Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

ИМПЕРИЯ И ОКРАИНА

В конце XIX-начале XX века проявились признаки обострения международного положения. Шло становление политических силовых группировок великих держав, и по мере обострения между ними противоречий в интересах, диктуемых в первую очередь империалистическими стремлениями и экономической конкуренцией, кризисы в большой политике следовали один за другим. Фоном этому почти во всех развитых тогда странах был мощный национализм, который во многих случаях был близок шовинизму. Развитое до крайности чувство национального достоинства, а также недоверие к намерениям противной стороны часто затрудняли мирное решение кризисов, ибо повсюду были предрасположены видеть оскорбления своей нации или ее достоинства. Политическое напряжение сразу же отражалось в военной области нарастанием год от года гонки вооружений, что в свою очередь опять-таки усиливало политическое напряжение. Этот заколдованный круг был разорван, наконец, Первой мировой войной, начавшейся летом 1914 года.

В империалистическом состязании между великими державами Российская империя была одной из участниц. По своим устремлениям она не слишком отличалась от других. Наряду с внешнеполитическими экспансионистскими стремлениями у империализма имелась также внутриполитическая — оборотная сторона. Для достижения успеха в международной конкуренции государству следовало быть «единым» и крепким. В отношениях между государствами кризисоопасным мог стать сепаратизм окраинных территорий, поэтому его следовало подавлять. Стремление к этому России, как и других великих держав, служило одновременно установлению единообразия и большей эффективности управления, а также удовлетворяло шовинистические настроения, проявлявшиеся в кругах коренной нации государства. К тому же это давало возможность попытаться отвлечь внимание общества от других нерешенных внутренних проблем.

По образу правления царизм оставался самодержавием, от которого уже отказались в Западной Европе. Согласно официальной идеологии, Российское государство зародилось и развилось до своего могущества, опираясь на принципы самодержавия. Отказ от монархического начала привел бы раньше или позже к развалу государства и прекращению его существования. По мнению защитников системы, Богом данное самодержавие означало воплощение души, воли и разума народа России в одной человеческой личности. Автократия отечески и заботливо действовала на благо всему народу. Поскольку самодержец стоял над всеми партиями, сословиями и группами интересов, он тем самым являлся для трудящихся масс символом освобождения, гарантией справедливости и гармонического развития. В это должны были верить и национальные меньшинства России.

В действительности же вера в это к моменту смены столетий была уже сильно поколеблена не только в кругах нацменьшинств, но и во всем русском обществе. С развитием процесса индустриализации приспособление общества, структура которого становилась все более сложной, к абсолютистскому образу правления, выстроенному на традициях XVII века, оказалось непосильной задачей. Национализм завоевал место среди национальных меньшинств. И в самой России движение трудящихся пошло своим путем, а официальные представления о монархизме крестьян подрывались вспыхивавшими в сельской местности широкомасштабными волнениями. Поднимавшийся «средний класс» стремился участвовать в институтах власти. Из-за присущих порядку Николая II слабости координации и отсутствия последовательности недоверие росло и среди руководящей элиты.

В придачу к недостаткам властвующей системы страна не имела правительства в современном понимании этого слова. Министры были подчинены прямо императору, и отношения между ними осложнялись разногласиями и постоянной борьбой за власть. Наряду с «правительством», а временами даже оказываясь над ними, действовала состоявшая из фаворитов придворная камарилья, изменения в составе которой происходили часто. Ленин говорил, что тогда в России существовало два правительства: «официальное» — кабинет министров и «неофициальное» — придворная камарилья. Витте причисляет к ним еще третью силу, характеризуя государственную систему России на рубеже веков как «полицейско-дворцово-камарильный режим». Значение полиции становилось все более важным с начала 1890-х годов по мере нового подъема революционного движения. Возникавшие в промышленности забастовки и связанные с ними волнения, демонстрации студентов и особенно вспыхнувшие на Украине большие крестьянские восстания вызывали серьезную тревогу у правящей элиты. Как социал-демократическое, так и социал-революционное движение были на подъеме, стабилизировалась и либеральная оппозиционная группировка.

