Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

Железные дороги

По совместному представлению генерал-губернатора Бобрикова и временно исполнявшего обязанности министра статс-секретаря Прокопе император «соблаговолил» 3 (15) мая 1899 года перевести 10 миллионов марок из финских государственных средств для улучшения путей сообщения Великого Княжества. В конце столетия, когда «время моторизации» еще не наступило, внимание в сухопутном транспорте было направлено почти исключительно на железные дороги. По данным государем указаниям, составленным Бобриковым, следовало сосредоточиться на приведение в как можно лучшее состояние уже имеющихся дорог, а также принять меры по «соединению сети финляндских и российских железных дорог строительством надлежащего моста, через Неву». Вообще же строительство новых железных дорог следовало вести, соблюдая большую осторожность, а посему можно было «без ущерба для дела» отложить прокладку линии Оулу-Торнио, решение о строительстве которой было принято ранее.

Познакомившись с железными дорогами окраины, Бобриков нашел хорошими и их технический уровень и порядки на них. Но с российской государственной точки зрения замечаний нашлось немало. В планировании железнодорожной сети Великого Княжества предпочтение было отдано его западной части за счет восточной. Границу с Россией пересекала лишь одна линия Выборг — Санкт-Петербург, да и та кончалась в столице империи на северном берегу Невы, не будучи сомкнутой с железнодорожной сетью остального государства. Для устранения такой обособленности необходима была единая железнодорожная линия через Неву, и следовало обязать финнов участвовать в расходах по ее сооружению. Имея в виду возможную кризисную ситуацию и глядя с военной точки зрения, существенно важным было, чтобы при необходимости в Финляндию можно было доставить войска из внутренних районов империи без пересадки в Петербурге. В связи с сооружением моста через Неву следовало одновременно позаботиться и о том, чтобы, прокладывая финляндские пути, соблюдали общий уровень оснащения и чтобы они соответствовали требованиям имперского подвижного состава. Устранение разъединенности было важно не только с военной точки зрения, но и с экономической, ибо способствовало бы двусторонней торговле, сближая и таким образом окраину с империей. После продолжавшегося много лет технического проектирования император принял весной 1904 года окончательное решение о строительстве железнодорожного моста через Неву и соединительной ветки с железнодорожной сетью империи. Осуществление проекта должно было обойтись примерно в 10 миллионов рублей. Финляндская доля расходов, согласно обещанию, данному сенатом, составляла четверть суммы, т.е. два с половиной миллиона рублей. Практически осуществление этого проекта было доведено до конца лишь во время Первой мировой войны.

Одного железнодорожного моста через Неву было недостаточно. Бобриков считал крупным недостатком, что железнодорожное сообщение между Финляндией и империей держалось лишь на одной линии. При высадке противником десанта, например, в районе Выборга, сухопутное сообщение с окраиной практически будет полностью прервано. Его следовало обезопасить, построив новую, идущую в глубине Финляндии линию Петербург-Раасули-Хийтола-Элисенваара-Савонлинна-Пиексямяки-Ювяскюля-Вааса. И в этом случае тоже дело было не только в военной необходимости. «Экономические интересы, — писал Бобриков, — нередко прочнее всяких других связей сближают народы». Поэтому открытие прямого железнодорожного сообщения из внутренних районов Финляндии в Петербург и далее во внутренние районы империи имело важное значение и с точки зрения общеполитических целей генерал-губернатора. Последние участки и этой соединительной линии были наконец готовы лишь в годы Первой мировой войны.

К железнодорожным проектам для Западной Финляндии отношение Бобрикова было совсем иным. Строительство так называемой линии Суупохья (из Сейнайоки в Каскинен и Кристийну), основывавшееся на предложении сессии сейма, ему удалось отклонить. Но зато воспрепятствовать осуществлению строительства линии Оулу-Торнио, одобренное императором еще в 1897 году, генерал-губернатор оказался не в состоянии, поскольку, исходя из экономических соображений, фон Плеве в этом вопросе встал на сторону финнов. Неудовлетворенность этим Бобриков выразил в направленном императору отчете о своей деятельности. Он писал: «Невыгодной с военной и политической точек зрения является дорога, строящаяся от Улеоборга (Оулу) до Торнео (Торнио). Она устанавливает железнодорожную связь Финляндии со Швецией, облегчает развитие и поддержку среди населения края нежелательной агитации, а также вероятность сухопутного вторжения неприятеля с севера, где вообще не расквартировываются наши войска; за десантными же отрядами противника обеспечивает большую свободу в операциях, предоставляя им возможность базироваться на Швецию и ставя их в меньшую зависимость от навигационного периода и различных случайностей морских перевозок. Настоящие заключения подтверждаются и тем вниманием, с которым отнеслись в Швеции к осуществлению проекта этой дороги. Если однако же, несмотря на такие неблагоприятные условия, ныне производятся работы по сооружению Улеоборг-Торнеоской железной дороги, то ответственность за их осуществление должна всецело пасть на лиц, возбуждавших и поддерживавших такое ходатайство». Как видим, Бобриков и не думал скрывать, что удар направлен им против сената и фон Плеве. По предложению Бобрикова император и дал в 1900 году указание, что впредь, приступая к новым железнодорожным проектам, касающимся Финляндии, следует до представления проекта государю запросить о нем отзывы министерств — Военного, Финансового и Путей сообщения.

Свой новый устав железные дороги Финляндии получили постановлением, данным 24 апреля (7 мая) 1903 года. В нем в первую очередь обращалось внимание на усиление общей мобилизационной готовности. Поэтому Управлению железных дорог Финляндии следовало предоставить поддерживавшему с ним связь русскому офицеру, начальнику военно-транспортного отдела, право участвовать в качестве имеющего голос, полноправного члена в заседаниях управления, а также этого офицера могли при необходимости вызывать для объяснений в сенат. По новому уставу предполагалось свободное владение как письменным русским языком, так и разговорной речью всем личным составом Управления железных дорог, а также всем штатом принадлежавшей финнам линии Белоостров-Петербург, на которой движение осуществлялось их силами. В отношении остальных владение русским языком было «желательным».

Несмотря на положение 1902 года, касавшееся возможности русских занимать должности в Финляндии, железнодорожным уставом дополнительно конкретно определялось, что на должности, требующие высшего технического особого образования, можно назначать помимо выпускников Хельсинкского Политехнического училища (позднее — Высшая техническая школа) также лиц, окончивших соответствующие учебные заведения в империи. Высшую железнодорожную администрацию также обновили весной 1903 года желательным для Бобрикова образом. Новым генеральным директором Управления железных дорог на место ушедшего в отставку государственного советника, пожилого и страдавшего здоровьем Георга Стремберг, был назначен полковник Даниил Драчевский, который не владел ни одним из местных языков, не был сведущ в гражданском управлении Финляндии и до этого назначения служил военным транспортным начальником. Бобриков не был бы Бобриковым, если бы удовольствовался лишь ремонтом центральных административных органов. Когда сенат предложил, основываясь на постановлении 1902 года о равноправии финского и шведского языков, перейти в делопроизводстве бухгалтерии Управления железных дорог на финский язык, Бобриков бдительно воспротивился этому, ибо предлагавшиеся сенатом изменения не способствовали сближению окраины с империей. В первую очередь следовало блюсти общегосударственные интересы, а уж затем принимать во внимание точку зрения местных служащих железной дороги. Посему всем счетам, квитанциям, билетам, объявлениям следовало быть трехязычными, а государственный язык — русский — должен стоять в них на первом месте. То же самое касалось вывесок с названиями станций, текстов на стенках вагонов и т.п.

