Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

НАЗНАЧЕНИЕ БОБРИКОВА

Развитие событий, непосредственно связанных с занятием должности генерал-губернатора Финляндии, началось поздней осенью 1897 года.

4 (16) ноября 1897 года Николай II писал из Царского Села матери, находившейся в Дании, что Ванновский изъявил окончательное желание оставить пост военного министра в связи со своими болезнями. «Кроме Куропаткина, который еще молод и энергичен, у меня под рукой никого нет и я думаю, что он будет хорошим работником как Военным Министром. Ден тоже просил его уволить от Статс-Секретариата, но ему я сказал, что не отпущу его до весны. Просто несносно думать все время лишь о замене старых людей новыми. А для Финляндии и для Вильни все еще никто не назначен».

1 января 1898 года Куропаткин был назначен временно исполняющим обязанности военного министра, а окончательное утверждение его в этой должности состоялось в июле того же года.

Советский исследователь П.А.Зайончковский в основном соглашается с мнением Витте, высказанном им в «Воспоминаниях», что истинной причиной выхода в отставку Ванновского было его пресыщение вмешательством Великих князей в дела, из-за чего престарелому военному министру невозможно стало исполнять при Николае II министерские обязанности с тем же авторитетом, каким он привык пользоваться в царствование Александра III. А молодого императора, в свою очередь, раздражали «менторские» нотки в докладах 75-летнего министра. Ванновский сам предложил Куропаткина своим преемником и, принимая его 24 декабря 1897 (5 января 1898), прямо предостерег насчет Великих князей и их стремления вмешиваться в дела. Близость их к императору давала возможность непосредственного влияния на этого неопытного молодого человека. «Государь умен, добр и много знает, но еще не тверд волею». Характеризуя собеседнику роли Великих князей, Ванновский, разумеется, обратил внимание Куропаткина также на Владимира Александровича, который «знает военное дело и любит его, но без характера. Влияние на него Бобрикова вредно», ибо честолюбивый начальник штаба «подстрекает» Великого князя. Такое же мнение об отношениях между Владимиром Александровичем и Бобриковым высказал Куропаткину и председатель Государственного совета, Великий князь Михаил Николаевич.

Влиятельнейший министр финансов Витте преподнес молодому коллеге Куропаткину настоящий урок. Было известно, что император недостаточно осведомлен о проблемах, поддается влиянию и склонен решать дела «с ходу». У каждого министра был «медовый месяц». В течение первых нескольких недель после назначения возражений императором не высказывалось и все предложения почти без исключения одобрялись. Это время следовало использовать. По мнению Витте, главными противниками Куропаткина станут Великие князья, причинявшие действительно большой вред. «Они ничего не признают. Закон для них не писан». Витте призывал нового коллегу занять с самого начала в отношении Великих князей твердую позицию. Исправить положение позже было бы трудно. Вернувшись домой, Куропаткин записал в дневнике, что был потрясен, каким языком государственные министры говорят о священной особе монарха. Похоже, что на вершине власти шла война всех против всех. Куда же идет Россия?

Нового военного министра, который перед тем был начальником Закаспийского военного округа, знали в России как способного штабиста, получившего также боевой опыт в Средней Азии и на Балканах. Во время Русско-турецкой войны он был начальником штаба прославленного генерала Скобелева, ставшего национальным героем России. Куропаткин приобрел также репутацию человека, владеющего пером, благодаря своим публикациям по военной науке. Начальник канцелярии военного министерства, профессор Редигер написал в воспоминаниях о своем бывшем начальнике: «Куропаткин очень любил военное дело, прилежно его изучал, он очень много читал... говорил свободно и с большим апломбом, он производил на слушателей впечатление знающего свое дело, сильного человека». При этом и Редигер, и начальник штаба Варшавского военного округа генерал Гершельман, также хорошо знавший Куропаткина, обращают внимание на его «недальновидность», нежелание выслушивать иные мнения и склонность придавать большое значение деталям за счет общего целого. При отсутствии линии на достижение далекостоящих целей, случалось, что практические дела принимали неожиданные, основанные на мимолетных взглядах обороты, в то время как Куропаткин постоянно тщательно заботился о своем реноме в глазах «сильных мира сего». Витте и его предшественник на посту министра финансов А.Абаза сформулировали такую оценку Куропаткина: «умный и храбрый генерал с душой штабного писаря». К слабостям генерала, сделавшего карьеру в действующей армии, относили также узость образования и то, что он не владел иностранными языками, хотя в молодости прослужил год во французских войсках в Алжире. Это последнее обстоятельство имело значение как усиливающее положение министра в глазах другой стороны «Двойственного союза». По политическим взглядам Куропаткин был убежденным русским националистом. Прибывший из провинции, устремленный исключительно в свою профессию военный чуждался «международной» атмосферы Петербурга. Из-за главенствующего положения чужестранцев в империи быть русским, по его мнению, было прямо-таки невыгодно. Поэтому его целью и являлось превращение империи в «Россию для русских».