В ситуации, когда росли опасности для системы, отсутствие у правительства «линии» вызвало критику и со стороны консерваторов. Уже в ноябре 1896 года генеральша Богданович записала в своем дневнике: «Правда, здесь (в Петербурге — Т.П.) все как-будто распускается, министры думают только о том, чтобы подольше удержать свои портфели, грызутся между собой. И каковы эти министры? — Говорить не хочется».

Осенью 1898 года сам Победоносцев предупреждал императора о том, что, с его точки зрения, русское общество быстро изменяется. По мере проникновения в страну западноевропейского капитализма народ просыпается от вековой спячки. Собственность распределяется более неравномерно, чем прежде, и начинают спрашивать, почему надо терпеть привилегию очень немногих обогащаться и что это за правительство, которое позволяет происходить всему этому. Ситуация поставила перед царем и правительством совершенно новые проблемы, для решения которых старых, основанных исключительно на применении силы мер было недостаточно. Иначе говоря, уже и по мнению Победоносцева требовалась цельная программа действий, основанная на реалистической оценке положения. Но дать хотя бы наметки такой программы обер-прокурор Синода оказался не в состоянии, поскольку считал, что одновременно и принципы самодержавия, безусловно, должны неколебимо оставаться в силе.

Три года спустя, летом 1901 года, бывший статс-секретарь Половцов уже не сомневался, что царящий беспорядок долго продолжаться не может. Принципиальной, продуманной и твердо осуществляемой линии не было видно ни в чем. Все происходило по отдельности, случайно, направляемое когда какой влиятельной персоной или авантюристом. Молодой царь проявлял свою самодержавность спорадически, без предварительного обдумывания и связи с общим ходом дел. Авторитет правительства был утерян, и Половцов считал уже совершенно ясным, что избегать учреждения Совета министров более невозможно.

Неудовлетворенность правительством, вызывавшаяся различными причинами, распространилась вплоть до ближайшего окружения императора. В феврале 1899 года, в связи со студенческими демонстрациями, архиконсервативный дядя императора Великий князь Сергей Александрович, облегчая душу, писал младшему брату Павлу: «Скажу тебе прямо, что при таком шатком режиме сил нет служить, руки опускаются и теряешь всякую охоту и энергию. Какое это «самодержавие»?.. Друг мой, я в таком угнетенном состоянии, что сказать тебе не могу. Где сила, где воля? — Все к черту».

В воспоминаниях о годах, предшествовавших Русско-японской войне, Гурко констатирует, что правительство «висело в воздухе». У него не было точки опоры уже ни в чем. Правда, бюрократический аппарат, включая и полицию, продолжал привычным образом действовать, исполняя зачастую механически приказы и инструкции, поступавшие сверху. Однако доверие таяло по мере того, как многие в аппарате и даже в самом правительстве все чаще отказывались соглашаться с проводимой политикой. И с нарастанием трудностей у правительственного аппарата уже не было более внутренних сил. Политика министра внутренних дел фон Плеве, в которой уступки чередовались с угрозами, все чаще остававшимися невыполненными, напоминала повторяющиеся раскаты грома, за которыми, однако, не следовал дождь. По мнению Гурко, древнеримский принцип, которым руководствовался Александр III: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», был забыт. Правительство Николая II ненавидели, но его уже не боялись, и оппозиция поднимала голову все выше.

Вызванная Русско-японской войной вспышка патриотизма, сопровождаемая верноподданническими уверениями, была кратковременной и в дальней перспективе изменить положения не могла. Наоборот, вместе с военными неудачами внутреннее напряжение усиливалось. Весной 1904 года генерал Киреев в своем дневнике назвал фон Плеве, пытавшегося традиционными средствами сохранить систему, «последним козырем самодержавия». Еще до убийства фон Плеве, произошедшего в июле 1904 года, было уже видно, что козырь бит. Убежденный монархист, Киреев почти в отчаянии замечает: «Коренная наша беда в том состоит, что у наших русских врагов — конституционалистов и у социал-демократов программы есть, а у людей порядка, говорю о людях правительства, программы нет». В декабре 1904 года член династии Романовых Великий князь Константин Константинович доверил своему дневнику: «Революция как бы громче стучится в дверь».

