Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

ОБЩЕГОСУДАРСТВЕННОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО И СЕЙМ

Будучи недоволен «своенравием» сословий, проявленном при обсуждении в сейме вопроса о воинской повинности, император уже весной 1899 года заметил, что устав сейма требует изменений. На следующий год, при открытии очередной сессии сейма в речи императора, написанной и зачитанной Бобриковым, говорилось, что повторение имевшего место на предыдущем сейме «поселит сомнения относительно соответствия сеймового законодательства современным обстоятельствам». Тогда сенат в феврале 1900 года во исполнение желания государя предложил уточнить некоторые параграфы сеймового устава 1869 года, но генерал-губернатор в своем отзыве, не признав возможным ограничиться частичными исправлениями, фактически настаивал на коренном изменении устава в целом. В составленном сеймом 1900 года известном прошении об исправлении совершенного в отношении Великого Княжества беззакония император усмотрел превышение сеймом своих полномочий. На этом основании 14 (26) августа 1900 года он по представлению фон Плеве отклонил прошение. Одновременно государь, в согласии с идеей Бобрикова, указал, чтобы устав сейма был полностью пересмотрен.

Сенат однако же не поспешил с подготовкой пересмотра. Генерал-губернатора, побуждавшего сенат поспешить, просветили сообщением, что ведь следующая сессия сейма состоится лишь в 1904 году. Да и важность дела требует всестороннего его изучения. Не стоит ждать, что предложения будут готовы раньше 1902 года.

3 (16) апреля 1902 года сенат был наконец готов представить свои предложения. Представляя и обосновывая изменения некоторых положений устава сейма, сенат особо обращал внимание на проблему, считавшуюся центральной: противоречие между сеймовым уставом 1869 года и Февральским манифестом 1899 года. Неясность следовало устранить, точно определив дела, находящиеся в пределах общегосударственного законодательного порядка. Для этого испрашивали разрешения императора подготовить по данному вопросу представление следующей сессии сейма.

Прошение имело свою подоплеку. Еще осенью 1899 года Лео Мехелин в записке, переданной вдовствующей императрице Марии Федоровне, намекал на необходимость ограничения Февральского манифеста путем ясного разделения общегосударственных и внутренних, финляндских дел. Подлинным отцом этой идеи был статс-секретарь Министерства иностранных дел Дании П.Ведел, который в мае 1899 года изложил Мехелину соображения, касавшиеся этого дела. С точки зрения Ведела, такой вариант был бы практически лучшим, ибо отмена манифеста нанесла бы урон авторитету императора, а такого он допустить не может.

Фон Плеве, все более сомневавшийся в целесообразности проводившейся тогда политики России в отношении Финляндии, беседовал в ноябре-декабре 1901 года об условиях примирения с сенаторами Э.Р.Неовиусом и В.Энебергом и уговорил последнего составить освещающую эту тему записку. Попытки, направленные на изменение мнения фон Плеве, финляндцы продолжали и в первой половине 1902 года. Случай для особенно обстоятельного обмена мнениями между фон Плеве и руководителем старофиннов Й.Р.Даниельсоном предоставился во время визита последнего в Петербург 6 февраля 1902 года. Финляндский гость выразил озабоченность тем, что у него на родине все больше усиливаются настроения радикализма и соответственно слабеют сдержанные взгляды, а причина тому — усиление продолжающейся политики русификации. Министр статс-секретарь в свою очередь заметил, что политика правительства направлена не на русификацию, а на ограниченное приведение в единообразие администрации. Основы внутренней автономии Финляндии затронуты не будут, это, мол, констатировал и сам император. Однако, по мнению Даниельсона, все обещания носят общий характер и не смогут повлиять на настроения финнов до тех пор, пока высший представитель императора в Финляндии действует так, что вынуждает бояться русификации. Генерал-губернатор не перестает устраивать раздражающие скандалы по поводу всевозможных мелочей, и это только ухудшает ситуацию. К сопротивлению склоняются все, и разногласия касаются лишь способов действия. «В интересах России было бы оказать поддержку линии умеренных, — считал Даниельсон, — в ином случае сопротивление, естественно, будет более резким». Конечно, у России сил хватит, чтобы сломить сопротивление финнов, но возможная все же затем партизанская война может доставить правительству неприятности. «Плеве пробормотал что-то, из чего я различил лишь немецкое «партизанская война», — вспоминал Даниельсон, — затем он сказал громко по-французски: «Вы говорите смело»». — Беседа шла на двух языках, Даниельсон говорил по-немецки, а фон Плеве — по-французски.

