудными являются личности, ведущие двойную игру. «Меня бесит нахальство Тудера, носящего почетный титул шталмейстера, чего я переварить не могу. Он ведь осмелился встать во главу сенатской депутации и как бы требует от Государя отчета в издании Высочайшего манифеста... Двуличная деятельность его с перевесом в сторону финляндцев — слишком явна... Меня здесь окружающие местные лица все больше подлецы и изменники... Здесь наряду с правительством действуют, под охраной странных законов, темные силы, проникнуть в организацию которых пока мне еще не удалось... Ни на минуту не сомневаюсь, что применение твердой системы должно постепенно привести к победе. Государственные дела такой важности, как мирное завоевание Финляндии, требуют немалого срока. Бог даст, на мою долю с Вами (Куропаткиным — Т.П.) придется заложить фундамент и, конечно, прочный... Благодарение Богу, Его Величество, видимо, в своем решении непоколебим».

В качестве наиболее действенного средства Бобриков называет Куропаткину объявление в Финляндии хотя бы на год положение усиленной охраны, вводившееся уже временами в разных районах России. Это произвело бы мощное впечатление. «Верьте мне, чухны трусливы, и все агитаторы поспешат сами покинуть страну. К тому же мне достанет характера не только, чтобы выслать подлецов, но и их повесить... Нам надо мириться с тем грустным фактом, что среди финляндцев у нас нет искренних друзей. Находящиеся в Империи служат из личных интересов, и здесь, у них на родине в отношении Святой Руси — все подлецы». Бобриков также отмечал, что, к счастью (для него), партийные разногласия между чухонцами делают возможным разгром их отдельными группами.

Газетные публикации также подвергали нервы генерал-губернатора испытанию. В отношении финляндского печатного слова он принял позднее контрольные меры. Все же проблемы не ограничивались рамками Великого Княжества. Уже в декабре 1898 года орган российских либералов «Вестник Европы» опубликовал убийственную рецензию Лео Мехелина на книгу Еленева. В связи с этим по просьбе разъяренного Бобрикова министр внутренних дел Горемыкин сделал «Вестнику Европы» официальное, уже второе предупреждение. Поскольку третье предупреждение повлекло бы за собой закрытие газеты, ее главный редактор Стасюлевич в дальнейшем, в течение всего периода генерал-губернаторства Бобрикова соблюдал в обращении к Финляндскому вопросу особую осторожность, опасаясь «чувствительных» тем.

Консервативная пресса, естественно, поддерживала Бобрикова, в распоряжении которого, кроме того, был в качестве непосредственного рупора верный П.И.Мессарош. Вновь убедившись в начале 1899 года в патриотичности Николая Ивановича, Петр Ипполитович опять безоговорочно предоставил свое перо в его распоряжение. Этому сопутствовало указание Грингмута «согласовывать корреспонденции в «Московские ведомости» с пожеланиями и указаниями Бобрикова». В течение весны 1899 года Мессарош нередко подчеркивал, обращаясь к Грингмуту, что пишет все время полностью согласно указаниям Николая Ивановича. Испытывая неподдельное удовольствие, корреспондент рапортовал главному редактору, что Бобриков представил его архиепископу Антонию, сказав: «Вот известный бич финляндских сепаратистов».

Определение это было в той мере пророческим, что личность корреспондента действительно стала известна финнам в марте 1899 года. Последствием этого был тотальный бойкот, которому подвергли незадачливого журналиста. Его то и дело выгоняли из гостиниц и ресторанов, преследовали на улицах и т.д. Бобрикову в конце концов пришлось поместить своего подопечного в казарму российской армии, где тот чувствовал себя в безопасности. Хотя Мессарош и продолжал корреспондентскую деятельность до конца года, но его пригодность в глазах власть предержащих стала уменьшаться. «Мавр сделал свое дело». Положения Мессароша не улучшила и критика раздосадованным корреспондентом генерал-губернатора. Ибо критиковал он его за «слишком мягкие» действия. Корреспонденции Мессароша все чаще оставались в ящике письменного стола Грингмута. В начале 1900 года полностью «погоревший» Мессарош покинул Финляндию и умер спустя несколько месяцев. С тех пор «Московским ведомостям» помогал, соблюдая указания Бобрикова, помощник старшего адъютанта военного округа капитан П.А.Ниве. Досаду высшего начальника окраины вызывали и публикации в зарубежной прессе, «подстрекаемой финляндцами». Например, в архиве Куропаткина сохранились многочисленные вырезки из иностранных газет, снабженные ядовитыми комментариями, сделанными мелким бобриковским почерком.