Изучая политику русификации, американский исследователь Эдвард Таден, стараясь освободить понятие «русификация» от часто придаваемого ему эмоционального заряда, разделил явление на два вида: административную и культурную русификацию. Кроме того, еще одну совершенно отдельную группу составляют явления незапланированного, «самого по себе происходящего» обрусения. Административную русификацию проводили во второй половине XIX века в разных формах во всех окраинах России, но в Финляндии — с 1899 года. Несколько иначе обстояло дело с культурной русификацией, под которой Таден понимает распространение русской культуры, языка и православной веры среди иных народов и народностей. В этом результаты оставались сравнительно скромными, хотя в западных губерниях, например, в Прибалтийских провинциях начальную школу русифицировать удалось. Вопрос был опять же в присущем царизму противоречии между желаниями и возможностями. Как показал ведущий советский специалист П.А.Зайончковский, среди целей, поставленных перед собой Николаем II, была русификация инородческого населения. Ограниченность результатов вызвана не желанием царизма (т.е. Николая II, его советников и руководимого ими правительственного аппарата) сохранить культуры национальных меньшинств, а собственной слабостью и внутренними противоречиями системы, с одной стороны, и с другой — сопротивлением меньшинств, подвергшихся русификации, и той силой, с какой они оказались в состоянии развивать свои национальные культуры. В Финляндии, где исходный уровень единообразия, которого добивался царизм, был в 1899 году очень низок, до культурной русификации дело практически не дошло никогда.

Финляндский вопрос оказался в 1898-99 годах в сфере интересов находившегося тогда на вершине своей власти военного министра Куропаткина в связи с разработкой нового Устава о воинской повинности, основы которого было заложены еще при Александре III. Обособленное войско Великого Княжества было создано в обстановке благоприятной, с точки зрения Хельсинки, конъюнктуры и максимально ее используя. В исследовании, касающемся появления Устава 1878 года о воинской повинности, О. Сейткари считает окончательный результат пирровой победой финнов. Военное руководство империи (военный министр Милютин) было уже с самого начала недовольно системой, которую считали лишь временной. Основанные на несоразмерно легкой воинской повинности, по сравнению с повинностью в империи, финские войска ни в коем случае не могли из-за своей малочисленности быть достаточными для обороны территории Великого Княжества. Их главной задачей, на взгляд Петербурга, было служить экспонентом финского национализма и «сепаратизма». Такое впечатление усиливало слабое или почти полностью отсутствовавшее владение русским языком офицерами, унтер-офицерами и рядовым составом финских частей, а также стремление обособляться от русских коллег. Для консервативно-националистической российской прессы, боровшейся за «единообразие», обособленность финских войск стала уже в 1880-х годах раздражающей «соринкой в глазу».

Обвинения, разумеется, были нацелены не только на армию. В связи с этим следует обратить внимание на носящее фундаментальный характер противоречие, содержавшееся в самом понятии сепаратизма. Финляндцы (обе языковые группы) желали сосредоточиться в пределах Великого Княжества на строительстве своей материальной и духовной культуры, русские консервативные националисты истолковывали это стремление к обособленности как политически неблагонадежное, а также как желание совсем отделиться от империи. На этом и основывались не соответствующие действительности и сильно раздутые обвинения финнов в «сепаратизме». Особенно подозревали местную шведскую партию, что она является некоей «пятой колонной» Стокгольма, что подоплекой ее действий служит идея присоединения Финляндии обратно к Швеции. Можно, конечно, назвать эти обвинения намеренными, предлогом, придуманным для обоснования политики единообразия. Однако так просто это не объяснишь. Общая картина, вырисовывающаяся при знакомстве с русскими источниками, окрашена глубокой и сильной подозрительностью. Заслуживает внимания, что даже собственный министр статс-секретарь Финляндии, сделавший карьеру в России, Вольдемар Карл фон Ден в частной беседе с начальником своей канцелярии графом Армфельтом сказал, что верит в стремление финских шведов к объединению со своей бывшей родиной. Армфельт был потрясен. Правда, он считал возможным, что фон Ден хотел с помощью этого провоцирующего утверждения прозондировать образ мыслей своего подчиненного.

