Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

ВЯЧЕСЛАВ КОНСТАНТИНОВИЧ ФОН ПЛЕВЕ

В процессе постепенного распада системы российского самодержавия Финляндский вопрос в 1897-99 годах оказался в сфере интересов Военного министерства. Находившийся на вершине власти генерал Куропаткин смог, опираясь на свое положение, добиться в Петербурге целесообразного решения. За практическое осуществление политики единообразия отвечал на месте генерал-губернатор Бобриков, руководствуясь одобренным в августе 1898 года императором перечнем должностных обязанностей. Вникнув в дела. Бобриков в марте 1899 года еще добавил к программе единообразия десять дополнительных параграфов:

1. Основать комиссию для пересмотра программ и учебников, использующихся в Финляндии «от университета до низших шведо-финских школ».

2. Издать законодательный акт, разъясняющий Великому Княжеству распространение неоспоримых прав Российского самодержца и на Финляндию, дабы покончить с вводящими в заблуждение речами о «нарушении клятвы».

3. Ввести русский язык «во все местные финляндские управления».

4. Вывести православные школы из подчинения финляндских чиновников.

5. Объединить денежную систему и таможню с соответствующими организациями России.

6. Усовершенствовать цензурный устав и привлечь губернаторов к надзору за прессой.

7. Улучшить экономическое положение «безземельных крестьян на средства финляндских штатных сумм, чем упрочить к России их преданность».

8. Обновить уголовное уложение Финляндии, приняв во внимание интересы России и прежде всего ее достоинство.

9. Учредить и издавать русскоязычную газету.

10. «В виду общего недостатка в Финляндии преданных России людей необходимо в общегосударственных целях открыть всем российским подданным, имеющим право на вступление в гражданскую службу в силу законов империи свободный доступ на все гражданские должности в Великом Княжестве. Предстоящее с введением нового военного закона успешное распространение русского языка облегчит применение настоящей меры, благодетельной для самой же окраины».

Следует заметить, что в общих чертах все приведенное выше уже содержалось в версии, одобренной императором в 1898 году, и что, послав 11 (23) марта 1899 года свою новую версию плана императору, Бобриков именовал его программой. Этот же термин использовал и Бородкин в своей книге, вышедшей в 1905 году оставив при этом пункты 3, 5, 8, 9 и 10 программы без упоминания.

Со своей стороны, Николай II «всей душой» одобрил десять пунктов бобриковской программы, содержащей «необходимейшие меры, которые нам безусловно следует будет принять для бесповоротного, мирного закрепления финляндской окраины за Россией». При этом император все же подчеркнул значение строгой постепенности, терпения и настойчивой твердости, но последовательности — прежде всего!

События, связанные с изданием Февральского манифеста, а также его последствия показали властям в Петербурге, что хотя, как считалось, генерал-губернатор действует в верном направлении, действия его оставляют желать лучшего, как в смысле «постепенности» и «терпеливости», так и в смысле «последовательности». Во всем существенном, что касалось военных дел, Бобриков все же находился под контролем Куропаткина. Зато в сфере гражданского управления генерал-губернатор демонстрировал, что действует более-менее «автономно», то и дело приставая к императору с разнообразнейшим, часто весьма мелкотравчатым склочничеством. По месту службы, в Хельсинки, у Бобрикова не было способных кадров проведения в жизнь и рационализации его устремлений. Сепаратистские финляндцы для этого, разумеется, не годились. Хранитель традиций Гейдена, помощник генерал-губернатора Гончаров ушел в отставку уже на рубеже 1898-99 годов. Его преемником Бобриков хотел сделать Бородкина. Сведения об этом просочились в Финляндию, и реакция там была настолько острой, что Бородкин ехать в Хельсинки отказался. Неоднократные попытки генерал-губернатора уговорить его остались безрезультатными, и Бобриков жаловался Куропаткину, что полковник Бородкин относится к финляндцам с «паническим страхом». В конце концов 2 (14) марта 1899 года по представлению Куропаткина император назначил новым помощником генерал-губернатора бывшего начальника кавалергардии генерала-лейтенанта Н.Н.Шипова.