Когда дело подошло в 1903 году к решающей стадии, сенату все же удалось, ссылаясь на то, что нововведения потребуют больших расходов, выторговать двухгодичный срок для их осуществления. Это затем сыграло свою роль, ибо к тому моменту, когда в 1905 году общеполитическое положение изменилось, вывески с названиями станций финляндской окраины, накладные, квитанции, счета и т.п. все еще оставались без изменений.

Исключение, подтверждающее правило, составили проездные билеты и бланки для телеграмм. Вопрос был не только в языке, но и в том, что на этих документах широкого пользования вместо российского двуглавого орла был напечатан герб Финляндии со львом. Такая же эмблема нагло красовалась на форменных фуражках кондукторов и на их служебных сумках. Поскольку такое небрежение гербом Российской империи вело к серьезным заблуждениям относительно политического положения окраины, генерал-губернатор потребовал, чтобы двуглавый орел без промедления занял на финляндской железной дороге принадлежащее ему место. О возражениях не могло быть и речи. Сенату пришлось уступить.

В докладе императору Бобриков писал, что пока предусмотренные для железных дорог империи мобилизационные требования не будут и на финляндской железной дороге полностью соответствовать в оснащении ее всем предусмотренным для этого, а безусловно надежный персонал не будет обучен, до тех пор не будет гарантий, что финляндская железная дорога окажется в состоянии выполнять свои столь особо важные для государства задачи. Лишь приведя железные дороги Финляндии в единообразие во всех отношениях с российскими и особенно обязав их соблюдать требования Министерства путей сообщения, касающиеся мобилизационной готовности дорог, общегосударственные интересы могут быть приняты в достаточной мере во внимание. Это направленное в будущее, категорическое программное заявление генерал-губернатора не оставляло самоуправлению железнодорожного ведомства большого простора для деятельности.

Мореходство

Уже в 1891 году «Новому времени» пришлось с сожалением констатировать, что в акватории Финского залива действует лишь одна состоящая из православных лоцманская организация — «Санкт-Петербургское общество лоцманов». Начало его традициям было положено еще во времена Петра Великого. Во всех остальных районах Балтийского моря «водворился всепоглощающий инородческий элемент, в ведении которого таким образом находится государственная тайна — знание фарватера».

В конце XIX столетия на стратегическую обстановку влияла грандиозная программа строительства германского военно-морского флота, провозглашенная Вильгельмом II. Позднее это явилось решающим обстоятельством для присоединения Англии к Двойственному союзу. Усиливающаяся угроза со стороны германского флота не могла не отразиться на всем регионе Балтийского моря и не могла не вызвать ответных мер России по обеспечению безопасности побережья империи.

Морское сообщение между Россией и Финляндией было затруднено не только природными обстоятельствами, но и «ненадежностью и местным патриотизмом» лоцманов северного побережья Финского залива, владевших путеводными нитями запутанного лабиринта шхер. Их подозревали в готовности, как только представится случай, предложить свои услуги всякому, кто только является врагом России. Бобрикову были известны исторические исследования Бородкина, согласно которым, во время Крымской войны в 1854-55 годах французская эскадра, оперировавшая в Балтийском море, вероятно, в какой-то мере получила добровольную помощь финских лоцманов (главным образом с Аландских островов).

Бобриков считал плавание в шхерах почти неодолимо трудным. «Фарватер их вполне известен только местным прибрежным жителям. Финляндские лоцманы по необходимости обслуживают и наши военные суда, которые становятся таким образом в известную зависимость от них. А между тем эти лоцманы стоят вне всякой зависимости от нашего Морского министерства и могут, особенно если подпадут влиянию своих агитаторов, очень вредить делу общегосударственной обороны».

В качестве первого шага к уменьшению обособленности Лоцманского и маячного ведомства окраины Бобриков предложил, чтобы дела о должностных назначениях в этом ведомстве и о гидрографических работах подавались на окончательное решение императору, но не через посредство министра статс-секретаря Финляндии, а через Морское министерство и генерал-губернатора. Так усилилось бы единство державы в столь важной для мореходства и обороны государства сфере административного управления. В отзыве на инициативу генерал-губернатора управляющий Морским министерством генерал-адъютант Ф.К.Авеллан был готов пойти в решении этого вопроса еще дальше: перевести офицерские должности Лоцманского и маячного ведомства Великого Княжества в подчинение Морского министерства России, и тогда на них можно было бы назначать как русских, так и финнов — профессионально компетентных и владеющих русским языком. Относительно гидрографических работ следовало четко постановить, что их проведение требует разрешения, выдаваемого должностными лицами империи и Морским министерством в последней инстанции.

Бобриков со своей стороны подчеркнул, что первоначальное предложение касалось лишь порядка представления. Мысли Авеллана сами по себе хороши и достойны поддержки, но нет причины применять для них чрезвычайные меры. Уж коль скоро Лоцманское и маячное ведомство Финляндии являются объектом рассмотрения, то надо помнить, что общегосударственные интересы требуют более основательного их изменения. Действующее постановление 1870 года определило, что производимые в акватории измерения входят в круг полномочий Лоц-Директора Финляндии. Но у финнов нет требующейся для работы квалификации, о чем свидетельствовали в числе прочего многочисленные кораблекрушения российских военных кораблей. То, что Лоц-Директор при вступлении в должность дает в сенате присягу не только императору, но и местной «короне», следует признать полнейшим абсурдом. В качестве военного института Лоцманское и маячное ведомство нужно полностью вывести из-под власти сената. Русским адмиралам много раз приходилось жаловаться на вялость, отсутствие владения русским языком и пьянство финских лоцманов при исполнении служебных обязанностей. Однако улучшения добиться не удалось. «Вообще создалось такое тяжелое положение для русских моряков, что они, плавая в финляндских шхерах, чувствовали себя хуже, чем в иностранных водах».

Ничуть не лучше было, по мнению генерал-губернатора, и положение в портах, хотя уровень их оснащенности и признавался высоким. Вообще русские суда под флагом империи считались в Финляндии иностранными, что влекло гораздо более высокие портовые и таможенные пошлины по сравнению с судами самого Великого Княжества. Так ослаблялась конкурентоспособность русских, а финны при этом могли, соответственно понижая цены на фрахт, держать транзитные перевозки в своих руках. В портах России таких различий не было. Также имелась проблема и с дипломами на судоводительские звания: такие дипломы, выданные в русских учреждениях, не имели в Финляндии обязательной силы, в то время как дипломы, выданные в Финляндии, открывали возможность служить на всех судах, плавающих под российским флагом. Русские, не имеющие финляндского гражданства, не имели права владеть финляндскими судами, финнам же в России подобных ограничений не делалось.