Но отчасти и сами финны были виноваты в возникновении того понимания сепаратизма, какое бытовало в России. Националистическое чванство отнюдь не является привилегией одних только великих держав. В усердии доказать свое право на самоуправление, в публичных проявлениях антирусских настроений, в утверждениях о «превосходстве» своей культуры и т.д. финны, то ли от внешнеполитической неопытности, то ли от прямолинейной свой наивности порой переходили разумную грань, давая оружие против себя в руки тем имперским кругам, которые косо смотрели на особое положение окраины. Русские владельцы дач и дачники на Карельском перешейке, а среди них были и влиятельные особы, испытывали, как они считали, трудности. Это было само по себе небольшой, но постоянной причиной споров. Об этом писали петербургские газеты, поддерживая антифинские настроения. Вместо того, чтобы рекомендовать там взаимную гибкость и приспособление, финские чиновники обычно, как и в других раздражающих случаях, ссылались на законы края. Вера во всесилие законов отражалась высказываемыми в газетах Великого Княжества утверждениями, что сенаторы не должны быть политиками, мол, их обязанность лишь соблюдать законы Финляндии. Закрывая глаза на соотношение сил великой державы и подчиненного ей маленького Великого Княжества, зачастую представляли дело так, что речь шла как бы о двух равноправных государствах.

Все же нет оснований раздувать преувеличения, допускавшиеся финнами. Исходные моменты «бобриковщины» находятся в первую очередь в России, в национальной политике царизма. Финляндию оставили сравнительно долго дожидаться приведения к единообразию, хотя российская консервативно-националистическая пресса и подстегивала его осуществление. Великое Княжество больше не смогло бы выделяться из становящейся единообразной общей картины государства. Россия должна была быть единой и неделимой, точно так же, как един и неделим связывающий ее в одно целое принцип самодержавия. С такой точки зрения выказываемая финляндцами в лучшем случае, обязательная по конституции «условная лояльность» российскому монарху больше не была достаточной. Одновременно следовало устранить из повестки дня пример, на который охотно ссылались противники самодержавия в империи. Правительство главным образом опасалось не только и не столько «сепаратизма» Финляндии, сколько влияния его на остальную империю. Открытое сотрудничество финляндских и российских революционеров, в частности, по усилению пропаганды, встревожило власти в конце периода правления Бобрикова. Поэтому вполне естественно, что направляемая и находящаяся под надзором цензуры пресса России могла сравнительно свободно нападать на особое положение Финляндии.

Назначение Бобрикова генерал-губернатором Финляндии было тесно связано с идеей упразднения обособленной армии Великого Княжества. Осуществления этого добивался тогдашний фаворит императора военный министр Куропаткин. Бобриков, согласившись в конце-концов принять должность, не намеревался ограничиться лишь военным вопросом. Его программа не была продиктована сверху, он составил ее сам, собрав воедино требования, выдвигавшиеся уже ранее в консервативно-националистической прессе; император лишь одобрил ее в августе 1898 года. После этого Бобриков вправе был говорить о «предначертанной с высоты престола программы единообразия» и с согласия императора он еще дополнил ее в марте 1899 года. Стержнем обоих вариантов программы можно считать идею распространения принципа самодержавия на Финляндию. Когда началось практическое осуществление программы, Бобриков, Куропаткин и Николай II, которым они манипулировали, умышленно отказались от прежнего, осторожного курса на совмещение интересов империи и окраины и взяли курс на столкновение с финляндцами, которые, как и ожидалось, стали защищать особое положение своей страны. Хотя Февральский манифест был издан лишь тогда, когда стало ясно, что в рамках традиционного способа действий осуществить военную реформу невозможно, все же не следует забывать, что требования, касавшиеся общегосударственного порядка введения законов, содержались уже в 1898 году в бобриковской первоначальной программе действий.

