Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

ВЕТШАЮЩЕЕ САМОДЕРЖАВИЕ

В октябре 1894 года, когда в возрасте 49 лет умер Александр III, российская автократическая система выглядела стабильной. При Александре III самодержавие даже укрепилось по сравнению с той ситуацией, которая предшествовала убийству царя в 1881 году.

Вступив в 1860-х годах частично по собственному почину, частично под давлением, на путь политики реформ, Александр II все же не хотел отвергать принципы автократии. Присущие ему колебания и как бы «сосуществование» либеральных тенденций с реакционными по существу никого не удовлетворяли. После убийства Александра II новый император, Александр III, отказался от тактики уступок и затяжек и прямолинейно, не считаясь с риском, перешел в открытое контрнаступление.

Сильное влияние на формирование мировоззрения Александра III оказал его воспитатель обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев, который был убежден, что в действиях правительства важнейшими качествами являются твердость и целенаправленность. Открытый бунт, считал Победоносцев, всегда можно подавить, но происходящее в результате частичных уступок постепенное сползание к конституционной монархии «отравило бы» раньше или позже весь общественный и государственный организм. То же самое относилось и к влиянию западного рационализма во всех формах его проявления. Победоносцев называл парламентаризм «величайшей ложью нашего времени». Требование либералами свободы он считал просто стремлением к своим выгодам, а социализм — нетерпимым командованием жизнью граждан. Демократия давала беспардонным подстрекателям возможность сбивать народ с толку и руководить им с помощью посулов, подачек и террора. Спасением для державы являлось бы «триединство», состоящее из традиционного самодержавия, православной веры и русской национальной идеи. К этому добавлялась мистическая вера в царящий между самодержцем и монархически настроенным крестьянством крепкий союз, который пытается нарушить «гнилая» интеллигенция.

Помимо идей самодержавия Николай II также унаследовал в 1894 году и опору системы — устоявшийся административный аппарат. До 1905 года, когда в России был учрежден Совет Министров и пост его председателя (премьер-министра), Российская империя не имела правительства в нынешнем понимании этого института. Заседания кабинета, за редчайшим исключением, не проводились, а просто император по представлению того или иного министра решал вопросы, находящиеся в ведении данного министра. Полностью зависели от воли императора и назначение министров, и продолжительность пребывания на министерском посту. Такая ситуация, естественно, не способствовала развитию между членами правительства солидарности и основанной на ней общей политической линии. Наоборот, борьба за власть, конкуренция за благосклонность высшего властителя и стремление отдельных министров к усилению своих позиций осложняли управление огромной державой. Таким образом, личный вклад самодержца в качестве координатора играл важнейшую роль. Для облегчения координаторской деятельности учреждались по необходимости временные комитеты и комиссии. Этой же цели служил Государственный Совет, который являлся высшим органом, подготавливающим законы, но в его задачи входило также улаживание разногласий между отдельными министерствами, например, при спорах по бюджетным вопросам. Членов Государственного Совета назначал император, который свободно мог или принять или отвергнуть представлявшиеся ему рекомендации.

Хребтом системы служил громадный по численности, действующий строго централизованно бюрократический аппарат, с назначаемыми императором местными генерал-губернаторами, губернаторами и т.д. На своей территории каждый из них суверенно представлял высшую власть (разумеется, в соответствии с полномочиями, полученными свыше). К бюрократии можно в определенной мере причислить и православную церковь, которая под руководством Святейшего синода и возглавляющего его обер-прокурора использовала свой высокий в условиях России авторитет для поддержки самодержавия. Для тех же, на кого иные средства не действовали, существовали подчинявшиеся департаменту полиции министерства внутренних дел, полиция и жандармерия, наделенные с 1881 года чрезвычайными полномочиями. Роль этих карательных органов в последние десятилетия царской России сделалась столь значительной, что признаки полицейского государства стали явными. В самом крайнем случае гарантией безопасности служила огромная, связанная жесткой дисциплиной армия, которая во многом жила собственной жизнью, преднамеренно отделенной от жизни гражданского общества.