Таким образом, на взгляд Бобрикова, проблема не ограничивалась лишь необходимостью изменения управления Лоцманским и маячным ведомством Финляндии. Все законодательство, касающееся мореходства требовало основательного обновления. В последнем, написанном весной 1904 года отчете о своей деятельности генерал-губернатор упомянул, что вскоре займется этим вопросом. По известным причинам этого не произошло, рассмотрение и решение упомянутого вопроса отложилось до времени, непосредственно предшествовавшего Первой мировой войне.

Почта, телеграф, телефон

Манифестом 1890 года почта Финляндии была подчинена Министерству внутренних дел России. По мнению Бобрикова, этот манифест все же следовало считать несовершенным. Особенно тревожили генерал-губернатора почтовые марки с изображением финляндского «львиного» герба, что являлось как в Финляндии, так и за ее пределами одной из причин «ошибочного» понимания политического положения окраины.

Правда, соблюдая инструкцию Министерства внутренних дел, составленную в 1891 году, в Финляндии были введены в обращение и почтовые марки российского образца. Но они отличались от похожих российских марок небольшими кружочками («колечками»), расположенными вокруг находившегося посередине двуглавого орла (обычно 4 колечка по углам марки). Необходимость отличия Финляндских марок от российских вызывалась тем, что выручка от их продажи поступала в казну Финляндии. Наряду с «окольцованными» марками разрешалось использовать при почтовых отправлениях в пределах Великого Княжества и за границу (но не в Россию) также марки с финляндским гербом. Совершая в 1898 году по Финляндии инспекторскую поездку, глава российского Департамента почт и телеграфа все же счел положение неудовлетворительным. Марок с колечками (и двуглавым орлом) в минувшем (1897) году было продано всего на 96 500 рублей. Эта «ничтожная сумма» составляла лишь около 9% всей выручки от продажи почтовых марок в Великом Княжестве. Финляндцы упрямо покупали и клеили на конверты и открытки свои марки со львом. Ревизии, проведенные в местных почтовых конторах, показали, что практически ни на одном из почтовых отправлений, кроме посылаемых в Россию, не было марок с двуглавым орлом. Единообразия почт Финляндии и России, предусматривавшегося манифестом 1890 года, в этой важной части достигнуть не удалось.

Тогда в дело вмешался генерал-губернатор Бобриков. По его предложению министр внутренних дел России Горемыкин издал 23 июля (5 августа) 1899 года инструкцию, согласно которой оплата почтовых отправлений из Финляндии за границу должна была с 20 декабря 1899 года (1 января 1900 года) производиться только через покупку почтовых марок Российской империи. Внутри самого Великого Княжества хождение почтовых марок со львом прекращалось с 19 июня (1 июля) 1900 года. О новых тиражах марок с колечками больше не могло быть и речи, хотя остатки и можно было — в отличие от марок со львом — распродать до конца. Публике предстояло теперь покупать русские марки за рубли или валюту Финляндии, но по курсу рубля.

Узнав от Бобрикова об инструкции Горемыкина, сенат попытался оказать резкое сопротивление, испросив у императора новых указаний, поскольку, мол, министр внутренних дел превысил свои полномочия, ибо запланированная им реформа существенно влияет на установленную законом финансовую систему Великого Княжества, и и в таком случае, согласно закону, решения нельзя принимать, не заслушав по этому вопросу сейм. Кроме того, с идеей использования двух валют связаны большие практические трудности.

Точки зрения Горемыкина-Бобрикова, с одной стороны, и сената — с другой резко отличались, многое зависело от позиции, которую займет министр статс-секретарь фон Плеве. Позиция Плеве сформировалась лишь весной 1900 года. Согласно докладу министра статс-секретаря императору 27 марта (9 апреля), юридические аргументы сената не заслуживали внимания, а министр внутренних дел, руководствуясь манифестом 1890 года о почте, имел полное право на свои действия. Однако нельзя было обойти замечания сената о практических трудностях, вызываемых осуществлением инструкции Горемыкина. В сельской местности, где живет большинство населения Финляндии, народ обычно покупает необходимые почтовые марки у почтальонов, которые, будучи вынуждены продавать российские марки за финскую валюту по курсу рубля, вряд ли с честью справятся с требующимися при этом сложными расчетами. Проблему можно было бы решить, указав заранее цену чисто российских марок в финской валюте. Правда, это касалось пересылки почтовых отправлений лишь в пределах Великого Княжества, где, разумеется, можно использовать и российские марки. Пересылка почты за пределы страны полностью оплачивалась бы покупкой только российских марок.

Император одобрил доклад министра статс-секретаря. Прошение сената было отклонено, и Министерство внутренних дел получило задание установить на основании изложенного выше новые сроки введения российских почтовых марок в Финляндии. Сменивший Горемыкина на посту министра внутренних дел Сипягин представил 4 (16) мая 1900 года императору доклад, на основании которого были утверждены крайние сроки использования марок с финляндским львом — 1 (14) августа 1900 года для отправлений за границу и 1 (14) января 1901 года для отправлений в пределах Великого Княжества. Образцы новых марок, предназначавшихся для местного «внутреннего» употребления, были получены в Хельсинки из Министерства внутренних дел России в августе 1900 года. Бобриков верил теперь, и не без оснований, что в начале будущего года он, наконец, перестанет то и дело натыкаться на герб окраины с изображением льва.

Надежда оказалась все же слишком оптимистической. Поначалу газеты агитировали общество протестовать, сдавая на почту письма вообще без марок, хотя такие отправления стоили вдвое дороже. Появились конверты и открытки с напечатанным на них финляндским «львиным» гербом. Финны клеили на отправления неофициальные, «траурные» марки с финляндским львом на черном фоне, сделанные по эскизу знаменитого финского художника Акселя Галлен-Каллелы. Изображения на открытках также давали обилие возможностей для разнообразнейших выражений патриотических настроений. На протесты Бобрикова и Сипягина сенат отвечал, что Его Величество Император никаким законом или постановлением не ограничил конкретного использования герба Финляндии. Полномочия, предоставленные Министерству внутренних дел манифестом 1890 года, не простирались до цензуры внешнего вида почтовых открыток и конвертов. Дело превратилось в вопрос престижа, и Бобриков сумел одержать верх, добившись утверждения императором 19 апреля (2 мая) 1901 года инструкции Министерства внутренних дел, запрещавшей почтовым отделениям доставлять адресатам частные письма и другие почтовые отправления, снабженные гербом окраины.