При сравнении программы Бобрикова с практическими результатами проводившейся им политики видно, что большей части исходных целей он достиг. А для достижения остальных ему просто не хватило времени. Используя определения Тадена, можно сказать, что практически Бобриков осуществлял лишь административную русификацию. Культурная и, в связи с ней, языковая русификация, о которых имеются упоминания в переписке Бобрикова, находились на дальнем прицеле и были оставлены дожидаться своей очереди в будущем. Открытое их провозглашение было бы политически неразумно, поскольку это усилило бы в окраине движение сопротивления и, очевидно, вызвало бы переход в его ряды старофиннов. Поэтому же генерал-губернатор, как он подчеркнул в своем секретном отчете, избегал знакомить финнов с текстами программы 1898-1899 годов, часть пунктов которой Бородкин по старому обычаю не осмелился опубликовать в своей книге еще и в 1905 году. Поставленные цели следовало стремиться осуществлять постепенно, зря не рекламируя их раньше времени. Как намечал генерал-губернатор, с ослаблением сопротивления пришло бы и время для осуществление более далеко идущих мер.

Власть России в Финляндии, подчеркивал Бобриков, зиждется на праве завоевателя. Поэтому руководству империи — не только ради безопасности столицы государства — следовало сохранять в своем распоряжении возможность применения мер для удержания окраины в послушании и верности. Ловко используя изнурительную тактику и прежнее «пагубное небрежение» русских чиновников, финляндцы потихоньку развили свой сепаратизм до размеров, угрожающих империи и ее единству. По мнению генерал-губернатора, «самолюбию маленькой народности, никогда не игравшей никакой роли в истории и не пользовавшейся самостоятельностью, льстило наименование Финляндии «государством» и потому измышленная теория о нахождении Великого Княжества «в унии» с Россией с поразительной быстротой облетела край, приобретая в его пределах общее сочувствие и широкую популярность». При нападении неприятеля достаточно было лишь устранить генерал-губернатора, поскольку управленческий аппарат в целом находился в руках враждебно настроенных к России элементов.

Обособленность проявлялась не только в управлении. Торговля окраины с Россией шла на спад. Язык, литература, религия, суд, обычаи — все подчеркивало обособленность Финляндии от России. Кроме того, Бобриков считал безусловной ошибкой предоставлять населению окраины большие, чем коренному народу государства, привилегии, ибо это неизбежно пробуждает у финнов высокомерие и снисходительное отношение к русским. Наоборот, русские люди должны чувствовать себя хозяевами и повелителями в завоеванной окраине. «Преобладание шведов или финнов равно неблагоприятно для русского направления, а потому остается одно средство: при помощи русских людей вести русскую политику. Другого надежного оплота на финляндской окраине правительство не имеет. Правящий класс, будь он из шведов или финнов, содействовать присоединению Финляндии не станет. Только русский человек в состоянии всей душой любить Россию, сердечно и горячо радеть об ея славе. Инородческими руками русского дела выполнить нельзя».

Принявшись крутыми мерами осуществлять свою программу, Бобриков наткнулся на сопротивление финляндцев и пытался сломить его законодательным нажимом и репрессиями. Это привело к обходу новых законов, на что генерал-губернатор, в свою очередь, отвечал принятием карательных мер. Возник заколдованный круг. Выходу из него с помощью гибких компромиссов препятствовал не только общий и окончательный характер намерений Бобрикова, но и его образ мыслей, чуждый всему «конституционному» и закосневший в привычке к военным приказам и подчеркиванию авторитета. В таких обстоятельствах для компромиссной линии не оставалось возможности. Согласно принципам самодержавия, какие-либо права могли быть только дарованы монархом, который, не вступая в переговоры с подчиненными, утверждал к исполнению нужные, на его взгляд, законодательные постановления.