Даниельсон пояснил свои слова: он имел в виду, что во избежание несчастья необходимо успокоить общественное мнение Великого Княжества. Неужели государь не может довести до сведения финляндцев те пределы, которые не следовало бы переходить? Фон Плеве не отверг эту мысль: «Я тоже считаю, что необходимо нечто успокоительное. Так же, как вы, убежден, что благо вашей страны не находится в противоречии с интересами России, так и я считаю, что благо и безопасность России призывают сохранять финляндцев довольными. Но что для этого делать, мне пока не ясно. Буду еще думать над этим делом».

В результате раздумий фон Плеве обратился к Бобрикову: «Говоря о шагах для успокоения общественного мнения, некоторые сенаторы тянули свою любимую песню о необходимости пересмотра манифеста 3 фев. 1899 г. и о соответственном оповещении об этом в рескрипте. Идея, конечно, вздорная, единственный шаг, который можно сделать не для отмены, а для уточнения манифеста 3 февраля, мог бы заключаться в указании при пересмотре сеймового устава более определенных признаков для определения предметов местного законодательства или демаркационной линии, отделяющей местное законодательство от имперского. В таком смысле я высказался Энебергу и Йонссону».

В тот же день, 27 марта (9 апреля) 1902 года, сенаторам Неовиусу, Бему и Йонссону (Сойсалон-Сойнинену) удалось с помощью фон Плеве получить аудиенцию у императора, который отнесся к «мысли об умиротворении» в принципе благосклонно. Спустя два дня это подтвердил и министр статс-секретарь, сообщив сенаторам, что они теперь имеют все основания предлагать ограничения общегосударственного законодательства. 3 (16) апреля 1902 года, после возвращения Неовиуса, Бема и Йонссона из Петербурга, сенат и направил такое представление императору. В тот же вечер Бобриков выехал поездом в Петербург. Финляндцы считали, что целью этой поездки было добиться отклонения инициативы сената. Но дело было совершенно в другом. Что же произошло затем в Петербурге? 2 (15) апреля 1902 года облаченный в офицерскую форму эсер студент Степан Балмашев застрелил в фойе дворца Государственного совета министра внутренних дел Сипягина. Последнее желание смертельно раненной жертвы — увидеть напоследок еще раз государя — не было исполнено, придворные бюрократы отказались беспокоить Его Величество, вкушавшего в эти минуты обед. Когда же трапеза закончилась, было уже поздно. Князь В.П. Мещерский, бывший тогда в фаворе у императора, тотчас же, в день смерти Сипягина, предложил Николаю II назначить министром внутренних дел фон Плеве. На что император ответил: «Спасибо, любезный друг, я также сейчас же подумал о Плеве, а затем о Бобрикове. Теперь нужна не только твердость, а и крутость». Великому князю Владимиру Александровичу император тоже упомянул о своих колебаниях назначить ли фон Плеве или Бобрикова?

Великий князь отнесся к назначению нейтрально. Затем у Бобрикова объявился заступник, комендант императорского дворца. Генерал-адъютант П.П.Гессе был дворцовым комендантом с 1896 года, сменив в этой должности личного друга Александра III, спившегося генерал-адъютанта П.А.Черевина. Влияние Гессе основывалось на том, что, будучи ответственным за безопасность императорской семьи, он ежедневно являлся к государю с «утренним рапортом», в связи с чем имелась возможность под прикрытием «вопросов безопасности» касаться самых разных государственных дел. Это заметили многие министры и стремились к хорошим отношениям с Гессе. В число «протеже» дворцового коменданта входил и бывший министр внутренних дел Горемыкин, но Сипягин и фон Плеве придерживались самостоятельной линии. Бобрикова же Гессе считал «своим человеком». Уже 3 (16) апреля дворцовый комендант поспешил поведать князю Святополк-Мирскому, что из Хельсинки в Петербург вызван генерал-губернатор, назначаемый министром внутренних дел. На следующий день, во время отпевания и погребения Сипягина предстоящее и вызывающее ужас назначение Бобрикова было уже у всех на устах.

