Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

«ЕДИНАЯ И НЕДЕЛИМАЯ РОССИЯ»

На рубеже столетий Российская империя была многонациональной державой. В результате исторического развития (главным образом путем военных завоеваний) власть русского царя распространилась столь широко, что коренная государственная нация — великороссы — составляла едва ли половину подданных самодержца. Согласно проведенной в 1897 году переписи населения, в империи проживало 122 666 500 человек (не считая населения автономного Великого княжества Финляндского). 55,7% из них не принадлежало к великороссам, как видно из приводимой ниже таблицы.

Критерием, на основе которого при этой переписи определялась национальность, служил язык. Таким образом все объявившие своим родным языком русский были записаны в великороссы. Поскольку многие образованные представители нацменьшинств (инородцы) свободно владели русским языком (общим для всей империи), а отождествление с русскими способствовало их карьере, можно считать, что доля нерусских, выявленная в результате переписи, оказалась даже преуменьшенной.

Отношение царизма к инородцам — национальным меньшинствам Российской империи — менялось в течение столетий. До периода реформ Петра Великого центральную роль в формировании отношения к нацменьшинствам играла религия. Подоплекой дискриминации чаще всего являлось стремление обратить в православную веру подданных-нехристиан, т.е. мусульман, иудеев и др. По мере того, как монархия становилась все более «светской», в XVIII веке религиозный фактор в основном уступил место политическим соображениям. Обращение с национальными меньшинствами, как и с великороссами, все чаще оказывалось в зависимости от интересов династии и стремления к укреплению самодержавия, что ставилось правительством в качестве одной из главных целей. Это отнюдь не исключало политики автономии в качестве вспомогательного средства для поддержания цельности пестрой по составу державы.

В XIX веке победное шествие национализма в Европе простерло свое влияние, естественно, и на Россию. О русификации как об официальной линии правительства можно говорить всерьез начиная с 1863 года, когда было подавлено Польское восстание. Хотя император, разумеется, оставался по-прежнему единым государем «своих народов», по мере усиления национализма началось и подчеркивание принципа национального верховенства в государстве: «Россия — русским». Последовательное усиление и обособление окраин привело бы раньше или позже к распаду империи. Этим объясняется и явная непоследовательность, проявлявшаяся в победоносцевском образе мыслей: с одной стороны, подчеркивали, что человек — продукт исторической традиции, с другой — отрицали за национальными меньшинствами России право защищать культурные и исторические обычаи своих народов от стремления правительства к унификации и централизации. С точки зрения бюрократии, национальная и религиозная пестрота империи являлись не только досадными препятствиями «четкому» и единообразному управлению, но и предоставляли также возможность использовать национальное чувство великороссов как оружие в борьбе с растущей общественной неудовлетворенностью, чтобы отвлечь внимание общества от важных внутренних проблем, остававшихся нерешенными.

«Настоящий подданный» должен был быть не только приверженцем самодержавия, но и православным, и русским. Как подчеркивает в «Истории России», вышедшей в 1969 году в Лондоне, ее автор Николас Риасановски, основанная на этом триединстве политика царского правительства все яснее обособлялась к концу XIX века от действительности российского общества. Постепенно исчезала вера в самодержавие как в систему будущего, превращаясь в политический анахронизм. Православия было недостаточно для единства многонационального общества, становящегося все более «светским». Национализм же, проявлявшийся в русификации национальных меньшинств, вызывал такую их реакцию, что по сути дела, вопреки желанию сплотить державу, вел к ее раздроблению. Наряду с национализмом многие иные западные идеи — либерализм, утилитаризм и социализм получали среди национальных меньшинств благодатную почву. Ответить на эти вызовы времени косному аппарату царизма оказалось в конце концов не по силам.