Сообщения, посылавшиеся в Петербург весной 1899 года генерал-губернатором, давали там основание тревожиться за его выносливость. Куропаткин писал: «Боюсь, что Вы слишком много работаете, слишком много собственноручно пишете... Будьте сильны, здоровы, бодры; не утомляйте себя, не волнуйтесь без крайности. Берегите силы. Труднейшее еще ждет впереди. Не нервничайте из-за всяких глупостей, сочиняемых иностранными газетами... Граф Ноститц говорил мне, что вы напрасно изводите себя». Император тоже призывал генерал-губернатора подумать о здоровье и делать «иногда передышки», а Победоносцев считал, что Бобрикову следовало бы выказывать терпение и больше обращать внимания на разницу между важными и второстепенными делами. Позднее и статс-секретарь фон Плеве выразил с оговорками свое мнение о хлопотах Бобрикова. Если дела требуют принятия мер, следует действовать, а не только рассылать циркуляры, создавая тем лишь неверное представление о целенаправленности властей. Два года спустя сенатору Неовиусу довелось наблюдать, как его собеседник, генерал-губернатор, совершенно потерявший от «упрямства» выдержку, стал пинать ногой печь, находившуюся в углу его рабочего кабинета.

Со своей стороны, Бобриков уверял в собственной выносливости. Правда, «мерзостей» была «масса», и порой «русское сердце» не желало терпеть «финляндской неурядицы». Писанины было действительно много, но это было неизбежно, чтобы не выпускать дело из своих рук. К тому же частенько легче было написать самому, чем поручить это другому — не говоря уже о коварных финляндцах. О том, чтобы придерживаться совета уважаемого Константина Петровича (Победоносцева), нечего было и думать, поскольку, с точки зрения последовательной политики, в Финляндии второстепенных дел не было. Осторожность, конечно, следовало соблюдать. Разъяренность финляндцев показывала, как считал Бобриков, что он на верном пути и действует лишь «чисто в интересах России и центра», но не окраины.

В мае 1899 года, будучи в Петербурге на званном обеде, Бобриков все же не смог скрыть от друзей своей озабоченности. В штабе военного округа он привык в течении двадцати лет приказывать, а теперь финляндцы у него под носом делают что хотят. Их можно усмирить, вероятно, лишь кровопролитием. Присутствовавшему на том же обеде атаману уральских казаков Ставровскому Бобриков польстил, заметив, что одна сотня уральских казаков покончила бы с финляндцами, в то время как донских казаков потребовалось бы четыре сотни. Скорее всего, прибегать к помощи вооруженных сил все же не потребовалось бы. Финское мужичье не последует за господами, к тому же введение в Хельсинки дополнительных русских войск (одного батальона) и строительство многих временных казарм произвело «оздоровляющее» влияние.

С другой стороны, после неудачи с Большой петицией внешне казалось, что Финляндия успокаивается. Согласно пожеланию императора, документы петиции были переданы через губернаторов дальше генерал-губернатору, где они пока что и оставались. Бобриков с удовольствием на этом и остановился бы. Но тогда следовало все же быть готовым к тому, что «глупые финляндцы» будут утверждать, что генерал-губернатор портит отношения между государем и его подданными. Истинной причиной проволочки была сильно заинтересовавшая Бобрикова так называемая Кююрёляская петиция. В этой русской деревне на Карельском перешейке Февральский манифест приветствовался жителями с удовлетворением, заверение в лояльности подписало всего семь человек. Бобриков потребовал от Прокопе, чтобы выражение мнения кююрёлясцев было доложено Его Величеству до представления Большой петиции. (Под которой подписалась почти четвертая часть всего тогдашнего 2,5-миллионного населения Финляндии. И это при том, что «кресты» неграмотных не принимались.) Прокопе требование Бобрикова выполнил. Кююрёлясцам Николай II просил передать особую монаршую благодарность, но на докладе, представлявшем Большую петицию, сделал 5 (17) июня 1899 года пометку: «Адрес оставляю без последствий. Ходатайство нахожу неуместным, так как манифест 3 февраля касается общегосударственного, а не местного законодательства».