Вскоре, однако, оказалось, что Гессе был слишком в себе уверен. Победу одержал на сей раз князь Мещерский, и 4 (17) апреля 1902 года Николай II назначил министром внутренних дел Вячеслава Константиновича фон Плеве. Император писал Мещерскому: «Своим разговором с Плеве я очень доволен. Он смотрит на предстоящее дело правильно, спокойно и ясно. «Все по-прежнему, — сказал я ему, — как было при Сипягине»». Известный член Государственного совета А. А. Половцев, относившийся к фон Плеве с недоверием, записал все же в своем дневнике, что считает его назначение лучшим вариантом, чем было бы назначение Бобрикова, «и этот дикий, грязный во всех отношениях унтер-офицер, на несчастье Финляндии, остался ее мучителем».

Прибывший в Петербург, но проигравший Бобриков был приглашен 5 (18) апреля вместе с фон Плеве на беседу к императору, где Вячеслав Константинович, несмотря на новый ответственный пост, согласился какое-то время продолжать исполнять обязанности министра статс-секретаря Финляндии. По сведениям Й.Р.Даниельсона, во время беседы императора с фон Плеве и Бобриковым пришла телеграмма из Хельсинки с сообщением о возникших там в связи с призывом на военную службу демонстрациях, в подавлении которых участвовали казаки. И это вроде бы послужило причиной отказа прошению сената об ограничении пределов действия Февральского манифеста. Вполне возможно, что те «беспорядки» были использованы в качестве дополнительного аргумента потерпевшим поражение на пути к посту министра внутренних дел и, поэтому, жаждущим сатисфакции Бобриковым, который, как увидим, был ярым противником совместной затеи фон Плеве и сената.

А новый министр внутренних дел оставался верен своим взглядам. Николай II, оказавшийся под перекрестным огнем, поступил вполне типично: никакого решения не вынесено, дело просто отложено. Зато все господа были единодушны насчет того, что нужно императорским рескриптом дать народу Финляндии намек на опасность последствий продолжения сопротивления. Рескрипт был опубликован 7 (20) апреля, по возвращению генерал-губернатора в Хельсинки. «Уклонение от призыва приводит Нас к убеждению, что утвердившийся за последнее столетие порядок в управлении Финляндии не обеспечивает спокойного течения жизни в стране и послушания властям». Хотя уклонение от призыва и продолжалось, открытые демонстрации удалось прекратить. По мнению Бобрикова, дух сопротивления, выразившийся «беспорядками» на улицах Хельсинки, черпал смелость в мечтах сената об улучшении положения финского языка и ограничении Февральского манифеста. Виновником всего этого Бобриков считал фон Плеве, добивавшегося расположения вдовствующей императрицы.

Российские газеты писали, что демонстрации в Хельсинки — дело рук шведов, и посол Швеции в Петербурге Гильденстолпе счел необходимым уточнить в разговоре с министром иностранных дел России Ламздорфом, что, ежели и шведов, то финляндских, а Стокгольмское правительство ни малейшего отношения к событиям не имело. Посол испытал чувство облегчения, увидав, что министр относится к произошедшему в Великом Княжестве «весьма равнодушно».

Русские источники подтверждают, что фон Плеве относился серьезно к идее ограничения Февральского манифеста для умиротворения настроений в Финляндии. 4 (17) апреля он показал прибывшему в Петербург Бобрикову свою записку, поданную им раньше императору, которая не могла обрадовать генерал-губернатора. Министр статс-секретарь считал, что сосредоточенное в основном в городах Финляндии движение сопротивления начинает довольно быстро распространяться и на деревню. И, в связи с призывом, это будет усиливаться. Правительству следовало серьезно озаботиться сохранением авторитета, поэтому не могло быть и речи об отмене уже начавшегося проведения призыва. Также следовало позаботиться об управлении краем, в первую очередь призвав к порядку губернаторов и суды. Особенно это касалось шведоманской партии и ее сторонников. Но, с другой стороны, не следовало почем зря подливать масла в огонь агитаторов, утверждавших, будто правительство стремится полностью покончить с особым положением Финляндии.