Шипову было положено, как и Бобрикову, двойное жалование: из Российского государственного казначейства — 15 000 рублей в год и из финляндской казны соответственно 30 000 марок. По предложению генерал-губернатора император увеличил последнюю сумму, упомянутую последней, до 40 000. Однако Шипову от этого большой радости не было, поскольку жалование, выплачиваемое Финляндией, никогда не перечислялось ему, а поступало по инициативе самого Бобрикова в распоряжение генерал-губернатора — для использования безотчетно «в общегосударственных интересах». Таким образом Бобриков получал в свое распоряжение в придачу к двойному, не облагаемому налогами генерал-губернаторскому жалованию еще и 40 000 марок годового жалования своего помощника, а также выплачиваемое из бюджета Великого Княжества вознаграждение за председательство в сенате, ему поступали ассигнования на канцелярию и т.д., и т.п. Хотя из этих денег, несомненно, часть все же использовали на «цели обеспечения общегосударственных интересов», Николай Иванович при этом заботился и о личном обогащении, о чем свидетельствует приобретение им «на старость» роскошно обставленной резиденции дворцового типа в столице империи.

В Финляндии в связи с назначением Шипова лелеяли определенные надежды, ожидая, что «придворный» повлияет на Бобрикова в духе почетного шефа кавалергардии — вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Поначалу Шипов произвел в Хельсинки впечатление «приятного и приличного гвардейского офицера». Но к огорчению финляндцев, Шипов слабо интересовался политикой, не говоря уже о том, чтобы выказать готовность прямо возражать своему шефу. Проиграв ранее, до приезда в Финляндию, за карточным столом весьма заметное состояние, бывший кавалергард не считал целесообразным рисковать должностью, достаточно прибыльной даже при том жаловании, что он получал на руки. Не проявив особого служебного усердия, Шипов довольно скоро стал выступать в роли лояльного и послушного исполнителя приказов Бобрикова. Посредника между генерал-губернатором и финляндцами из него не получилось.

Наряду с императором и генерал-губернатором, третьей влиятельной персоной в делах Финляндии традиционно являлся министр статс-секретарь. После того, как с этого поста весной 1898 года ушел в отставку Вольдемар Карл фон Ден, должность временно исполнял его заместитель, генерал-лейтенант Виктор Прокопе. Несмотря на искренние усилия, Прокопе, сделавший в армии карьеру и чуждавшийся политики, был не в состоянии владеть ситуацией. Прямолинейная солдатская верность и послушность императору в соединении с патриотизмом финляндского чиновника привели в 1898-99 годах, когда положение обострилось, к столкновению с чувством долга, что сломило его как физически, так и психически. Весенние месяцы 1899 года страдающий болезнью сердца, нервным расстройством и бессонницей генерал держался лишь с помощью брома и валерианы, прописанных приятелем-врачом. Важных для успеха в столице империи прочных личных связей в верхах у Прокопе не было — недостаток, которым страдал уже его предшественник, хотя и в меньшей мере. Сотрудничество между министром статс-секретарем и сенатом Финляндии, существовавшее при фон Дене, ослабло при Прокопе, правда, из-за личной неприязни Прокопе и Тудера. К тому же Прокопе был по образу мыслей шведом и не имел способностей фон Дена к установлению доверительных связей с сенатом и лидером фенноманов Ю. С. Юрьё-Коскиненом. Замкнутость Прокопе в отношениях с руководством державы наложила печать на его положение в Петербурге и в значительной мере мешала его отношениям и на родине.

Не надеясь и сам на свои возможности политического влияния, Прокопе в трудном положении занял пассивную позицию. Он довольствовался, особенно в конце своей деятельности, передачей в Хельсинки волеизъявлений монарха, которым манипулировали Куропаткин и Бобриков, а также зачитывал вслух во время официальных докладов императору соответствующие документы и в случае необходимости обширные представления сената с обоснованиями, избегая при этом делать свои замечания и комментарии. Такой образ действий надоедал вежливому, но одновременно и чувствительному монарху и часто раздражал, подвергая испытанию пределы монаршей выдержки. Николай ценил складно говоривших докладчиков, которые умели ясно и коротко — предпочтительнее в форме беседы — выявлять суть трудных и сложных проблем.