На усвоение национальной политики, основанной на принципе «единой и неделимой России», повлияли наряду с внутренними проблемами империи внешнеполитические факторы. Стабилизация западно-европейских и центрально-европейских крупных национальных государств и их включение в империалистическое соперничество было, разумеется, замечено и в Петербурге. Соответственно и России следовало стремиться к сплочению державы, и любые проявления нерусскости стали рассматривать как признаки раздробленности, слабости и даже предательства. А такое нельзя было терпеть в ситуации усиления соперничества между великими державами. Польское восстание 1863 года было также опасно в смысле внешнеполитическом, поскольку западные державы проявляли интерес к происходившим там событиям. После подавления восстания бывшее Царство Польское переименовали в Привисленский край, а его управление, просвещение, церковь и остальную общественную жизнь стремились русифицировать по возможности полностью. Еще более жестоко такую политику осуществлял в Литве подавивший там восстание генерал-губернатор М.Н.Муравьев, прозванный «Вильненским палачом».

Начало осуществления политики русификации в Прибалтике в 1880-х годах было положено как внутриполитическими, так и внешнеполитическими соображениями. Наряду со стремлением ко всеобщей централизации было обращено внимание и на социальное беспокойство, проявлявшееся в деревне. Кроме того, у правительственных кругов России возникли сомнения в лояльности прибалтийского населения, особенно тамошних немцев, в связи с подъемом руководимой Бисмарком Германии.

В Прибалтике, в соответствии с моделью остальной империи, были реорганизованы в основных чертах управление и образование (в том числе и народное просвещение), и в 1880-х годах их стали вести только на русском языке. Лютеранская церковь подверглась дискриминационным действиям, а Дерптский (Тартуский, основанный шведским королем в 1632 году) университет был русифицирован. Устранением немецкого управления, языка и культуры стремились также добиться популярности у местного населения — эстонцев и латышей. Попытка оказалась полностью неудачной, как и «мутатис мутандис» позже в Финляндии. Эстонцы и латыши не были готовы к переходу из-под владычества немецкой культуры и языка к аналогичной русской культурной и языковой гегемонии и ставили на первый план свои национальные интересы. В середине 1890-х годов административный процесс русификации практически остановился на достигнутом к тому времени уровне. Правительство, боровшееся с революционным движением, не хотело доводить ситуацию до крайности, полностью отменяя сословные привилегии прибалтийских немцев, ибо в условиях неудачи «политики обольщения», адресованной коренному населению, немецкоязычную группу населения рассматривали как важный фактор поддержания общественного спокойствия. Хотя русификация образования как в Прибалтике, так и Польше проводилась строго, результаты политики русификации в обоих регионах оказались недостаточными и вопреки замыслу способствовали, словно катализатор, подъему местных национальных движений.

Также целенаправленно стремились «сблизить с государством» украинцев, белорусов, народы Кавказа и Средней Азии. Безжалостное подавление самостийной украинской культуры привело (как в Польше и Прибалтике) к усилению местного национализма, которому способствовали связи с соплеменниками в Австрийской Галиции («Украинский Пьемонт»), где условия были более свободными. Правительство также подозревало южные, мусульманские национальные меньшинства в тяготении к панисламизму, опасаясь, что это может послужить плацдармом для проникновения в пределы империи иноземного империализма. Помимо опоры на военные силы считали предпочтительным «крепкий российский режим» и всемерное подчинение местных точек зрения «общегосударственным интересам». Правительство стремилось к «единой и неделимой России». Согласно сформулированному еще в 1860-х годах публицистом, главным идеологом контрреформ М.Н.Катковым определению, России необходимо было единое государство и сильная русская нация. Такую нацию следовало создать на основе единого для всего населения языка, единой религии и славянской деревенской общины. Всех, кто будет сопротивляться этому. Катков грозился раздавить... Он считал, что даже злейшему врагу не придумать для России худшей доли, чем распространение примера Финляндии, ибо политическому чувству русского народа не может быть ничего противнее федерализма. Одна только мысль об этом вызывает боль.