Заботы генерал-губернатора не ограничивались внешним видом писем и открыток. Опасность могла таиться и в содержании. Бдительность почтовых чиновников в деле воспрепятствования распространению запрещенной литературы, а также «подстрекательских» брошюр и газет, сильно оставляла желать лучшего. Поскольку по жалобам, направляемым Генеральному директору почты Лагерборгу, никаких мер не принималось, Бобриков учредил рабочую группу для выработки идей по данному вопросу, назначив ее руководителем своего помощника, генерала Шипова. В качестве наиболее эффективных контрмер группа предложила распространение на Финляндию системы контроля, действующей в России. Практически это означало, что любое почтовое отправление, которое покажется подозрительным служащим почтовой конторы, они могут вскрыть в присутствии вызванного в контору адресата. Затем конфискованное содержимое должно отправляться губернатору данной губернии для принятия возможных судебных мер. Предложение Лагерборга, чтобы почтовый устав был дополнен инструкцией о вскрытии отправлений, которое можно было бы производить лишь в присутствии свидетелей, а также с составлением подробной описи и протокола, не нашло поддержки. Бобриков одобрил предложения рабочей группы Шипова, и 11 (27) июля 1902 года Министерство внутренних дел дало соответствующие инструкции почтовому ведомству Финляндии.

Директор почтового ведомства Лагерборг обратился тогда в сенат, указывая, что распоряжения Министерства внутренних дел России не соответствовали как международным договорам, так и автономии Великого Княжества и, следовательно, почтовое ведомство Финляндии все же должно быть освобождено от «такой, чуждой ему обязанности». По этому вопросу сенат также направил императору прошение, оставшееся безрезультатным. Но о его инициаторе Бобриков не забыл. Попытка Лагерборга оказать сопротивление «высшему начальнику окраины» и Министерству внутренних дел была «непристойной» и не могла не повлиять на служащих местного почтового ведомства, в первую очередь на чиновников, принадлежавших к шведоманской партии. Они, мол, ободренные примером Генерального директора, продолжали антиправительственную деятельность, сознательно пренебрегая выполнением инструкций о воспрепятствовании распространению запрещенной печатной продукции. Дело было не только в том, что они смотрели сквозь пальцы: даже в тех случаях, когда конфискация производилась, изъятые книги, брошюры, газеты, журналы и т.п. часто оставались лежать на полках местных почтовых контор и даже иногда каким-то необъяснимым путем оказывались позже на столиках местных ресторанов, доступные чтению посетителями. В этих условиях оставлять дальше Лагерборга в должности было невозможно. Заметив непрочность своего положения, Генеральный директор поспешил, пока его не уволили, подать в отставку. Император пожаловал ему отставку 27 декабря 1902 года (8 января 1903 года) вместе с пенсией, не согласившись в этом с представлением генерал-губернатора. Новым Генеральным директором был назначен владеющий русским языком ингерманландец юрист Пиетари Ямалайнен.

Замена Генерального директора улучшила, на взгляд Бобрикова, ситуацию, которая однако же все еще не была полностью под контролем. Доставка почты в некоторых местах велась неудовлетворительно, это касалось, в частности, газеты старофиннов «Ууси Суометар», а также органов генерал-губернатора «Финляндской газеты» и «Суомен саномат». Кроме того, через почтовые конторы городов западного побережья продолжала просачиваться в Финляндию запрещенная печатная продукция. В конце концов единственным действенным средством была бы замена местного почтового персонала безусловно надежными, желательно русскими чиновниками. Но для осуществления этого требовалось много времени.

Хотя почтовое ведомство Финляндии и оказалось подчиненным Российскому Министерству внутренних дел, оно все же сохранилось как единое центральное учреждение Великого Княжества.

Что касается телеграфа, то ситуация была полностью иной. Уже с самого начала (в 1855 году) телеграфное ведомство было основано как российское учреждение отдельно от управленческой системы Финляндии. Вся территория Великого Княжества, без каких-либо исключений, являлась одним из телеграфных округов России, подчиненных Департаменту почт и телеграфа. Поэтому телеграф, в отличие от почты, не вызывал у Бобрикова дополнительного беспокойства. Одним из гарантов беспроблемности ситуации стал занявший в 1900 году пост начальника телеграфного округа Александер Нюберг, которому в 1902 году был пожалован чин действительного статского советника. Будучи по происхождению финном, Нюберг считал себя императорским чиновником, русским по национальности. Соответственно Нюберг считал, что в своей деятельности он независим как юридически, так и политически от устремлений «местных сепаратистов». Главным в развитии телеграфного ведомства в период Бобрикова-Нюберга было то, что частично по военным соображениям были проложены новые линии, улучшившие связь между Петербургом и центрами Южной Финляндии и прежде всего между городами побережья. С политической точки зрения телеграфное ведомство не доставляло Бобрикову беспокойства.

Телефон являлся опять-таки особой проблемой. В империи этот вид связи также был подчинен Министерству внутренних дел. Практически в России для работы телефонной станции каждого города и для проведения между каждыми двумя станциями телефонной линии требовалось отдельное разрешение со своими особыми условиями. Единого, охватывавшего бы всю страну телефонного законодательства не имелось.

В Финляндии сенат имел право на основании постановления 1892 года, посоветовавшись с генерал-губернатором, давать согласие на проведение телефонных линий или открытие телефонных станций. По сложившейся практике, сенат сообщал об уже выданном разрешении генерал-губернатору, который мог либо утвердить его, либо отклонить. Существенные трудности стали возникать лишь при Бобрикове. Когда ему, в августе 1901 года, подали концессионные прошения, он заявил, что даст согласие лишь в том случае, если телефонные линии, о которых шла речь, можно будет при необходимости в любой момент передать в распоряжение военного ведомства.

Выдвинутые Бобриковым условия оставляли неясным, в какой именно ситуации и на какой срок телефонная система будет передана военным, не говоря уже о том, что даже намека не было о какой-либо компенсации телефонным компаниям, и сенат счел, что требования Бобрикова нарушают правовые положения. Гарантии сената генерал-губернатору, что и без того телефонные разговоры будут в первую очередь предоставляться военным и гражданским чиновникам, на Бобрикова не подействовали. Он отказался впредь давать согласие на концессии до тех пор, пока выдвинутые им условия не будут полностью приняты.

Тупиковая ситуация разрешилась лишь в начале 1903 года, когда Главный штаб издал инструкцию, согласно которой телефонная связь в регионе Балтийского моря передавалась в распоряжение военных в случае мобилизации. После объявления всеобщей мобилизации телефонная связь должна была сразу перейти в подчинение руководства армии, которое будет также вправе при необходимости заменять персонал телефонных станций. Обстоятельство, упомянутое последним, считал особо важным генерал-губернатор, опасавшийся возникновения в Финляндии мятежа в случае нападения внешнего противника. Телефон играл важную роль в сети военных наблюдательных пунктов, созданных усилиями Бобрикова в районах побережья, и в первую очередь северного побережья Финского залива. Правда, начало созданию этой сети было положено еще в 1890-х годах.