Нервы рассерженного публикациями иностранных газет Бобрикова успокоила неудача составленного по инициативе финляндцев так называемого международного культурного адреса летом 1899 года, во время отдыха генерал-губернатора. Император отказался принять доставившую это обращение делегацию, которую возглавлял бывший министр юстиции Франции Л.Трарие. Доброжелательная к финляндцам вдовствующая императрица Мария Федоровна позднее охарактеризовала Лео Мехелину эту затею как «досадную». «Были (явно имелся в виду император — Т.П.) очень огорчены этим вмешательством в наши внутренние дела».

В неудаче искреннего, пышущего наивным идеализмом предприятия на рубеже столетий главным было то, что ни одна из иностранных держав не сочла отвечающим своим интересам оказать ему официальную поддержку. Повсюду финляндский вопрос рассматривали как внутреннюю проблему России, в которую невозможно и даже нет причины вмешиваться. Посол Франции в Петербурге маркиз де Монтебелло признал, что Февральский манифест, прекративший относительную независимость финляндцев, означал своего рода государственный переворот. Но, с другой стороны, финляндцы и сами совершили глупость, громко крича о своих правах и сепаратизме, чем дали оружие в руки российских противников особого положения Финляндии. Вопрос о правах был напрасен. «У страны с населением в 3 миллиона нет иных прав, кроме тех, которые согласилась предоставить ей страна с населением в 120 миллионов». Искусно ли поступили в таком случае, издав манифест? «По правде говоря — нет. Ибо меньшая сторона настолько меньше, что не могла повредить большей». Монтебелло добавил, безусловно, не слишком последовательно, что России не должно быть безразлично, расположена ли вблизи ее столицы другая Польша, более бедная и малонаселенная, но и более упрямая и закаленная, чем настоящая Польша. Военный министр Куропаткин был иного мнения. Он признался французскому дипломату в своей надежде, что финляндцы совершат что-нибудь необдуманное, после чего развитие событий можно было бы ускорить. «Жесты, сопровождавшие его интонации и слова, не оставляли неясности относительно его мысли».

Германский посол в Петербурге Радолин считал, что высокое положение Куропаткина в качестве военного министра «ударило ему в голову». В связи с Февральским манифестом вопрос был во временной мере, с помощью которой пытались преодолеть сопротивление в деле воинской повинности. Одновременно, конечно же, открыли также и путь для введения единообразия в качестве дальней цели. «С внешнеполитической точки зрения, особенно важно то обстоятельство, что император Николай позволил склонить себя к насильственным мерам, на что не шел Александр III, несмотря на его явные русификационные тенденции».

Такого же мнения о Февральском манифесте были и в посольстве Австро-Венгрии.

Ситуация, возникшая в связи с Февральским манифестом, коснулась и Англии, потому что в знак протеста против отставки вице-консула в Выборге Эугена Вольфа все британские вице-консулы — финны, за исключением одного, оставили в 1899 году свои места вакантными. Хотя, с точки зрения Форейн Офис, дело считалось незначительным, все же сочли на следующий год необходимым учредить в Хельсинки штатную должность консула, чтобы залатать дыры, оставленные вышедшими в отставку вице-консулами. На должность консула был назначен Чарльз Кук, исполнявший ранее в Великом Княжестве обязанности вице-консула. Захолустье, подобное Хельсинки, сочли подходящим для слывшего малоспособным старого служаки Кука, который несмотря на многочисленные попытки так и не смог сдать обычные экзамены для занятия должности консула. Вообще британцы считали разницу в соотношении сил империи и Великого Княжества столь большой, что «Финляндский вопрос» должен был бы решиться весьма быстро.

Посольство Соединенных Штатов в Петербурге, сосредоточившее свою деятельность почти только на торговых и консульских делах, тоже обратило внимание на Февральский манифест в единственном за время генерал-губернаторства Бобрикова донесении, касавшемся Финляндии. Американский временный поверенный в делах Герберт Пирс полагал, что произошедшая в Великом Княжестве смена направления существенно увеличит эмиграцию финляндцев в США.