По мнению фон Плеве, линией правительства России должно было стать ясное разграничение законодательства, касающегося общегосударственных и местных дел. Об этом надо было бы сделать представление следующей сессии сейма в 1904 году одновременно с представлением, касающимся пересмотра сеймового устава. Важным было бы также еще в 1902 году осуществить указ о равноправии финского и шведского языков. При этом в укреплении положения русского языка следовало держаться в пределах, обозначенных в 1900 году манифестом о языке. Не следовало касаться основных черт управления Великим Княжеством, и эту позицию следовало довести до всеобщего сведения.

«Финляндией должно управлять не личной и бесконтрольной властью генерал-губернатора, как это теперь происходит, по крайней мере по убеждению местного населения, а по-прежнему — общими и единодушными действиями всех высших чиновников окраины...» Помня про обвинения Даниельсоном Бобрикова в «склочности», фон Плеве деликатно выражал надежду, чтобы в будущем воздерживались от возбуждения новых дополнительных административных или законодательных вопросов, наряду с теми, которые уже возбуждены. Особенно это касалось чувствительного для финнов вопроса об образовании.

Каким-то образом следовало попытаться сблизить с правительством и шведоманскую партию. Привлечение ее опять в сенат было бы, очевидно, преждевременным, но, возможно, неплохо было бы подумать о пробуждении вновь к жизни «в новом составе, соответствующем новым обстоятельствам» упраздненного в 1891 году совещательного комитета по делам Финляндии при министре статс-секретаре. Для сближения финляндского управления с имперским в комитете должны быть представители имперских ведомств. Как увидим далее, фон Плеве уже с осени 1901 года вынашивал мысль о новом комитете по делам Финляндии.

Разделить позицию фон Плеве Бобриков, разумеется, не мог. В своей ответной записке он спрашивал: если уж речь идет о том, чтобы призвать шведоманов к порядку, можно ли одновременно приглашать их в члены вновь собираемого комитета? Если уж решили исходить из того, что правительство должно озаботиться поддержанием своего авторитета, разве можно при этом одновременно сворачивать на путь колебаний и уступок? До сих пор с высоты престола объявлялось, что принципы Февральского манифеста неколебимо остаются в силе. «Передача на сейм вопроса об установлении границ между предметами общеимперского и местного значения означала бы крутой поворот в принятой системе управления Финляндией. Если допустить вмешательство земских чинов в столь важное дело, то надо иметь, по крайней мере, полную уверенность в том, что это принесет большие и благие результаты и прежде всего умиротворит край. Но таких гарантий нет. Разве можно быть уверенным, имея перед собой историю прежних сеймов, что «вторая государственная власть», как финны называют сейм, непременно примет предложение Монарха? Имеется, напротив, основание теперь же утверждать, что некоторые вопросы (например: о войске, финской монете, таможне и др.) земские чины Финляндии не желают отнести к области общегосударственных. В таком случае Верховной Власти придется самой вписать их, и у финляндцев явится новый предлог недовольства, так как не будут исполнены их желания, не будут соблюдены их воображаемые основные законы, которые, по их понятиям, требуют, чтобы Монарх принял решения сейма и при том в той именно редакции, которую установят земские чины».

Зато издание постановления о равноправии местных языков считал Бобриков, «в видах успокоения финнов и для поддержания сената, престиж которого значительно поколеблен агитаторами-шведоманами можно считать небесполезным».

Бобриков возражал против предложения фон Плеве «приостановиться реформами». Финляндцы, мол, прежде всего объяснили бы такую приостановку, как слабость русской власти, что побудило бы сепаратистов к наращиванию требований и к еще большей наглости. «Полумеры, как свидетельствует история, всегда вредны, поэтому целесообразнее осторожно, но твердо и без колебаний идти вперед». Шведоманы ни в коем случае не будут удовлетворены положением скромных советников ни в Петербурге, ни в Хельсинки, а станут стремиться опять к прежнему, к почти безраздельной и представляющей преступный сепаратизм власти над краем.