С финской точки зрения инструкция Главного штаба обладала тем положительным качеством, что применение ее конкретно ограничивалось именно мобилизационной ситуацией. Сенату удалось в обеспечение прав собственности выторговать к инструкции дополнительный параграф, по которому возможный ущерб, причиненный телефонным компаниям, разрешалось возмещать из государственной казны Финляндии. Генерал-губернатор счел возможным согласиться с этим добавлением, поскольку оно не влияло на стратегическую сторону дела. Компромисс был найден.

Вопрос о международной телефонной связи Финляндии успел также стать актуальным еще при Бобрикове. В 1898 году в находящемся на восточном берегу весьма неширокой реки Торнионйоки пограничном городке Торнио, была введена в действие «Телефонной компанией Кеми» телефонная станция, которая провела несколько линий в расположенный на другом берегу реки, уже на территории Швеции городок Хапааранда. Таким образом линии были проведены не только через реку, но и через государственную границу. Когда российские телефонные инспекторы узнали об этом, Бобрикову пришлось по просьбе Министерства внутренних дел потребовать у финнов объяснений. Губернатор Оулуской губернии передал Бобрикову объяснение телефонной компании, что она лишь воспользовалась законным правом протягивать провода в радиусе 5 километров. В разрешающих прокладку линий такой длины документах ничего не говорилось о государственной границе! Считая, что «Телефонная компания Кеми» произвольно истолковала разрешение, Бобриков указал, что телефонная линия Торнио-Хапаранда по политическим и военным причинам терпима быть не может. На этом основании 21 марта 1903 года вблизи Торнио были оборваны между двумя столбами шесть телефонных проводов. На представленное позднее прошение компании о восстановлении телефонной связи Торнио-Хапааранда генерал-губернатор ответил отказом.

В апреле 1904 года, за два месяца до смерти Бобрикова, по инициативе вице-председателя Хозяйственного департамента сената Константина Линдера было начато планирование телефонной линии Хельсинки-Петербург. Но осуществление этого проекта было отложено.

Только в сентябре 1909 года состоялся первый телефонный разговор между метрополией на Неве и столицей Великого Княжества, но при этом почти ничего не было слышно, кроме треска в аппаратах.

Пресса и цензура

В Российской империи высшим надзирателем за печатным словом было Главное управление по делам печати. В его задачи входила проверка как публикуемых на родине, так и привозных всевозможных изданных на всех языках книг и другой печатной продукции, картинок, снабженных подписями и без оных, планов, карт, карточек и музыкальных произведений, снабженных словами. Согласно закону, Главное управление по делам печати имело полное право в каждом отдельном случае разрешить или запретить публикацию или ввоз печатных изданий.

Для широкомасштабной работы по предварительной цензуре в Петербурге, Москве, Варшаве, и Тифлисе имелись особые цензурные комитеты, которые были подчинены Главному управлению по печати России и действовали на основании его инструкций. В Риге, Таллине, Тарту, Митаве, Киеве, Вильнюсе, Одессе и Казани соответствующий предварительный контроль печатной продукции осуществляли особые цензоры. В тех же районных центрах, где настоящих чиновников-цензоров не было, ответственность за дела печати несли вице-губернаторы и чиновники их канцелярий. Провинциальная пресса практически полностью подвергалась предварительной цензуре (в 1903 году имелось всего три исключения). В обеих столицах (Петербурге и Москве), где печатная продукция выходила в большом количестве, многие газеты были особым решением Министерства внутренних дел освобождены от предварительной цензуры, что компенсировалось последующей «карательной цензурой». Если Министерство внутренних дел делало газете три предупреждения, третье влекло за собой временное закрытие газеты, которое могло затем превратиться в закрытие навсегда. Более легкими наказаниями были временное запрещение печатать объявления или временное запрещение продажи номеров в розницу. В качестве гарантии дисциплинарных мер газеты, освобожденные от предварительной цензуры, должны были внести в казну залог в размере 2500-5000 рублей.

Что касается книг, то произведения объемом более 10 печатных листов (160 страниц) были освобождены от предварительной цензуры. Для переводных книг соответствующий предел был 20 печатных листов (320 страниц). Этими мерами экономили время цензоров, исходя из того, что «человек с улицы» вряд ли будет читать толстые «кирпичи», поэтому опасность их пагубного влияния на души простых людей представлялась незначительной. Серийные издания научного характера для специалистов, имевшие малое распространение, также не требовалось проверять заранее. Что дозволено Юпитеру, то недозволено быку! Разумеется, при серьезных нарушениях всегда сохранялась возможность применения карательной цензуры.

Несмотря на определение законом форм «антигосударственных» проявлений, царская цензура постоянно испытывала трудности. Поле деятельности было широким, у часто некомпетентных, мало знающих и умеющих чиновников при применении многочисленных инструкций и циркуляров Главного управления по делам печати возникали проблемы с их толкованием. В газетах то и дело появлялись статьи, публикацию которых цензура ранее запрещала в какой-то иной связи. Это касалось и типичных для России губернских газет «Губернские Ведомости», которые должны были сосредоточивать свое внимание единственно на рассмотрении местных дел в согласии с губернским управлением. В начале XX века и губернские газеты уже не хотели оставаться в своих «загонах», и к досаде Главного управления по делам печати, все чаще публиковали материалы, выходящие за рамки их сферы действия и даже запрещаемые цензурой. В 1902 году министру внутренних дел фон Плеве пришлось строго обратить внимание вице-губернаторов, отвечавших за контроль над прессой, на то, что губернские газеты постепенно «сдвигаются от местных интересов, которым они должны служить, куда-то в сторону и берутся дискутировать об общественных вопросах, придавая им частенько ошибочную и тенденциозную окраску». Вице-губернаторы оказались не в состоянии выдерживать последовательную линию. «Сегодня разрешают то, что завтра запрещают и наоборот». Бывший начальник Департамента полиции видел лишь одно традиционное противоядие: угроза наказанием. Вице-губернаторов, не справившихся с задачей, уволят. Однако плотины уже прорывались, и усилий фон Плеве, а позже его преемников, не было достаточно, чтобы заделать бреши. В результате революционных событий 1905 года предварительная цензура в России была отменена в апреле 1906 года.

В Великом Княжестве Финляндском о цензуре заботилось свое Главное управление по делам печати, которое действовало в пределах местного законодательства, совершенно отдельно и независимо от соответствующего ведомства империи. Постановлением 1891 года полномочия финляндского Главного управления по делам печати урезали, передав генерал-губернатору право выдачи разрешений на новые издания. Высший начальник окраины также получил право по своему усмотрению закрывать газеты временно или даже насовсем. Гейден однако воспользовался этим правом лишь однажды, запретив в январе 1891 года газету «Саво», выходившую в Куопио. Право делать предупреждения и напоминания газетам сохранилось за Главным управлением по делам печати. Печатная продукция официального и научного характера была по примеру России освобождена от предварительной цензуры. То же касалось произведения объемом более 5 печатных листов. Но конечно, характер и объем книг не являлся препятствием, как и в России, для внесения их после публикации в список запрещенных. Для предварительной цензуры при каждой типографии была учреждена должность цензора, подчиненного Главному управлению по делам печати. В Финляндии на рубеже столетия этих так называемых уполномоченных по делам печати было тридцать три.