Затруднительность ситуации была замечена и подчиненными временно исправляющего должность министра статс-секретаря. Начальник канцелярии, граф Армфельт с тревогой писал в Хельсинки сенатору Лангеншельду: «Не понимаю Прокопе... он не хочет вмешиваться и высказывать свою точку зрения, он довольствуется формальной отсылкой ответов, составлением докладных записок, которые однако же не содержат никакого личного мнения, субъективной позиции или твердого высказывания. Он делает не больше того, на что была бы способна канцелярская машина (если бы такую могли изобрести). Он производит впечатление совершенно пассивного и покоряется не только императору, испытывая страх перед ним, но и исходящему от какого угодно российского министра мнению». Хотя на высказывание Армфельта могло повлиять желание подчеркнуть «твердость» своего целеустремленного патриотизма, можно все-таки заметить падение престижа Прокопе в глазах не только императора, но других российских высших сановников. Бобриков предупреждал Куропаткина уже в конце февраля — начале марта 1899 года по поводу замечаний, касавшихся бедняги-генерала, что в Хельсинки «распространилось сведение как бы от Вас идущее, что Прокопе дурак. Хотя это и правда, но лучше было бы о том не говорить. Не проронили ли Вы лишнего слова в беседе с Гончаровым, продолжающим сношения с Финляндией?»

Можно считать, что для Куропаткина и Бобрикова Прокопе был персоной, с одной стороны сравнительной «безопасной», но с другой — им нельзя было не учитывать той потенциальной возможности, что финляндцы используют его в «своих интригах». Первоначальная задача— заменить финна, временно исправляющего должность министра статс-секретаря, штатным русским чиновником — сделалась весной 1899 года еще более актуальной. Но если, со своей стороны, они думали о том, чтобы кого-то, но не из финляндцев, назначить на эту должность, то, с другой стороны, нашелся человек, претендовавший на нее. Вячеслав Константинович фон Плеве «положил глаз» на должность министра статс-секретаря Финляндии.

Вячеслав (Венцель) Константинович родился в 1846 году в семье мелкого чиновника из обрусевших немцев и получил высшее юридическое образование в Московском университете, который закончил в 1867 году, после чего посвятил себя карьере правительственного чиновника. Карьера была быстрой. Уже в 1881 году молодой юрист стал директором департамента полиции, подчиненного Министерству внутренних дел, а четыре года спустя — товарищем (заместителем) министра внутренних дел. В 1894 году фон Плеве назначили начальником Государственной канцелярии (то есть высшего органа, подготавливающего законопроекты), генеральным секретарем Государственного совета. Острый ум, энергия и «лошадиная работоспособность» послужили фундаментом его карьеры. При этом к фон Плеве прочно пристала репутация «беспринципного оппортуниста». Служа под началом Лорис-Меликова, фон Плеве выказывал симпатии либерализму и конституционалистским течениям. Но стоило после убийства Александра II направлению измениться, как фон Плеве стал «правой рукой» консервативных министров внутренних дел Н.П.Игнатьева и Д.А.Толстого и одним из инициаторов «Положения о мерах к охранению государственной безопасности» в августе 1881 года, отнюдь не содействовавшего развитию демократии. Когда Толстой сказал Александру III, что у фон Плеве «прекрасные убеждения», царь ответил: «Да, у него отличные убеждения пока вы тут; когда не будет вас, то и убеждения у него будут другие».

Фон Плеве избрал владеющее землей дворянство группировкой, к которой причислял себя и которую как бы представлял, что вызвало ядовитые комментарии со стороны С.Ю.Витте. Министр финансов в «Воспоминаниях» подчеркивал, что отец Плеве не был русским дворянином, и сын его — ренегат, из-за карьеры «сделался ярым адвокатом всех дворянских эгоистических традиций не по убеждениям и не по семейным традициям». По мнению Витте, подоплекой всему было стремление Плеве угодить «дворянской клике у престола», посредством которой он делал и сделал свою карьеру. «Как ренегат и не русский, он, конечно, дабы показать, какой он «истинно русский и православный», готов был на всякие стеснительные меры по отношению ко всем неправославным подданным его величества. Вот почему Победоносцев его презирал, так как сам Победоносцев это делал по убеждению». Еще дальше в характеристике Плеве пошел его предшественник, государственный секретарь А.А. Половцев, назвавший в дневниковой записи фон Плеве негодяем.

Несмотря на обвинения в оппортунизме, невозможно было оспаривать способности фон Плеве как юриста и опытного, действенного администратора. Будучи директором департамента полиции и товарищем министра внутренних дел, он в первую очередь организовал разгром революционеров в 1880-х годах. Будучи начальником Госканцелярии, фон Плеве, по воспоминаниям его подчиненного В. И. Гурко, пользовался большим авторитетом, если даже не особой любовью. «С подчиненными фон Плеве держался не только начальственно, но и величественно. Вызов к нему для разговора заставлял вызванного чиновника бормотать молитву... Фон Плеве был известен своим острым и буквально ядовитым языком, его пронизывающий сарказм нередко приводил боязливого подчиненного в сильное замешательство».