Хотя с фасада система самодержавия и выглядела крепкой, однако за фасадом в российском обществе шли изменения. Положение нерушимой опоры самодержавия — дворянства, владевшего землей, слабело по мере того, как промышленная революция и современный капитализм распространялись по империи. Следствием этого было появление промышленного пролетариата, а также рост прежде слабого среднего класса. В руководимом Витте процессе индустриализации сельское хозяйство оказалось в положении пасынка и даже вынуждено было отчасти оплачивать подъем промышленности. Валюту, требующуюся для погашения иностранных займов и выплаты процентов по ним, получали благодаря экспорту зерна, не прерывавшемуся даже в голодные годы.

Ужасной, унесшей десятки тысяч жизней, сделалась ситуация в неурожайные 1891-92 годы. Техническое оснащение и организация большей части сельского хозяйства находились все еще на уровне 1861 года, когда была проведена реформа и отменено крепостное право, но за прошедшие с тех пор 30 с небольшим лет занятая в сельском хозяйстве часть населения выросла с 60 миллионов до более чем 90 миллионов. Имея в виду потребность больших поместий в рабочей силе, правительство долго относилось отрицательно к заселению окраинных территорий, например, Сибири. Поскольку увеличение посевных площадей и развитие техники отставали от темпов роста населения, в последние десятилетия царская Россия испытывала постоянный сельскохозяйственный кризис.

Деревня беднела, а промышленность, несмотря на быстрый рост, была не в состоянии полностью обеспечить работой перенаселенные города. Но и жизнь тех, кому посчастливилось устроиться на заводы и шахты, омрачалась хорошо известными и из истории начального периода индустриализации западных стран проблемами — угрозой безработицы, низкими заработками, длинным рабочим днем, плохими жилищными условиями и т.п. Так что не было случайностью, что именно в этот период, накануне смены столетий в России начали формироваться те силы, которые стремились к свержению самодержавия и основывающейся на нем общественной системы. В движении трудящихся такие силы представляли, с одном стороны, марксистские социал-демократы, с другой — идеологические наследники народничества социалисты-революционеры (эсеры), окончательно оформившиеся в партию в 1902 году. Эсеры, продолжавшие применять в качестве средства политической борьбы террор, считали возможным прямой переход от российского крестьянского общества к социализму без предусмотренного Марксом капиталистического переходного периода.

Распространение неудовлетворенности положением дел в России не ограничивалось лишь рабочими и крестьянством. Несмотря на ослабление экономического положения, а частично именно поэтому, дворянство стремилось крепко удерживать важнейшие позиции как в гражданском, так и военном управлении, затрудняя и тормозя переход важных должностей в руки представителей поднимающегося среднего класса. В то же время возможности влияния дворянства, находившегося вне чиновничьего механизма, оставались ограниченными. Исключением в этом отношении были образовавшиеся в период реформ 1860-х годов местные самоуправления — земства, которые, несмотря на строгую ограниченность своих полномочий, все же являлись в условиях России вместе с городскими думами единственными органами управления, образованными путем выборов. Хотя в них, в местных пределах, было представлено в принципе «все» население, подлинная власть находилась в руках дворянства и зажиточного среднего сословия. Государственная бюрократия, ревниво относящаяся к сохранению принципов самодержавия, видела в земствах особо опасного соперника, скромные властные полномочия которого были еще урезаны в 1880-х и 1890-х годах. Давление реформизма и стремление участвовать в общем деле проявлялись также и в «высших» кругах общества. С другой стороны, при Александре III, прозванном «последним самодержцем России», у государственного строя, несмотря на всю его косность, имелась определенная последовательность. Личный авторитет царя в свою очередь скреплял представление о целенаправленной, брутальной силе, которая пока что не предоставляла практической возможности для осуществления надежд на перемены. Как долго могла выдержать плотина?

Восходя на престол, Николай II был 26-летним. Какими бы эпитетами ни обозначали личные качества молодого императора, — самыми обычными определениями были «слабоволие» и «душевная ограниченность», — развитие событий показало, что Николай не был той личностью, которая могла бы использовать самостоятельно, долговременно и последовательно суверенные права самодержца. Его подготовка к будущим обязанностям осталась весьма недостаточной, и грубый отец еще в 1893 году характеризовал министру финансов Витте наследника престола как «мальчишку, которому нельзя доверять серьезных государственных дел». Характерно, что Николай узнал о фундаментальном для российской политики двойственном союзе с Францией, лишь взойдя на престол. Свояк нового государя, Великий князь Александр (Сандро) Михайлович, женатый на сестре императора, писал в мемуарах, что Николай, услыхав о смерти почитаемого отца, ударился в слезы: «Сандро, что ж мне теперь делать? Что будет с Россией?.. Я не умею править. Не знаю даже, как разговаривать с министрами».