Особой дискриминации в Российской империи подверглись евреи, свобода жительства которых была ограничена установлением для них «черты оседлости», т.е. им можно было селиться лишь в некоторых, специально для этого предназначенных губерниях. Поступление евреев в учебные заведения было затруднено и, например, профессия юриста для них полностью исключалась. Участие в земствах и городских управлениях было именно евреям запрещено. Указом 1893 года им было запрещено даже использование «христианских имен». О правовой безопасности не могло быть и речи даже для богатых евреев, хотя небольшая их часть была в состоянии с помощью коррумпированных чиновников обходить упомянутые предписания. Бесправие евреев подчеркивалось постоянно нависавшей возможностью погромов. Во многих случаях это насилие, нередко кровавое, творилось при прямом попустительстве властей, смотревших на него сквозь пальцы как на подходящий отводной канал народного недовольства.

Говоря о политике русификации, следует все же постоянно помнить, что и в осуществлении этой политики проявлялось свойственное российскому царизму расхождение между желанием и возможностью. Из-за слабостей и противоречий самой системы никогда не удавалось проводить линию целостно и последовательно. Поэтому в последние десятилетия самодержавия можно заметить как временные, так и местные различия в масштабе проведения административной и культурной русификации национальных меньшинств. Дольше других дожидалась своей «очереди» Финляндия.

В течение XIX века особое положение Великого Княжества Финляндского постепенно стабилизировалось и укрепилось. Предоставлением самоуправления и поддержанием его царизм обеспечил себе верноподданность финляндцев. Николай I не зря велел оставить Финляндию в покое, констатируя, что в огромной державе это единственная провинция, которая за все время его правления не причинила ему никакого беспокойства или неудовольствия. Как верно заметил профессор Осмо Юссила, финляндцы обрели при дворе в Петербурге «добрую, консервативную репутацию» и долго не давали повода к изменению этого впечатления. Наоборот, в период реформ 1860-70-х годов самоуправление Великого Княжества, показавшее свою надежность, было укреплено еще более.

В отличие от других окраин, где царизм проводил политику русификации, особое положение Финляндии сохранилось и при Александре III. С.Ю.Витте в 3-м томе своих «Воспоминаний», в главе, посвященной Финляндии, приводит такие слова императора, сказанные ему: «Мне финляндская конституция не по душе. Я не допущу ее дальнейшего расширения, но то, что дано Финляндии моими предками, для меня так же обязательно, как если бы это я сам дал. И незыблемость управления Финляндией на особых основаниях подтверждена моим словом при вступлении на престол». Подоплекой высказанных Витте моральных воззрений реальной политики было традиционное стремление избегать преднамеренного вызывания трудностей там, где их не было.

С приближением конца столетия Финляндия — последний остаток созданной во времена Александра I и снабженной особыми правами зоны завоеваний — стала все более выпадать из картины гомогенного государства. Это не могло не привлечь внимания консервативно-националистических кругов. В 1881 году генерал-губернатором Финляндии был назначен бывший начальник Главного штаба граф Федор Логинович Гейден. Вскоре по прибытии в Финляндию он составил и направил императору доклад, содержащий весьма далеко идущие предложения по проведению мер к единообразию. Гейден писал помимо прочего, об усилении изучения в школах Финляндии русского языка, литературы и географии России, об осуществлении «равноправия» живших в Финляндии русских с гражданами Великого Княжества, об ужесточении контроля за финляндской прессой, о присоединении финской армии к российской, о более тесных экономических отношениях между Великим Княжеством и империей и т.д., и т.п. Все это сделалось во второй половине 1880-х годов актуальным и в публичных выступлениях великорусских шовинистов и в практической политике. Полную отмену автономии Финляндии Гейден все же не считал целесообразной, опасаясь жесткого сопротивления, которого вполне можно было ожидать. Политику единообразия следовало осуществлять осторожно, шаг за шагом. Десять лет спустя (в 1891 году), составляя записку о финляндских губерниях, Гейден был готов пойти уже значительно дальше, отказываясь вообще признавать Финляндию автономным государством.