Склонности Вячеслава Константиновича к сарказму не уменьшил опыт, приобретенный на посту начальника Государственной канцелярии с 1894 года. Задачей канцелярии было служить постоянным секретариатом Государственного совета — высшего органа по подготовке законов. Совет рассматривал, уточнял и координировал законопроекты, рождавшиеся в различных министерствах, перед окончательным представлением их императору. В разногласиях между министерствами по вопросам компетенции, в бюджетных спорах и т.п. Государственный совет также имел свое слово для нахождения посреднического решения до представления императору, который мог свободно одобрить или отвергнуть предложения. Права законодательной инициативы совет не имел.

Государственный совет проводил пленарные заседания, а кроме того, готовил документы, разделившись на три департамента, занимавшиеся конкретно вопросами законодательства, государственной экономики и церковными делами. В 1899 году по инициативе Витте в Госсовете был учрежден еще один департамент, занимавшийся промышленностью, наукой и торговлей. Старый (до реформы 1905 года) Государственный совет состоял из назначаемых императором пожизненных членов, общее число которых в конце XIX века колебалось между 60-ю и 80-ю. Министры автоматически становились членами Государственного совета «экс оффицио» — на период своего пребывания в должности. Назначение действительным членом Госсовета делалось зачастую в связи с переходом на пенсию в качестве естественной награды за долголетнюю и успешную службу министром, послом, генерал-губернатором и т.п. Государственный совет был не лишен авторитета, хотя в нем было много дряхлых стариков, и фактически лишь часть членов была в состоянии по-настоящему участвовать в работе. Известен записанный Гурко случай, произошедший во время голосования на пленарном заседании, когда задремавший старейший член генерал А. Н. Штюрлер, разбуженный опрашивающим, заявил, что поддерживает мнение большинства. «Ваше Превосходительство, заметил чиновник, голосование только началось и ведь еще неизвестно, какое из предложений получит большинство голосов». «Я же сказал, — проворчал генерал недовольно, — что поддерживаю большинство». В неловкой ситуации государственный секретарь вынужден был оставить Штюрлера в покое и, продолжая голосование, обратиться к следующему по старшинству члену совета. Имея подобные примеры, фон Плеве отзывался, с само собой разумеющимся преувеличением, о Государственном совете, как о «собрании кастрированных баранов».

Честолюбивому и энергично деятельному Вячеславу Константиновичу происходящей в рамках Государственного совета рутинной возни было не достаточно. Особенно он стремился обеспечить свое участие в тех различных политически значимых комиссиях и комитетах, где требовалось представлять Государственный совет. В этом смысле положение Плеве облегчалось тем, что известный своей ограниченностью председатель Государственного совета Великий князь Михаил Николаевич был во многом руководим секретарем совета (фон Плеве). Феоктистов называет Великого князя Михаила Николаевича «замечательно глупым председателем Государственного совета», а посетившая с визитом Россию вдова Наполеона III императрица Евгения отозвалась о нем так: «Это не человек, это же конь». По мнению А.А. Половцова, Великий князь относился к делам Государственного совета «очень равнодушно».

Обычная картина (Михаил Николаевич в роли формального председателя и фон Плеве в качестве активного члена) повторилась и в начале 1899 года, когда собралась комиссия, подготавливавшая Февральский манифест. Фон Плеве подключился к финляндским делам отнюдь не случайно. Его заветным желанием было стать членом правительства, и наиболее достижимым для Плеве представлялся портфель министра внутренних дел, на который он и нацелился. Однако должность начальника Госканцелярии была невыгодной с той точки зрения, что она не предоставляла возможности регулярных докладов императору, то есть близких контактов с единственным держателем власти. Теперь же предоставился подходящий трамплин — сделавшийся актуальным по инициативе Военного министерства Финляндский вопрос. Должность министра статс-секретаря традиционно обеспечивала прочную связь с императором в виде регулярных устных докладов.