За происходящим в Финляндии наиболее внимательно следили, естественно, в соседней стране — Швеции. Посол в Петербурге Рейтершельд был особенно озабочен «неосторожными», касавшимися Финляндии публикациями газет на родине, ибо это шло во вред не только Финляндии, но и прежде всего шведско-российским отношениям. Россия совершила большую ошибку, отвратив от себя «государственным переворотом» самую верноподданную окраинную провинцию. Но Швеция не могла сделать ничего другого, как с тяжелым сердцем предоставить своих братьев по крови их судьбе, надеясь, что общественное мнение дома, в Швеции, останется спокойным и не ввергнет родину в конфликт с Россией.

Однако сильная реакция прессы королевства, принявшей почти единогласно сторону Финляндии, не облегчила положения правительства. В то же время боязнь экспансии России сблизила конфликтовавших между собой Швецию и Норвегию. Отметив эти обстоятельства, российское посольство в Швеции смогло все же с удовольствием констатировать, что правительство страны пребывания старательно воздерживалось от выражения официальной позиции. В свою очередь шведское посольство в Петербурге последовательно стремилось держаться в стороне от финляндской проблемы и избегать — насколько было возможно — бесед на эту тему. Строгая политика невмешательства составляла линию правительства в Стокгольме, как и правительств других стран, однако же Министерство иностранных дел России не было в этом полностью уверено, не говоря уже о нервничавшем в Хельсинки из-за газетных публикаций Бобрикове. Но по мере того, как проходили жаркие недели весны 1899 года, Финляндский вопрос постепенно отходил на задний план как в самой России, так и за рубежом.

Хотя проблематика Февральского манифеста вызвала интерес и привлекла к себе внимание прессы, чрезвычайная сессия сейма, подготавливавшая закон о воинской повинности, продолжала работу, не попадая в лучи «прожекторов» прессы. По поводу заседаний самой важной комиссии Бобрикову пришлось рапортовать Куропаткину о своем совершенном неведении относительно подробностей происходившего там. Судя по неопределенным слухам, можно было все же предполагать, что обсуждение явно проходило в духе сопротивления. Поэтому было бы важным в заключающей сессию сейма тронной речи дать виновникам «в рожу» и в ней же следовало специально и достаточно ясно констатировать, что Февральский манифест изменен не будет.

Достигшие ушей Бобрикова слухи относительно общей линии сейма соответствовали действительности. Сейм не удовлетворился отведенной ему ролью рецензента и даже не приступил к обсуждению представлений Военного министерства, считая их незаконными. Вместо этого был составлен совершенно новый, подготовленный в мае 1899 года проект представления. В нем, исходя из отдельных частей закона 1878 года, рассматривались направления русских инициатив. Так, например, теперь допускалось бы использование финляндских воинских частей для обороны всего государства даже и вне пределов Великого Княжества; была бы упразднена действующая система резерва, и в него зачислялись бы лишь люди, прошедшие действительную службу, а численность финской армии увеличилась бы с 5000 до 12000 человек, хотя в соответствии с российскими нормами она должна была бы составлять 20000 человек. Столь существенную разницу обосновывали ссылкой на бедность северного Великого Княжества.

Однако же в главном уступок сделано не было. О службе военнообязанных финляндцев в российских войсках как в Великом Княжестве, так и за его пределами, не могло быть и речи. По-прежнему российские офицеры не могли быть назначаемы на вакантные должности в финской армии. В крайнем случае сейм готов был отказаться от возможности финнов служить офицерами в русской армии. Сейм просил императора, если он по той или иной причине не одобрит данный ответ, дать сейму на рассмотрение новый законопроект в порядке, предусмотренном конституционными законами Финляндии.

Ответ сейма был готов 17 (29) мая 1899 года, т.е. лишь за день до торжественного закрытия сессии, к которому Бобриков подготовил состоящую всего из двух фраз тронную речь императора, ограничивающуюся лишь констатацией, что сессия завершилась. Планировавшийся «удар в рожу» произошел лишь 7 (29) июня в виде государева рескрипта, в котором отмечалось, что сессия сейма, например, на заключительном заседании при посредстве ее председателя непозволительно критиковала правительство, его действия и особенно Февральский манифест. Согласно упомянутого предписания, которое остается неколебимо в силе, работа чрезвычайной сессии сейма будет и в дальнейшем рассматриваться и приниматься во внимание при окончательном издании закона о воинской повинности. Так еще раз было подтверждено, что сейму Финляндии отводится роль лишь совещательного органа.