Как убедительно показал Роберт Швейцер, целью императора было, сделав за счет автономии Финляндии частичные уступки консервативным националистам России, успокоить их и снять проблему Великого Княжества с обсуждения, не прибегая к существенным изменениям основ самоуправления. Сходным образом он стремился успокоить финляндцев рескриптом 1891 года с тем, чтобы до времени отложить рассматривавшийся так называемым комитетом Бунге вопрос об общегосударственном законодательстве (порядке установления одинаковых законов в империи и Финляндии).

Александр III считал конституционное положение Финляндии фактом, к которому следует относиться серьезно — правда, больше в политическом, чем в юридическом смысле. Общегосударственные интересы были, естественно, и по содержанию и как вопросы политического авторитета выше местных интересов Финляндии. Однако они не обязательно и не в любой ситуации требовали пренебрежения правами Великого Княжества. Скорее царь в каждом случае отдельно обдумывал, действительно ли неизбежно идти на конфликт с Финляндией. Утверждая права самодержца он шел на конфликт, имея в виду при возможности смягчить конфликтные требования или даже отказаться от их исполнения, тем самым и сохранив свой авторитет и проявив милость. Хотя централизм принадлежал к основным особенностям российского самодержавия, государство еще не было настолько изолировано, чтобы дальнейшее его развитие безусловно требовало отмены особого положения Великого Княжества, не считаясь с вполне ожидаемым там возникновением сильного сопротивления. До тех пор, пока существующее положение не наносило империи прямого ущерба, представлялось целесообразным продолжать вести утвердившуюся линию сотрудничества с желавшими того финляндцами.

В первые годы царствования Николая II развитие, похоже, и в финляндском вопросе шло прежним, стабильным путем. Всходя на престол, император обычным путем дал Финляндии свои государевы заверения. В январе 1895 года статс-секретарь фон Плеве запросил у царя указаний, относительно дальнейшей судьбы подготавливавшегося комитетом Бунге, но оставшегося открытым вопроса, касавшегося распространения общегосударственного законодательства также и на Финляндию. Согласно мнению фон Плеве, осуществление замысла могло бы желательным образом прояснить проблему Финляндии, но в то же время, несомненно, возбудить большое беспокойство как в империи, так и в Великом Княжестве среди тех кругов, для которых вопросы государственности были наиважнейшими. Плеве явно рекомендовал традиционную, осторожную линию. Таким оказалось и решение, собственноручно начертанное императором на полях документа: «Не вижу нужды возбуждать о сем законодательный вопрос. Само собой разумеется, что в случае возбуждения закона общего для всей империи с Великим Княжеством Финляндским или закона финляндского, имеющего отношение ко всей Империи, подлежащие Министры должны входить в предварительное сношение с властями и учреждениями Финляндии или власти финляндские с Министрами Империи. Затем от Меня будет зависеть дальнейшее направление дел». Возможно, что на решение императора в данном случае повлияла его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, относившаяся, как известно, к Финляндии дружелюбно.

Достижение компромисса при разнице взглядов императора и его финляндских подданных происходило сравнительно успешно до тех пор, пока все это решалось в узком кругу, между государем, соответствующим министром империи, генерал-губернатором Финляндии и министром статс-секретарем Великого Княжества. Это также предполагало, что министр статс-секретарь обладал не только знанием ситуации в Великом Княжестве, но и необходимым, однако зачастую отсутствовавшим у финляндских политиков видением общегосударственной ситуации. С другой стороны, по мере развития в Финляндии института народных представителей, уверенность в себе широких кругов населения и желание оказывать влияние на дела росли, а пространство политического маневра в Петербурге сокращалось. В Великом Княжестве общественная «дерзость» утверждения особого государственного положения края, давала оружие в руки тем русским кругам, которые требовали покончить с сепаратизмом окраины даже силовыми средствами, если иначе невозможно. Уже в начале 1890-х годов министр статс-секретарь Финляндии фон Ден проявлял беспокойство тем, что усиление в Великом Княжестве непреклонной позиции оставляет императору, несмотря на его желание компромисса, лишь две возможности: «потерю лица или военную диктатуру».