С точки зрения общегосударственных интересов возможности компромисса не было, и поэтому Февральский манифест должен оставаться в полной своей силе и неприкосновенности, как «важнейший и полезнейший документ, изданный со времени присоединения Финляндии к России. Если к этому закону требуются дополнения, то их надлежит составить в учреждении Империи и издать единоличною Самодержавною Властью, без участия в сем деле финляндского земского сейма и без всяких о том следов в сеймовом уставе Финляндии».

В заключение Бобриков счел уместным ответить на обвинения в свой адрес: «Упоминание составителем записки того, будто бы местное население убеждено, что генерал-губернатор правит единовластно и бесконтрольно, совершенно безосновательно. Не зная на чем основано такое утверждение, я лишен возможности высказать об этом мнение и представить здесь соответствующие разъяснения».

Отправляя официально в Петербург подготовленные 3 (16) апреля 1902 года сенатом предложения, Бобриков в своем отзыве повторил и дополнил соображения, высказанные им в ответной записке. Инициатива сената не отвечает общегосударственным интересам и не способствует сближению Финляндии с империей. Еще комитет Бунге в 1893 году попытался составить список дел, относящихся к общегосударственным, но было замечено, что осуществить эту идею невозможно. Если представление, несмотря ни на что, будет передано сессии сейма, Бобриков отказывался принимать на себя ответственность за последствия, которые могут быть вызваны подобным образом действий. Об отказе от основ самодержавия не могло быть и речи, поскольку тогда Финляндию поставили бы в особое положение по отношению к другим провинциям империи.

Фон Плеве все же настаивал на своем. Любое уточнение закона следует уже само по себе рассматривать как позитивную меру. Иное дело, удастся ли затем сенату составление предлагаемого перечня. Идею никак невозможно заранее объявлять невыполнимой, особенно если приняты во внимание законодательные материалы, собранные в течение почти столетия и основанные на историческом опыте. Поэтому правительству не следует отказываться от попытки найти решение вопроса.

Фон Плеве считал, что не может согласиться с мнением Бобрикова, будто для осуществления изменений время неподходящее. Поручение сенату провести подготовительную работу еще не обязательно означало передачу представления сессии сейма. Наоборот, если в Финляндии вспыхнут беспорядки, то в соответствии с рескриптом от 7 (20) апреля, естественно, планируемая разработка сеймового устава будет прекращена. Но так далеко дело все же не зайдет.

Поручение сенату составления перечня успокоило бы, по мнению фон Плеве, настроения в крае, где агитаторам удалось убедить большой слой населения в том, что правительство пытается аннулировать значение сейма и лишить Финляндию ее самоуправления. Дав сенату поручение, просимое им, правительство показало бы, что оно не поддерживает царящей неопределенной ситуации, а наоборот, готово поддержать каждую попытку найти из нее выход. Так из-под ног агитаторов была бы выбита почва. Фон Плеве считал предприятие столь важным, что поддерживал осуществление попытки даже под угрозой ее неудачного завершения. Решение императора следовало, разумеется, дать империи и Финляндии в виде общего закона. Фон Плеве не видел причины устранять финляндские ведомства от подготовительной работы, поскольку их участие предполагают и основные положения Февральского манифеста. Таким образом министр статс-секретарь предложил, чтобы сенату Финляндии поручили составить для совмещения сеймового устава 1869 года с Февральским манифестом 1899 года предложение представления сейму, определившее бы границы тех дел, которые, подпадая под общегосударственное законодательство, не подлежат компетенции сейма. Император, указав, что ему требуются более точные данные об этом деле, опять отложил принятие решения.

Бобриков все время оказывал непрекращающееся давление. Он утверждал, что сейм имеет права лишь совещательного органа, а желает заниматься делом о перечне как законодательная палата, и таким образом речь идет об ограничении права Российского Самодержца вводить общегосударственные законы. И кто ограничил бы? Провинциальное земское собрание! И в довершение ко всему могло возникнуть положение, когда в общегосударственных делах слово одного сословия сможет перевесить волю Всероссийского Монарха. Одно только упоминание о возможности таких вариантов показывало, как считал Бобриков, невозможность ситуации. Кроме того, передача представления сейму означает для правительства самообвинение и признание, что оно действовало ошибочно, издавая Февральский манифест. Финские агитаторы не замедлили бы объявить это своей победой и тяжелым поражением престижа правительства. Стоило ли почем зря ободрять сопротивление?