Начиная с 1880-х годов сейм неоднократно подавал императору прошения об отмене предварительной цензуры и осуществлении свободы печати. Так поступила и сессия сейма в 1894 году. Несмотря на одобрительный отзыв сената, Гейден счел, что для согласия с предложением сейма нет оснований. Вместо этого в Финляндии следовало ввести в действие такие же правила освобождения от предварительной цензуры, какие применялись в остальной империи. Государь одобрил мнение Гейдена в июне 1896 года и дал сенату указания приступить к подготовке необходимых законодательных мер. Но еще и летом 1898 года, к моменту назначения Бобрикова генерал-губернатором, никаких заметных результатов в этом деле достигнуто не было.

Прибыв в окраину, Бобриков заметил широкое распространение печати, чему способствовали всеобщая грамотность и низкие цены подписки. Однако влияние печатного слова с точки зрения общегосударственных интересов было вредным. «Все редакции газет ставили себе обязанностью, при каждом удобном случае, воспроизводить учение о финляндской «государственности» и напоминать, что требования и интересы Финляндии совершенно различны от требований и интересов России. В последней всегда старались видеть иностранную державу. Сведения о ней давались газетами в самом ограниченном размере, причем они печатались обыкновенно в особом отделе, который помещался на последней странице после объявлений.. Россия часто даже не называется по имени, а отмечается, как «восточная соседка». Все это до такой степени усвоено финляндцами, что Петербургскую губернию они часто называют Ингерманландией».

«Печать деятельно распространяла ложные учения сепаратистов, поддерживала связь со Швецией, заведомо извращенно толковала отношения Великого Княжества с Империей, дерзко отрицала силу Русского Самодержавия в Финляндии, возбуждала и поддерживала в населении недоброжелательство к России и к русским, старательно в то же время замалчивая благоприятные явления русской жизни и заботливо подбирая из нее факты, заслуживающие порицания». В местных газетах порочили православную церковь. Сатирические издания позволяли себе «дерзкие насмешки» не только над высшими государственными чиновниками (включая генерал-губернатора), но их «безумная дерзость» могла дойти даже до неуважения к «Священной Особе Русского Императора». При этом разве удивительно, что ссылающиеся на свободу слова местные политиканы стремятся по возможности обходить цензурные предписания. Пойти на уступки означало бы для высшего начальника окраины «проявить вредное, преступное невнимание к интересам государства». И это несмотря на то, что, по мнению генерал-губернатора, финляндские цензоры, то ли под влиянием ложного патриотизма, то ли опасаясь бойкота, постоянно манкируют своими обязанностями.

Особенно «вредными» газетные публикации стали в 1898-99 годах в связи с внеочередной сессией сейма и Февральским манифестом. Бобриков считал, что все финляндские газеты следовало бы закрыть. Вялость и беспомощность чиновников цензуры привели к тому, что газеты, вероятно втайне подстрекаемые сенатом и сеймом и не опасаясь наказания, выступали самым непозволительным образом против верховной власти. Осуществление надзора, входящего в обязанности Главного управления по делам печати, оказалось пустой формальностью, а предварительная цензура потеряла в большой мере свое значение. Оценив ситуацию, Бобриков вынудил генерального директора Главного управления по делам печати А.В.Каяндера выйти в 1899 году в отставку и организовал назначение на его место начальника отдела генерал-губернаторской канцелярии графа А.К.Кроньельма.

Но этого все же оказалось недостаточно. В феврале 1899 года Бобриков получил согласие императора на учреждение состоящего при генерал-губернаторе особого «Совещания по делам печати». На этот консультативный орган, членов которого генерал-губернатор назначал сам, возлагалась обязанность читать местные газеты и докладывать генерал-губернатору о «наиболее выдающихся по дерзости статьях», пропущенных в печать местными чиновниками цензуры, и затем вносить предложения о принятии необходимых мер. Председателем этого «цензурного комитета» стал (после того как ссылавшийся на загруженность иной работой и плохое владением финским языком вице-председатель Хозяйственного департамента сената Тудер попросил освобождения от этой обязанности) помощник генерал-губернатора Н.Н.Шипов, финским языком совершенно не владевший. Попытки Бобрикова заставить финляндских чиновников, например, сенаторов, активно участвовать в работе совещания в качестве его членов были безуспешны. Исключение составил граф Кронъельм, коллегами которого стали начальник штаба Финляндского военного округа генерал-майор В.Г.Глазев, следователь военного суда полковник П.А.Швейковский, а также генерал-майор П.Д.Ольховский, назначенные в приказном порядке по военному ведомству. Секретарем комитета был чиновник канцелярии генерал-губернатора надворный советник Г. Ганскау. По должности в работе комитета принимал участие и начальник канцелярии генерал-губернатора полковник фон Минквиц, а позднее его преемник полковник Зейн.

Приступив к делу под усиленным надзором генерал-губернатора, совещание, хотя и было органом консультативным, без проволочки забрало в свои руки руководство действиями цензуры, тем самым поставив Главное управление по делам печати в положение «почтовой конторы». Координацию облегчало членство в совещании генерального директора Кронъельма. Особой инструкцией, переданной через Главное управление по делам печати, были, например, запрещены «неуместное обсуждение в газетах исполнения воинской повинности», неуместные критические замечания по поводу одобренных императором административных мер, недружелюбные по отношению к русским заголовки статей, публикация слухов, подрывающих доверие к чиновникам и т.п. Началось и увольнение тех цензоров, которые оказались «тугими на ухо».

Бобриков считал все же важным официальное расширение своих полномочий. В 1899 году император одобрил предложенное им постановление, предоставляющее генерал-губернатору право делать газетам предупреждения. Но это было лишь небольшим формальным дополнением к имевшемуся и до этого у высшего начальника окраины праву приостанавливать на время издание газет или закрывать их навсегда. Когда указаний и предупреждений оказалось недостаточно, Бобриков прибегнул к арсеналу более суровых средств. Первой была закрыта навсегда выходившая в Выборге и называвшая себя «часовым на посту против Востока» шведоязычная газета «Эстра Финланд». Но издатели ее вскоре воспользовались перенятой у русских коллег «генеалогической системой». Вместо закрытой газеты выходили почти без перерывов и сохранявшие внешний вид запрещенной газеты «ознакомительные номера» новых изданий — «Нюхетер фрон Эстра Финланд», «Нюхетер фрон Карелен», «Нюхетер фрон Виборг», «Карельска Нюхетер» и т.д.