Хотя император и был самодержцем, он не мог полностью оставить без внимания консервативно-националистические настроения в России. Эдвард Таден дает следующее толкование: «...консервативный национализм означает стремление определенных политических и духовных руководителей в России и Центральной Европе в XIX веке использовать национализм как средство взращивания эмоциональной приверженности традиционным ценностям и институциям, а также способствования гармонии и национального единства между всеми классами общества». С этим можно согласиться, однако все же следует подчеркнуть, что речь идет не о консервативно-националистической партии в нынешнем понимании. Стремясь сохранить политически монопольное положение, российская автократия относилась с подозрением к любой самостоятельной деятельности. И это препятствовало даже поддерживавшим правительство консервативно-националистическим кругам оформиться организационно. Более того, сторонники такого направления и сами относились к партийной политической деятельности с подозрением.

Важнейшим органом печати консервативно-националистического направления во второй половине XIX века была газета «Московские ведомости». Основанная в 1756 году Московским университетом, газета прославилась в 1863-1887 годах, когда главным ее редактором был Михаил Катков. Тогда она стала неофициальным рупором российского правительства. Положение Каткова, названного Победоносцевым «жемчужиной русской журналистики», основывалось на его закулисном личном влиянии на Александра III. Катков уже в 1880-х годах поддерживал сближение с Францией, и публикации в газете по внешнеполитическим вопросам вызывали порой сильные конфликты с правительством. Но именно то, что «Московские ведомости» осмеливались на высказывания, явно отличающиеся от государственной внешнеполитической линия, а цензура глядела на это сквозь пальцы, лишь подчеркивает особое положение газеты в России Александра III. Внешнеполитическая линии «Московских ведомостей» была смелой, даже если учесть, что в тот период российская пресса пользовалась сравнительно большей свободой при выступлениях по внешнеполитическим вопросам, чем по вопросам внутренней политики.

Преемником Каткова на посту главного редактора «Московских ведомостей» стал С.А.Петровский — бывший ученик и близкий знакомый Победоносцева. Его назначение, совершенное лично императором Александром III по рекомендации обер-прокурора Синода и министра просвещения И.Д.Делянова, показательно свидетельствовало о положении газеты как органа правительства. Однако, к этому времени пик влияния «Московских ведомостей» был уже позади, и хотя Петровский старался сохранять прежнюю линию, ему не хватало авторитета его предшественника.

В начале 1897 года, в то самое время, когда должность генерал-губернатора Финляндии оказалась вакантной, произошло изменение и в руководстве «Московских ведомостей». Новым главным редактором стал и оставался до 1907 года Вадим Грингмут, личность безусловно необычная для руководителя газеты консервативно-националистического толка. По отцу он был немец и поначалу был крещен и конфирмировался как лютеранин. Гражданином России Грингмут стал лишь в 25 лет, а еще два года спустя перешел в православие. Несмотря на происхождение главного редактора или как раз по этой причине линия «Московских ведомостей» при нем не стала более либеральной. Это касалось и отношения газеты к национальным меньшинствам империи. Грингмут последовательно выступал как сторонник идей Победоносцева, и в период его редакторства газета вела борьбу за сохранение режима самодержавия, а также за сохранение привилегий православной церкви и великорусской нации. К числу читателей «Московских ведомостей» относился и Николай II. «Мне особенно нравятся статьи в этой газете и ее общий тон; я уже успел извлечь оттуда для себя кое-что полезное», — писал Николай Великому князю Сергею Александровичу.