Учтя советы старших коллег, Куропаткин принялся эффективно использовать «медовый месяц». В числе ожидавших решения вопросов военного министерства были модернизация артиллерии российской армии и подготовленные двумя комитетами Дандевилля материалы об изменении воинской повинности Финляндии. Один из комитетов разрабатывал сам закон о воинской обязанности и денежной компенсации воинской повинности, другой — организационные вопросы, касающиеся войск. Комитеты состояли из русских и финляндских офицеров генерального штаба. Русские были, разумеется, в большинстве. Помимо общего председателя — Дандевилля, комитеты имели одного общего члена — полковника Бородкина. Из финляндцев в разные времена в комитетах состояли генералы Ф.В.Шауман и М.Л. фон Блом, а также полковники П.К.Антелл, Т.Ф.Блофельд и Г.Гадолин. Фактически финляндские члены комитетов оказались в роли статистов, поскольку их мнение систематически оставляли без внимания.

Принятие австро-венгерской армией на вооружение новой 77-миллиметровой скорострельной пушки явилось, по мнению российского главного штаба, подлинным переворотом в этом виде вооружений, который вызвал необходимость основательного обновления и российской артиллерии. В связи с этим 28 февраля 1898 года Куропаткин предложил Николаю II заключить с Австро-Венгрией договор о запрещении использования скорострельной пушки в армиях обеих стран.

Это было бы и первым шагом, если не ко всеобщему разоружению, то хотя бы к приостановке гонки вооружений в Европе. По поручению императора Куропаткин беседовал об этом деле с министром иностранных дел Муравьевым, который отнесся к инициативе военного министра благосклонно. Договор об ограничении вооружений нельзя было делать лишь двухсторонним — между Россией и Австро-Венгрией, а следовало вовлечь в него все европейские державы. Позиция Муравьева ясно выражала, что идея имеет значение как бы в качестве средства. «Именно теперь, когда мы делаем решительные шаги на Дальнем Востоке, весьма будет важно дать фактическое доказательство нашего миролюбия в Европе». В осуществление идеи Куропаткина царь направил предложение европейским государствам провести конференцию по разоружению, которая и собралась в Гааге в мае 1899 года.

В создавшейся ситуации реформа закона о воинской повинности Финляндии становилась делом срочным, ибо, помимо всего прочего, если страна, созывающая конференцию по разоружению, сама в то же время как бы повышает свой уровень вооруженности, это может произвести на зарубежный мир противоречивое впечатление. Поэтому вопрос следовало снять с «повестки дня» до возможного установления ограничений Гаагской конференцией.

В мае 1898 года Главный штаб подготовил основанное на предварительных разработках комитета Дандевилля предложение по новому закону о воинской повинности в Финляндии. В подписанном Куропаткиным и направленном Николаю П представлении были повторены высказывавшиеся уже Милютиным и Ванновским основания для проведения унификации. Представление дополнялось составленной Бородкиным «Исторической справкой об Уставе о воинской повинности в Финляндии 1878 года», в которой опять-таки акцентировалось высказывавшееся еще Еленевым утверждение, будто ведомство статс-секретаря Финляндии намеренно ввело в заблуждение военного министра Милютина, скрыв от него в 1878 году конституционный характер некоторых параграфов, и благодаря этому «мошенничеству» получило монаршее одобрение закона. Как указывает в своем исследовании Иммонен, это утверждение Еленева-Бородкина-Куропаткина не соответствует действительности. В докладе Куропаткин подчеркивал, что параграфы нового законопроекта по возможности глубоко унифицированы с соответствующим законом империи. Так стремились уже на данной стадии облегчить продвижение к окончательной цели, которой, согласно военному министру, являлся «единый для всего государства закон о воинской обязанности».

В вопросе о компенсации воинской повинности Куропаткин, следуя рекомендации комитета Дандевилля, отклонился от одобренной в 1893 году линии. Взимание денег с финляндцев вместо натуральной воинской повинности признавалось недостаточным, но в то же время не следовало увеличивать численность чисто финляндских частей. Тех военнообязанных, которых не поглощали финляндские части, следовало включать в русские части в Финляндии или в губерниях, входящих в Петербургский военный округ. Проясняя в докладе роль военного вопроса в далеко простирающихся целях, Куропаткин продолжал: «Мера эта послужила бы началом для действительного объединения с Империей, так как отбывание финнами воинской повинности в рядах русских войск может сблизить оба народа и облегчит изучение финнами русского языка, совершенно теперь незнакомого им, а главное воспитать их в духе единой русской армии. Насущные государственные интересы обороны и безопасности со стороны Финляндии требуют, чтобы эта близкая к столице окраина скорее и более других слилась с Империей», разница в армиях частично подкрепляла «пагубную теорию о собственной государственности Великого княжества». Согласно мнениям, высказанным уже в «Исторической записке» Дандевилля и Бородкина, Куропаткин считал наперед ясным, что сейм Финляндии не одобрит новый закон о воинской повинности. Поэтому дело следовало вывести из-под правомочий сейма. Невозможно было согласиться с тем, чтобы местное сословное собрание выносило решение по делам, касающимся военных вопросов и обороны границ Империи и относящихся к компетенции высших общегосударственных инстанций. Вопросам такого порядка следовало проходить через Государственный совет до представления их на окончательное рассмотрение единственному держателю власти в империи, самодержавному монарху. Куропаткин дергал за верную ниточку, подчеркивая одобренные еще императором Александром III в 1891 году основные принципы реформы, после чего ни сенату Финляндии, ни сейму больше не было позволительно их касаться. Следует отметить, что Куропаткин в этой связи оставил совершенно без упоминания те аргументы, с помощью которых генерал-губернатор Гейден сумел в 1893 году добиться того, что дело было отложено в долгий ящик. Обращая особое внимание на решение, вынесенное отцом в 1891 году, Николай II 6 (18) июня 1898 года начертал на представлении Куропаткина: «Согласен на приведение всего предположенного в исполнение».