Для подавления сопротивления Бобриков нуждался в расширении своих полномочий. Чтобы добиться этого, требовалось представлять Петербургу в как можно более мрачных красках картину распространившегося по всей окраине мятежного движения. Присущая царизму двойственность проявилась в том, что одновременно Бобриков подчеркивал лояльность и преданность финского простого народа императору. Противоречие было явным, и генерал-губернатору не оставалось ничего другого, как придать особое значение активности и ловкости маленькой камарильи шведоманов-подстрекателей, сбивающих народ с толку при помощи печатного слова, духовенства и чиновников судебных и административных учреждений. Результатом сопротивления и охватившего окраину брожения было, как Бобрикову пришлось признать в секретном отчете, вынужденное замедление им в некоторых местах осуществления мер по введению единообразия.

Однако же ясно и то, что решительный отказ финляндцев идти на какие-либо уступки, привел бы к столь же решительному столкновению, со всеми логически вытекающими из этого последствиями. Благодаря гибкости сената, делавшего уступки, и несмотря на нанесенные Финляндии тяжелые удары, ей удалось сохранить свои органы управления и пережить трудные годы, пока направление российской политики не изменилось. Как сопротивление, так и уступчивость доказали свою необходимость в борьбе за сохранение особого положения Великого Княжества.

Все же наибольшую опасность осуществлению планов русификации Бобриков видел не со стороны Финляндии. Решающим было развитие настроений в Петербурге, среди ближайшего окружения колеблющегося и поддающегося влияниям императора. После того, как фон Плеве занял пост министра статс-секретаря Финляндии, императора отделяла от его финляндских подданных стена русских чиновников. В интересах генерал-губернатора было, разумеется, целесообразным препятствовать доступу «сепаратистов» к императору и изложению ими своих объяснений. С лета 1899 года финны и не обращались с прошениями об аудиенции, что, между прочим, с сожалением отмечал Армфельт в своем письме, направленном в Хельсинки. При этом, естественно, может возникнуть вопрос: достаточно ли случайных, время от времени происходящих визитов для оказания на монарха реального и постоянного влияния?

В этих обстоятельствах финляндцы искали другие каналы влияния и нашли заступников в лице вдовствующей императрицы Марии Федоровны и — с определенной оговоркой — министра финансов Витте. Бобриков знал об этой опасности, в доверительной переписке с Бородкиным он упоминал об интригах как Витте, так и «матушки». Однако их влияние было уже на спаде и его оказалось недостаточно, чтобы добиться изменений. Но генерал-губернатор не мог быть уверен в этом заранее. Он считал, что «наглость» финнов частично основана на доверии к помощи из Петербурга.

Бобрикова тревожило, что по мере обострения Финляндского вопроса, решение которого оказалось труднее, чем ожидалось, в среде правящей Россией клики фаворитов стали раздаваться голоса, рекомендующие компромиссы. Добившись изменения военного устава, Куропаткин устранился от финляндских дел, советуя оставить в гражданских делах самоуправление окраины прежним. Еще более неприятным для генерал-губернатора было то, что фон Плеве в 1901-02 годах «выскользнул» из общего фронта. Заботившийся главным образом о своей служебной карьере министр статс-секретарь, которому надоели конфликты и склоки между Бобриковым и финляндцами, начал зондировать возможности компромиссного соглашения с финнами. Для Бобрикова, трудившегося ради тотального утверждения в окраине принципа самодержавия, уступки в проведении политики единообразия исключались. Он считал, что переход на путь уступок не только нанесет урон авторитету, но и постепенно приведет к разжижению и провалу всей программы. Поворот с уже начатого пути означал бы неспособность властей великой державы превратить финляндскую окраину в неразрывную часть империи. Заметив, что император охотнее склоняется к позиции Бобрикова, фон Плеве отказался от своей позиции, но принятие такого решения было облегчено для него тем, что большая цель — кресло министра внутренних дел — была уже им достигнута. С этого момента для фон Плеве дела Великого Княжества отошли на второй план, что автоматически расширило возможности Бобрикова.