Победоносцев позднее характеризовал своего ученика так: «Он имеет природный ум, проницательность, схватывает то, что слышит, но схватывает значение факта лишь изолированного, без отношения к остальному, без связи с совокупностью других фактов, течений, явлений. На этом мелком, одиночном факте или взгляде он останавливается... Широкого, общего взгляда, выработанного обменом мыслями, спором, прениями у него не существует». Победоносцев считал это результатом воспитания в кадетском корпусе и долго продолжавшегося материнского влияния. Однако, несмотря на нерешительность, Николай глубоко усвоил понятие «святого самодержавия», Богом данного России строя, об основах которого невозможно спорить. В начальном периоде своего правления молодой царь стремился соблюдать как можно точнее ту же линию, какую проводил его отец. Чтобы не запутаться в лабиринте незнакомых, странных и пугающих государственных дел, Николай опирался на мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну (урожденную датскую принцессу Дагмар), которая, разумеется, стремилась продолжать линию обожаемого супруга. Граф Бобринский замечает с досадой в своем дневнике, что поначалу Николай II, иной раз посреди всеподданнейшего доклада, отправлялся в другое крыло дворца спросить совета у матери. Росло также влияние молодой императрицы Александры Федоровны, целеустремленной, но в то же время и неуравновешенной. Используя ситуацию, другие члены императорской фамилии, преследуя свои интересы, вмешивались — и небезуспешно — в государственные дела. К таким влиятельным персонам принадлежали дяди царя — великие князья Владимир Александрович (командующий гвардией и Петербургским военным округом), Сергей Александрович (московский генерал-губернатор, женатый на старшей сестре молодой императрицы Элле), Алексей Александрович (генерал-адмирал и командующий военно-морскими силами), а также Великий князь Михаил Николаевич (председатель Государственного Совета). Министры Александра III, не чувствуя больше его жесткой хватки, начали при новом государе все яснее выказывать признаки «самостоятельности». Группы высшей части общества, тянувшие в разные стороны, попеременно брали верх на арене борьбы, и это при слабой координации формальным самодержавием вело к тому, что практически режим превращался в олигархический. Постепенное разрушение российской автократической системы во многом соответствовало старинной русской поговорке: «рыба с головы гниет».

Для российского общества Николай II в 1894 году был «темной лошадкой». Особенно в кругах земства многие, как, например, выдвинувшиеся позднее в руководство либеральной партии кадетов И.И.Петрункевич и Ф.И.Родичев, надеялись, что молодой царь пойдет по пути конституционных реформ. Ожидания оказались напрасными. Принимая 17 января 1895 года делегацию земства, явившуюся засвидетельствовать свои верноподданнические чувства, Николай, следуя сценарию, составленному Победоносцевым, укорял визитеров в «бессмысленных мечтаниях», касавшихся участия в ведении общегосударственных дел и заявил, что пусть будет известно всем и каждому, принципы самодержавия будут сохраняться им столь же крепко и неукоснительно, как его незабвенным, покойным отцом, императором Александром III. Сторонники введения конституционной системы получили таким образом недвусмысленное предупреждение.

Все же последствия открытой войны, объявленной правительством России «прогрессивным» кругам, стали проявляться позднее и постепенно. Как верно пишет Гурко: «Спокойное море не сразу закипает при поднимающемся шторме, также и неподвижные народные массы были не в состоянии сразу сбросить с себя апатию и подняться на борьбу». Тяжелые жернова внешне неизменного бюрократического механизма продолжали молоть по-прежнему. Министры Александра III, прежде всего Витте и Победоносцев, оставались на своих должностях, свидетельствуя о преемственности. Однако, первые признаки нарушения общественного спокойствия появились уже в середине 1890-х годов в виде забастовочного движения, которое с точки зрения самодержавия не могло не вызвать озабоченности режима. Действенные средства отвлечения внимания населения от нерешенных общественных проблем предоставляла политика в национальном вопросе.