Согласно Февральскому манифесту, в издании общегосударственных законов, касавшихся и Великого Княжества, должен был участвовать и Государственный совет. Фон Плеве подчеркнул, что для успешного исполнения этой обязанности Государственному совету необходимо внимательно вникнуть в законодательство Финляндии. Для этого требуется сотрудничающий с Государственной канцелярией особый комитет, который составлял бы о законах Финляндии сообщения, необходимые для ведения дел в Государственном совете. В придачу к назначенному председателем профессору Н.Д.Сергиевскому, известному консервативно-националистическими настроениями, в состав комитета были включены в числе других профессор Эдуард Берендтс, государственный советник Н.Н. Корево, Е.А. Эрштрем, А.Я. Липский, а также полковник Бородкин в качестве представителя Военного министерства. Финляндию представлял в комитете докладчик Юридического департамента сената А.Ф.Форсель. Комитет Сергиевского, задуманный как временный орган, превратился затем в постоянный и скрытно влияющий на касавшиеся Финляндии дела кружок экспертов при правительстве.

Различные проблемы, выявившиеся уже в самом начале работы комитета, требовали от начальника Государственной канцелярии фон Плеве, под наблюдением которого комитет работал, разносторонне вникнуть в отношения между Россией и Финляндией, а также часто докладывать о них императору. Промежуточная цель была таким образом вскоре достигнута. В принципе уже весной 1899 года было решено, что фон Плеве займет должность министра статс-секретаря Финляндии, однако приступил он к временному исполнению этих обязанностей (сохранив за собой и пост начальника Государственной канцелярии) лишь осенью, после завершения периода отпусков. В связи с назначением император сам заметил тому, кого оно касалось, что назначение «временно исполняющим обязанности» вызвано лишь желанием избежать на этой стадии возникновения в Финляндии «слишком тяжелого впечатления». Окончательное утверждение фон Плеве в должности министра статс-секретаря состоялось шесть месяцев спустя, 15 (27) января 1900 года. Уйдя в отпуск по болезни, Прокопе фактически оставил временное исполнение обязанностей министра статс-секретаря уже в мае 1899 года, и в летние месяцы его замещал начальник канцелярии Армфельт, но без права устных докладов императору.

В Финляндии назначение гражданина России — впервые со времени М.М.Сперанского (1809-1811) — министром статс-секретарем Великого Княжества было воспринято как новый тяжелый удар по автономии. Но ситуацию можно оценивать и по-другому, например, с точки зрения статс-секретариата, который после отставки фон Дена более или менее «лежал в дрейфе», не будучи в состоянии при Прокопе активно воздействовать на принятие императором решений, касавшихся Финляндии. Буквально трагикомическим положение сделалось летом 1899 года, когда Николай II, которым манипулировал Бобриков, открыто «муштровал» незначительного по занимаемой должности графа Армфельта. Тогда речь шла о том, что, по мнению Бобрикова, решения внеочередной сессии сейма доставлялись в Петербург слишком медленно. Но в конце лета 1899 года значение и положение статс-секретариата и всех его чиновников повысилось, ибо его возглавил один из наиболее могущественных государственных деятелей, чувство собственного достоинства которого, целеустремленность и административные способности были известны. О каком-либо дружественном финляндцам противовесе Бобрикову в лице фон Плеве речь, конечно, не шла. Оба господина — и Бобриков, и фон Плеве — сходились во мнении о главных направлениях политики, к тому же фон Плеве не хотел рисковать своим положением в глазах императора. Но, с другой стороны, широкий и разносторонний практический опыт в делах гражданской администрации позволял ему нередко видеть вещи иначе, чем видел их фанатичный и затевавший все новые — то крупные, то мелкие — склоки генерал Бобриков.

Определенным образом фон Плеве стал фильтрующей прослойкой между императором и Бобриковым. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что осенью 1899 года прямая переписка между государем и генерал-губернатором почти полностью прекратилась. Хотя Бобриков и сохранил право присутствовать при докладах императору, дела шли через фон Плеве, положение которого и чувство собственного достоинства не допускали принижения его до исполнения лишь роли «почтовой конторы». Само по себе новшество еще не означало потери доверия императора к Бобрикову; слабовольный Николай II все же смог, сохраняя лицо, отгородиться от потока требовавших его мнения инициатив сверхэнергичного подчиненного. Новый министр статс-секретарь стремился проявлять заботу о том, чтобы с этих пор Его Величество беспокоили лишь по поводу дел крупнейших и как можно более хорошо подготовленных к решению.

Несмотря на отсутствие прямых доказательств, можно все же с большой долей вероятности считать упомянутые выше соображения одной из причин назначения Вячеслава Константиновича министром статс-секретарем.

Хотя к решению «Финляндского вопроса» и приступили по инициативе Военного министерства, в следующие годы дело перешло главным образом в сферу компетенции фон Плеве. Однако закреплению этого изменения предшествовало снятие с повестки дня военного вопроса, остававшегося пока нерешенным.