Но у генерал-губернатора все же не было уверенности в полной и неизменной поддержке его Петербургом. Бородкин получил задание добавить в подготавливавшийся отчет о деятельности Бобрикова «две-три лестных фразы» о фон Плеве. Значение умершего в 1900 году графа Гейдена также подчеркивалось для ублажения его родственников, которые занимали влиятельные должности в Петербурге; например, его сын был адъютантом Николая II. Влияние факторов неопределенности, порождаемых отсутствием единого правительства, затрагивало и положение генерал-губернатора. Однако же для Бобрикова важнейшим было то, что у самого престола он имел постоянных заступников, сначала в лице Великого князя Владимира Александровича, затем — дворцового коменданта генерала Гессе. Следует также помнить, что хотя Николай II и отличался нерешительностью, он глубоко усвоил идеалы самодержавия и «истинной русскости», от которых вынужден был несколько отступить только в крайней необходимости, вызванной революционными событиями 1905 года. Николая Ивановича Бобрикова тогда уже не было в живых.

В течение XIX века Финляндия постепенно все более обособлялась от империи. Особая, осознавшая свой идентитет нация выросла и воспиталась на базе общественной системы, изначально отличавшейся от российского самодержавия. Приспосабливая шедшие с Запада, в немалой мере из Скандинавии, идеи, финляндское общество, если рассматривать процесс его модернизации в целом, прогрессировало быстрее, опережая в этом другие части империи. Отказываться от достигнутого не хотели. Наоборот, старались укреплять и расширять «внутреннюю независимость», обоснованно считая ее необходимой предпосылкой дальнейшего развития.

Правительственные круги России были, со своей стороны, единодушны в желательности более тесного объединения Финляндии с империей. Разногласия в Петербурге в основном касались средств, с помощью которых следовало идти к достижению этой цели. Насильственная объединительная политика Бобрикова, основывавшаяся на праве сильного, была обречена на упорное сопротивление Финляндии. Прибывший в 1898 году в Великое Княжества новый генерал-губернатор представлял основанную на отжившей идеологии систему, агония которой уже началась. Несмотря на это, соотношение сил было далеко не в пользу небольшой окраины, так что опасность для нее была серьезной. И цель, к достижению которой стремился генерал-губернатор, имея особую поддержку императора, а временами и отдельных министров, и обусловленная этой целью программа действий, и личные качества Бобрикова исключали возможность уступок. Однако жесткими мерами Бобриков добился (как вынужден был констатировать консервативный историк эмигрант Сергей Ольденбург) лишь того, что вместо желаемого сближения Финляндии и России, произошло их еще большее обособление.

Прозорливый Витте еще в 1898 году, в момент назначения Бобрикова в Финляндию, предполагал, чем это может обернуться, и прямо сказал вновь назначенному генерал-губернатору, сравнивавшему свою миссию с миссией графа Муравьева, жестоко подавившего восстание в Литве в 1863 году: «Муравьев был назначен, чтобы погасить восстание, а вы, по-видимому, назначены, чтобы создать восстание...». Замечание Витте оказалось пророческим. Несмотря на кажущееся «умиротворение» края с помощью силовых мер Бобрикова, финляндцы оказались готовы сразу использовать ситуацию 1905-1907 годов, возникшую в связи с общим ослаблением царизма. То же самое повторилось в связи с так называемым «Вторым периодом угнетения» (1908-1917). Попытки агонизирующей системы повернуть стрелки часов истории вспять были безуспешны в Финляндии, как и во всей России.

Важным для последующего развития Финляндии и чрезвычайно важным для финляндско-российских отношений было то, что представления о России и русских у поколений финляндцев, вступивших в общественную жизнь в начале столетия и позже, сложились в первую очередь в свете впечатлений, полученных в период «бобриковщины», впечатлений, заслонивших во многом те позитивные моменты, которые существовали в XIX веке. Однако внимательное рассмотрение этой идейно-исторической линии развития требует, по причине ее широты и многогранности, отдельного исследования.

Политике Николая Ивановича Бобрикова был присущи сильные черты фанатизма. Сделавший военную карьеру и неопытный в делах гражданского управления, генерал-губернатор был не в состоянии понять позицию финнов. В Великом Княжестве, которое усвоило иные, чем в России, формы политической и правовой культуры, и где также пробудилось национальное самосознание, он принялся действовать круто, и столкновение было неизбежным. Бобриков представлял не всю Россию, но до тех пор, пока у него были полномочия выступать от ее имени, мирное сосуществование не представлялось возможным.