Наиболее авторитетной из газет, поддерживавших действия правительства, стала в 1890-х годах «Новое время». Основанная в 1868 году, газета сделалась к концу XIX — началу XX века значительным коммерческим предприятием, шагавшим во главе прогресса печатной техники. Первой в России «Новое время» перешла на ротационную печать, и в ее типографии уже в 1885 году имелось четыре ротационных машины. У газеты было в конце 1890-х годов 35 000 подписчиков, кроме того, 15 тысяч экземпляров продавалось в розницу. По политическим взглядам «Новое время» в конце века располагалось между консервативными «Московскими ведомостями» и формировавшейся тогда либеральной, кадетской прессой, формально не поддерживая ни одну из политических программ. С 1876 года издателем «Нового времени» был А.С.Суворин, называвший свою газету «парламентом», подчеркивая этим свободу слова, царившую на ее полосах. Однако год от года и в «Новом времени» становилось все заметнее усиление консервативно-националистической линии.

Пропаганда идей консервативного национализма в России крайне усилилась, когда в процессе быстрого развития индустриализации в стране ослабли обычаи деревенской жизни. В результате политики, проводимой Витте, жизнь деревни внешне приближалась к западноевропейскому капиталистическому образцу. Новые явления экономического и социального прогресса и в неменьшей мере нарождение промышленного пролетариата вызывали тревогу у многих представителей правительства и дворянства, требовавших возвращения к традиционным ценностям.

Следует отметить, что именно в середине 1890-х годов общественное спокойствие в России оказалось вновь нарушено, впервые со времени кампании террора, предшествовавшей убийству Александра II. Кульминацией общественных противоречий, связанных с процессом индустриализации, стала в 1893 году волна стачек, вспыхнувших в Москве, Рязанской губернии и на Украине. На следующий год борьба трудящихся распространилась и на другие районы империи и на такие города, как Тифлис, Минск и Вильно. Апогеем начавшегося движения считаются большие забастовки текстильных рабочих в Петербурге в 1896 году. Они возникли из-за разногласий по поводу выплаты компенсации, пожалованной за выходные дни коронации Николая II в середине мая. Забастовки разрослись в течение нескольких дней настолько, что в Петербурге ими были охвачены все 30 000 текстильных рабочих. Главным требованием бастующих было сокращение рабочего дня с 13 до 10,5 часов, и хотя оно не было удовлетворено, события в Петербурге оказали заметное влияние на остальные промышленные районы и революционное движение России. Новая забастовка, вспыхнувшая уже в январе 1897 года, все же вынудила правительство три месяца спустя согласиться на установление 11,5-часового рабочего дня.

Забастовки открыли для революционеров новые возможности борьбы и привели уже в 1895 году к пересмотру социал-демократами своей линии действий. Прежде их деятельность сосредоточивалась на работе сравнительно небольшого числа пропагандистских кружков, нацеленных на просвещение рабочих. Сила и размах забастовок давали возможность превращения социал-демократии в массовое движение трудящихся. Новую тактику сразу же взял на вооружение основанный в 1895 году «Союз за освобождение рабочего класса». Деятельность социалистов-революционеров (эсеров), организовавшихся после краха народнического движения, тоже постепенно шла на подъем.

Нарушение забастовками общественного спокойствия было, разумеется, серьезным вызовом властям. Прежде всего это породило страх (совершенно оправданный, как показали последовавшие события), что возобновится практиковавшийся народниками политический террор. Для предотвращения этого Министерство внутренних дел учредило в департаменте полиции в 1898 году сверхсекретное «Особое отделение», задачей которого было служить «нервным центром» борьбы против российских революционеров как в самой России, так и за границей.

К моменту открытия вакансии на должность генерал-губернатора Финляндии в 1897 году российская автократия активно готовилась к новым пробам сил в столкновениях с оживившимся революционным движением. Частично именно это следует считать подоплекой выдвигавшихся консервативно-националистической прессой России требований о единстве и неделимости государства и в связи с этим о более тесном объединении Финляндии с остальной империей.