Министр статс-секретарь ведь и сам сомневался, можно ли подготовленное ранее сенатом представление передать сессии сейма, — указывал генерал-губернатор и, развивая свою мысль, считал более осторожным вообще не говорить о передаче представления сейму. Принимая во внимание «особенности логики финнов и их излишнюю доверчивость», не было необходимости пробуждать в них напрасные надежды. Если же император поручил бы сенату составить представление сейму, которое так никогда бы и не было дано на рассмотрение сейма, наверняка поднялся бы вновь крик о «нарушении обещаний». Подходящее решение Бобриков видел в том, чтобы упомянутую подготовительную работу поручили сенату, но не говоря при этом ни слова о сейме. Если вопреки ожиданиям из дела выйдет что-нибудь путное, можно будет довести все до конца в порядке рассмотрения общегосударственных дел. Руки же императора останутся развязанными. Генерал-губернатор был готов и к крайним выводам: «Чувствую, что статс-секретариат надуется, но лучше объявить ему войну, чем сдаться на капитуляцию в таком важном деле, как манифест 3 февраля».

Фон Плеве это стало надоедать. Он готов был, прекращая препирательства, при совместном с Бобриковым докладе 13 (26) сентября 1902 года рекомендовать Николаю II одобрить предложения генерал-губернатора. И сделал это. Позже Бобриков пояснил императору, что речь шла больше о «врачевании души» сената, чем о фактическом выражении доверия к возможности составить перечень законов общегосударственного характера.

Генерал-губернатор победил. Но фон Плеве и его помощник Эрстрем в 1902-1904 годах, беседуя с финляндскими политиками — сторонниками уступок, пытались убедить их, что вопрос о пределах общегосударственного законодательства остается в повестке дня. На самом деле он был уже отложен. Лишь в апреле 1904 года Эрстрем открыто признался Даниельсону, что фон Плеве отказывается рекомендовать передачу представления сейму, от которого запросили бы лишь отзыв.

Отступление фон Плеве вызвано в первую очередь тем, что, став министром внутренних дел, он не мог больше уделять много времени вопросам Финляндии. Подкидная доска сработала, и внимание Вячеслава Константиновича, поднявшегося на более высокую ступень власти, было теперь обращено к большим, общеимперским проблемам. В свою очередь это означало расширение свободы действий Бобрикова. Заметив, какова ситуация, сенат не слишком поспешал выполнить поручение по составлению перечня общегосударственных дел. Правда, подготовительная работа началась, однако по-настоящему, серьезно делом занялись лишь осенью 1904 года — уже в новой ситуации.

Хотя попытка ограничить сферу действия Февральского манифеста потерпела неудачу, и фон Плеве постепенно устранялся от финляндских дел, Бобриков все же счел пока за лучшее придерживаться осторожной тактики, имея в виду «умиротворение» старофиннов. Не следовало давать им повод «бросить топор в озеро» и, потеряв надежду на согласие, перейти на линию сопротивления. Еще 26 октября 1903 года, когда Даниельсон в беседе с Бобриковым сказал, что финляндцы опасаются русификации и упразднения своих учреждений, генерал-губернатор уверял, что подобные опасения беспочвенны, что автономия Финляндии неприкосновенна.

Терпение сената подвергалось действительно суровому испытанию. Уже в ноябре 1902 года вице-председатель Хозяйственного департамента сената Линдер излил душу Юрьё-Коскинену, жалуясь, что у российской власти отсутствуют «разумность и целесообразность во всем». Куропаткин, ничего не понимая в управлении, предоставил «полоумному, фанатичному финнофобу Бородкину, сестра которого помещена в дом для умалишенных, возможность делать невозможные планы. На императора никакой надежды не было, поскольку он готов обещать и гарантировать что угодно, но в следующий же миг отказывается от своих обещаний. С другой стороны, способность финляндцев к осмотрительности нарушена, и излишне увлекаясь сопротивлением, они лишь подбивают Россию принимать меры». Раздосадованный Линдер заключал свою записку пессимистическим выводом: «Со стороны Финляндии — излишнее сопротивление и крайне опасные действия, со стороны России — никаких принципов и единообразия. Один министр обвиняет другого и подставляет ему ножку, одна из императриц благосклонна к оппозиции, другая — наоборот. Великие князья и княгини открыто находятся в оппозиции, но не в состоянии ничего добиться. И в этом хаосе и анархии сенату надо стараться посредничать и спасти все, что будет возможным из нашей автономии и самоуправления».