Бобриков считал необходимым воспрепятствовать такому обходу закона. Типографии впредь не смели принимать заказ на печатание газеты или журнала без специально для этого выданного разрешения Главного управления по делам печати. Именно это обязательно следовало упомянуть в постановлении, кроме того, высшего начальника окраины следовало наделить полномочиями не только предупреждать и закрывать газеты, но и по собственному усмотрению требовать замены главного редактора. Состоящее при канцелярии генерал-губернатора Совещание по делам печати следовало сделать постоянным, добавив к постановлению специальный пункт об этом. Так все и было сделано.

Зато представление, внесенное Бобриковым в сенат 3 марта 1900 года, о введении и в Финляндии действовавшей в России системы губернских газет, не привело к желаемому результату. Сопротивление на разных ступенях управленческой лестницы окраины и в кругах общества оказалось особенно сильным. Поскольку фон Плеве, хорошо знавший о неудаче в России системы «Губернских ведомостей», не проявил интереса к плану Бобрикова, тот от идеи отказался.

Имевшихся у Бобрикова полномочий было достаточно, чтобы повести борьбу с «преступной» прессой окраины. Навсегда было закрыто в 1899 году 4 газеты, в 1900 — 3, в 1901 — 12. Похоже, таким образом Николай Иванович достаточно плотно насел на финляндскую прессу, ибо в 1902 году не пришлось закрывать ни одной газеты. В 1903 году перестали выходить две газеты, поскольку не нашлось никого на место уволенных главных редакторов. В 1904 году была закрыта лишь одна газета — «Пяивялехти», издававшаяся Ээро Эркко. Примерно такая же тенденция наблюдается и во временном закрытии газет.

В секретном «Всеподданнейшем отчете о деятельности генерал-губернатора за 1902-1904 годы» Бобриков отмечал, что меры по ужесточению цензуры вкупе с соглашательской политикой старофиннов оказали на газеты умиротворяющее действие. «Ободрение старофинской партии вызвало также оживленную полемику ее органов со шведскими, причем с обеих сторон издан был целый ряд брошюр, оценивавших выгоды и недостатки для родины политической уступчивости и продолжения упорства. Такая рознь во мнениях, разделившая местную печать на отдельные лагери, вместо недавнего полнейшего в политических вопросах единомыслия... обеспокоила агитаторов,» — докладывал Бобриков.

Шведоязычные газеты, похоже, пострадали несколько больше, чем финноязычные. К числу первых закрытых навсегда газет принадлежали и выходившие в Хельсинки «Нюа Прессен» и «Афтонпостен». Но хельсинкская «Хювюдстадсбладет», издание которой после шести предупреждений было приостановлено на два месяца, сумела принять под руководством того же самого главного редактора «более умеренную и воздержанную линию».

Хотя мер Бобрикова оказалось достаточно, чтобы несколько приглушить голоса финляндских газет, полного подчинения их он все же не добился. Вместо закрываемых газет основывали совершенно легальными путями новые. Используя опыт российской прессы, вопросы стали рассматривать в завуалированной форме, часто в виде аллегорий, а публика, со своей стороны, научилась читать между строк. Одним из наиболее существенных результатов ужесточения цензуры было появление многочисленных памфлетов, а также подпольной прессы и печатной продукции, доставлявшейся, как правило, контрабандным путем из Швеции и распространявшейся в Финляндии нелегально. Продолжались и обход препятствий печатью, и «завинчивание гаек» властями, и в этой ситуации Бобриков счел существенно важным расширение своих полномочий. Уровень цензоров и их усердие следовало повысить, увеличив им жалование. Соответственно следовало особыми выплатами побудить губернаторов более внимательно следить за газетами. То есть, в отношении печатного слова они бы играли такую же роль, как вице-губернаторы в губерниях России. Владельцев газет следовало обязать предоставлять Главному управлению по печати запрашиваемые им сведения о работниках редакций и авторах статей. Кроме того, генерал-губернатор должен иметь при необходимости доступ к материальному состоянию газет, запрещая им временно публикацию объявлений и рекламы и продажу номеров в розницу. Ведь такая практика уже имелась в империи. В мае 1900 года царь дал указания обсудить предложения Бобрикова, учредив для этого при статс-секретариате специальное совещание под руководством фон Плеве.

Однако Вячеслав Константинович не выказал особой заинтересованности в этих идеях, и предложения Бобрикова остались до поры до времени отлеживаться. Когда началась Русско-японская война, Бобриков счел необходимым сделать замечание Главному управлению по печати по поводу того, что манифест об объявлении войны был опубликован в «Хювюдстадсбладет» и «Хельсингфорс Постен» на слишком незаметном месте и часть многочисленных титулов императора была опущена. Позднее и в других газетах случались подобные упущения. Но важнее было, чтобы инструкции Главного управления по печати России, касавшиеся военной цензуры, распространялись и на Финляндию. И они были распространены. В Хельсинки учредили состоящий из трех русских офицеров комитет военной цензуры для контроля за содержанием новостей и статьями, касающихся вооружений и военных приготовлений, перемещения воинских частей и действий армии и флота. Кроме того, в Вааса, Выборг и Хямеэнлинна были назначены особые офицеры-цензоры. Лишь цитаты из определенных газет империи и новости, передаваемые телеграфным агентством России, были освобождены от этой цензуры.

Хотя выход нового постановления и задержался, положение фактически уже изменилось. Генерал-губернатору стало легче оказывать давление на печать со вступлением в силу в апреле 1903 года предоставленных ему диктаторских полномочий. С приходом на посты губернаторов ряда финляндских губерний в 1903 году русских подданных Совещание по делам печати при генерал-губернаторе сочло, что общий надзор за газетами, естественно, относится к их компетенции. Было более целесообразно, чтобы надзор осуществлялся на местах, а не из далекого Хельсинки. Такой порядок и был введен, а «цензурный комитет» Шипова, работавший с 1902 года под руководством Ольховского, фактически прекратил свою деятельность на рубеже 1903-1904 годов.

Лишь в июле 1904 года, когда Бобрикова уже не было в живых, а общая внутриполитическая ситуация в России начала серьезно обостряться, фон Плеве представил государю предложение о новом постановлении, которое царь и одобрил. Этим постановлением подданным России было пожаловано полное право в Великом Княжестве издавать периодические печатные издания, а также владеть типографиями, книжными магазинами, библиотеками, читальнями и т.п. на тех же основаниях, что и гражданам Финляндии. Генерал-губернатор получил запрашивавшиеся еще Бобриковым полномочия запрещать при необходимости на время публикацию в газете объявлений и рекламы, а также продажу газеты в розницу. Произведения объемом более пяти печатных листов тоже были подвергнуты предварительной цензуре. Главное управление по печати могло запрещать ввоз таких иностранных периодических изданий, общее направление которых признано вредным. «Если в печатной продукции, доставленной из-за границы только какие-либо части будут признаны оскорбительным, можно такое изделие пропустить в том случае, если указанные части будут удалены путем вырезки отдельных листов или зачернением оскорбительных мест».

В остальном законодательство Финляндии, касающееся печати, осталось неизменным.

Можно согласиться с профессором Пяйвиё Томмила в том, что политика Бобрикова в области печати исходила из устарелых взглядов. По традициям российского самодержавия генерал-губернатор считал, что задачей средств массовой информации является сообщать публике о благих действиях правительства, а в остальном ограничиваться аполитичными новостями и статьями. О критике властей не могло быть и речи. Общественное мнение должно быть направляемо сверху и представлять собой одобренные мысли.

Осуществленное с помощью цензуры выкорчевывание выражения антиправительственных мнений было лишь одной стороной дела. С другой — требовалась активная пропаганда официальных взглядов, чтобы оказать влияние на население. «У каждой финляндской партии и у лютеранской церкви имеется свои печатный орган, с помощью которых они распространяют свои идеи в массах. И ни один из них не разоблачает перед финским народом ложность пагубных идей финляндских сепаратистов. Но этим могучим средством российская власть не располагает. У русского правительства нет возможности объяснять свои намерения и защищать в печати интересы государства и православной веры. Безусловно необходимо ослабить влияние местной печати путем беспристрастного и точного освещения исторических фактов и насущных вопросов. Одновременно надо весомо проводить идею о тесном соединении окраины с центром».

Учреждение «своего» печатного органа предусматривалось как в первоначальной программе Бобрикова, так и в данных им еще до этого указаниях Мессарошу. 12 (24) ноября 1898 года, вскоре после вступления в должность, генерал-губернатор обратился в сенат, чтобы тот испросил Высочайшего соизволения на ассигнование из финляндских казенных сумм денег для учреждения русскоязычной газеты. С ее помощью можно было бы рассеивать русским печатным словом «недоразумения», касающиеся положения Финляндии. Одновременно сделалось бы возможным знакомить финляндцев с Россией, о которой у них были различные ошибочные представления. «Великой задачей» газеты было бы объединение Финляндии с империей, у властей которой отсутствовало средство для прояснения своих намерений. Кроме всего, и местная русская колония, и учреждения нуждались в своей газете, которая служила бы русскому делу.

В письмах Бобрикова, направленных в Петербург русским чиновникам, тон и акценты были совсем иными. Мол, необходимо иметь возможность влияния на местное население, дабы сокрушить сепаратизм и прочно объединить окраину с центром. Основной задачей газеты было бы «служить делу мира и взаимному доверию». У всего населения Российской империи одинаковые обязанности перед Царем и Отечеством; в области государственной новая газета будет за сплочение и слияние Финляндии и России, в вопросах национальных — за сближение. Говоря о сближении народов, следовало отвергать обвинения в русификации. «Россия по отношению ко всем народностям, входящим в ее состав, является доброжелательной и любящей матерью, не посягающей на их веру, язык и обычаи».

Хотя обращаясь к финнам, Бобриков пользовался осторожными «уговаривающими» выражениями, у «тугого на ухо» сената имелись сомнения в материнской любви царизма к финнам. Сенат не усмотрел достаточных оснований к испрошению Высочайшего соизволения на ассигнование из финляндской казны сумм для учреждения русскоязычной газеты. Формальной причиной отказа послужило то, что, согласно действующему постановлению о печати, издания, выходящие на других языках, кроме финского и шведского, подчинены предварительной цензуре Империи, в то время как допускаемые газетами нарушения будут осуждаемы на основании законов Финляндии. Это вызывало бы путаницу.

Но Бобрикова такие возражения остановить не могли. Наткнувшись на возражения сената, он весной 1899 года запросил прямо у императора приказа об учреждении русскоязычной газеты в Хельсинки. Министр внутренних дел освободил будущую газету от цензуры, поскольку этот печатный орган ставился в прямое отношение к высшему представителю российской государственной власти в Финляндии. Примером послужил выходивший в Варшаве «Варшавский дневник», цензором которого являлся тамошний генерал-губернатор. Были приняты предложения Бобрикова и по финансированию новой газеты. В ноябре 1899 года император издал рескрипт, согласно которому из казенных средств Финляндии ежегодно ассигновывалось 30000 марок на издание русскоязычной газеты и еще 30000 в виде разового пособия на приобретение типографии. Деньги, которые возможно будут сэкономлены из государственного пособия, генерал-губернатору разрешено было накапливать в течение 10 лет в качестве резервных сумм и использовать их по своему усмотрению, безотчетно. Когда позднее бюджет газеты оказался превышен, недостаток покрыли деньгами из той части жалования помощника генерал-губернатора, которая была в распоряжении Бобрикова «для использования в общегосударственных интересах».

Первый номер русскоязычной «Финляндской газеты» вышел 1 января 1900 года. Газета сначала выходила три раза в неделю, ас 1901 года — четыре. Один раз в неделю стала выходить на финском языке газета «Суомен Саномат», в которой публиковались в переводе важнейшие статьи из «Финляндской газеты». Основные линии издательской политики печатный орган генерал-губернатора определил следующим образом: «Сознавая, что всякие отношения только тогда вполне прочны, когда корни их ютятся не только в мыслях, но и в чувствах, «Финляндская Газета» будет всеми средствами способствовать обоюдному ознакомлению России с ее Финляндской окраиной и возбуждать взаимное сочувствие и доверие. В области государственной газета будет за сплочение и слияние, в вопросах национальных — за сближение».

Как пояснял Бобриков императору во Всеподданнейшем отчете (имевшем гриф: «Весьма секретно»), «Финляндская газета» ставила на первое место государственные интересы и сообщения о положительных явлениях в жизни России, свидетельствующие о культурных достижениях отечества. Обходить негативные стороны жизни России являлось для газеты безоговорочным условием. В литературном отделе «Суомен Саномат» печатались специально подбираемые произведения русских писателей, которые в художественной форме представляли светлые стороны русской жизни и моральные достоинства русского национального характера. Таким образом высший начальник окраины объяснял высшему начальнику империи, что подбор материалов и их использование ведется в газете тенденциозно, исходя из политической целесообразности, при этом в определенных вещах читателю сознательно дается однобокая картина.

Тенденциозность «Финляндской газеты» и ее финноязычного «приложения» не осталась незамеченной финляндцами. Оба издания были подвергнуты сознательному бойкоту и число их подписчиков «оставалось скромным», как изволил деликатно выразиться М. Бородкин. Исправить ситуацию не помогали постоянные замечания Бобрикова по поводу слабости литературных способностей редакции, которые не мог в достаточной мере компенсировать присылаемыми из Петербурга статьями Бородкин, занятый многими другими срочными делами.

Выпуск «Суомен саномат» прекратился в 1904 году, а «Финляндская газета», постепенно усыхавшая, все яснее превращавшаяся во внутренний орган русской колонии в Финляндии и прозванная позже консервативной прессой империи «живым трупом», продолжала чахлое существование вплоть до 1917 года. Попытка Бобрикова создать русский противовес «сепаратизму» финляндских газет оказалась в значительной мере безуспешной.