Отразив «разжижение» Февральского манифеста, Бобриков перешел в контрнаступление, внеся императору новые предложения. Согласно инструкциям, издававшимся императором с 1899 года, сеймовый устав необходимо было основательно пересмотреть. Надо было отменить обязательный периодический созыв сеймов и вернуться к системе, существовавшей в первой половине XIX столетия и обеспечивавшей монарху свободу действий. «Периодический созыв земских чинов (сейма) ложится на население немалым бременем по содержанию своих депутатов, и наличие сейма дает злонамеренным лицам возможность для подрыва авторитета самодержавной власти и нарушения в крае общественного порядка и спокойствия».

Бобриков призывал императора усилить и представительство православного населения. Сан архиепископа Выборгского и Финляндского был слишком высок для участия простым членом «областного собрания», поэтому следовало бы предоставить ему право выбрать по своему усмотрению подходящее, знающее один из местных языков лицо из подведомственного духовенства и послать депутатом в сейм. Представителя от русских учебных заведений назначал бы сам генерал-губернатор. Живущим в Финляндии гражданам России, являющимся «там представителями господствующей в Империи народности», следовало предоставить все избирательные права при выборах депутатов в сейм. Этого требовал престиж империи.

Бобриков предложил также лишить сейм права инициативы или, по крайней мере, ограничить его до подходящих пределов. То же самое касалось и права петиций, излишняя Широта которого давала возможность «земским чинам» проявлять бестактность и неумеренность в своих обращениях к Верховной власти. Следовало бы и отменить как излишнюю личную неприкосновенность, гарантированную депутатам сейма. «Между прочим, обстоятельство это постоянно служит поводом к присвоению земским чинам значения представителей государства в смысле, установленном европейскими конституциями».

Генерал-губернатор требовал себе права в качестве «высшего начальника края» препятствовать избранию в сейм лиц, политически нежелательных, торжественную церемонию открытия и закрытия сессий он предлагал упростить, а речи председателей сословий представлять ему на предварительный просмотр. Он также предлагал «уничтожить» имеющуюся у сейма косвенную возможность вмешиваться в дела администрации, ибо «это вмешательство доходило до требования отчета в таких расходах из статного фонда, кои по существу своему является секретными». Также предлагалось внести в устав запрещение финским чиновникам — депутатам сейма участвовать в рассмотрении сеймом и его комиссиями вопросов, входящих в круг их служебных обязанностей, ибо они при этом вынуждены допускать открыто-критическое отношение к действиям того правительства, подчиненными которого они являются. Следовало лишить сословия возможности объявлять заседания сейма и его комиссий закрытыми. Особо следовало обеспечить «высшую административную власть в крае» правом присутствовать на всех заседаниях сейма, чтобы «создать надзор над ходом прений... и над действиями земских чинов».

Изменение сеймового устава в целом было важным, поскольку «при наличности нынешних сеймовых порядков, в Финляндии и в Западной Европе укореняется представление о существовании в крае какого-то конституционного строя, ограничивающего Самодержавную власть Верховного Повелителя России. Местные газеты (напр. «Хювюдстадс-бладет») пытаются на своих столбцах применить к финляндским порядкам термины западно-европейского парламентского делопроизводства. В России беспокойные элементы, добивающиеся перемены в образе правления, с особым подобострастием взирают на Финляндию, видя в ней зачаток тех порядков «народного представительства», кои им желательно распространить на остальную Россию. Главным прообразом в этом случае является, конечно, Сеймовый Устав, дающий простор к разного рода ложным толкованиям и тщетным надеждам». По предложению Бобрикова все дело целиком было передано комиссии Сергеевского на рассмотрение. Заключение комиссии, детально реализующее и уточняющее наметки генерал-губернатора, было готово весной 1904 года. Но до применения его на практике политическое положение успело основательно измениться.