При подготовке «Доклада об Уставе о воинской повинности» в Главном штабе в 1898 году вопрос о проблемах практического осуществления всего предприятия сделался еще более актуальным. Успех в этом зависел во многом также и от выбора лица, которому предстояло занять пост генерал-губернатора Финляндии. Одним из кандидатов назывался еще в 1897 году генерал от инфантерии Н.И.Бобриков, и в этой ситуации его кандидатура, естественно, приобрела вес. Он, как никто иной, был знаком по долгу службы с общегосударственными военными проблемами на северо-западном направлении еще с 1870-х годов. Не было сомнений и в административных способностях, усердии и русско-националистическом образе мыслей Бобрикова. Общие представления о нем дополнялись соображениями, что у него имеется и опыт борьбы с революционерами. Боровшийся против влияния Великих князей Куропаткин видел в перемещении Бобрикова несомненный способ укрепить свои позиции, лишив Владимира Александровича его «тайного советника».

Пост генерал-губернатора Финляндии не очень-то интересовал Бобрикова, хотя и был рангом выше должности начальника штаба гвардии и Петербургского военного округа. К тому времени почти 60-летний, делавший всю жизнь военную карьеру Бобриков провел уже более двадцати лет в одной из блестящих европейских столиц — Петербурге, создав себе прочное и влиятельное положение. Поэтому отбытие в провинцию, пусть даже и с повышением, не открывало особо привлекательных горизонтов. Работа предстояла бы трудная, к тому же генерал, привыкший командовать сам, не желал работать будучи как бы в подчинении у министра статс-секретаря Финляндии. Бородкин в своей книге показывает, что Бобриков принялся вникать поглубже в «Финляндский вопрос» из чувства долга, которое «для человека в его возрасте и с его положением» было действительно редкостно сильным. Николай II принял Бобрикова 29 мая (10 июня) 1898 года, и при этом никакой готовой программы действий в Финляндии не предлагалось. Бобриков хотя и выразил принципиальное согласие служить государю где угодно, однако же намекнул при этом о своей надежде, чтобы его не назначали в Финляндию, «принимая особо во внимания царящие там всяческие неурядицы».

За несколько недель до этого, 2 (14) апреля хельсинкский корреспондент газеты «Московские ведомости» П.И.Мессарош писал главному редактору этой газеты Вадиму Грингмуту, что получил через третьи руки рекомендацию войти в контакт с генералом Бобриковым, который и позвал его для беседы. Во время беседы Бобриков рассказал Мессарошу, что не добивался должности генерал-губернатора Финляндии и при этом подчиненности статс-секретарю Финляндии. Он бы с удовольствием сам стал этим статс-секретарем и тогда смог бы начать осуществление мер по упразднению особой денежной системы в Финляндии, переводу всех финляндских учреждений и ведомств на русский язык, а также по упразднению особого Финляндского военного округа с включением Финляндии в Петербургский военный округ. В заключение Бобриков заметил, что пресса окажет ему услугу, начав агитацию за то, чтобы право занятия должности статс-секретаря предоставлялось российскому гражданину.

Не теряя времени, Мессарош написал касающуюся должности статс-секретаря статью, рукопись которой представил Бобрикову на проверку. Если в своей опубликованной ранее книге Мессарош требовал упразднения всего ведомства министра статс-секретаря, то теперь он рекомендовал сохранить его, при условии, что оно будет возглавляться человеком русским. Через несколько дней Грингмут опубликовал статью.

Идя навстречу пожеланию Бобрикова, Мессарош также выдвинул на обсуждение вопрос об упразднении Финляндского военного округа.

После разговора с императором, состоявшегося 25-то мая (10 июня), Бобриков все же начал подавать признаки согласия отправиться в Финляндию. Утверждение законопроекта о воинской повинности и проведение иных реформ требовало присутствия на месте, заниматься всеми этими делами, сидя в Петербурге, оказалось бы практически слишком сложно. Изменению настроения Бобрикова мог способствовать его многолетний друг и товарищ по работе Михаил Бородкин — «душа военной реформы». Погорельскин считает вполне возможным, что именно Бородкину удалось в конце концов добиться согласия Бобрикова отправиться в Хельсинки.

1 (13) июня 1898 года Мессарош сообщил Грингмуту: «Отставка статс-секретаря Дена — вещь решенная; его дни сочтены. Вчера я был у Бобрикова, и он мне это подтвердил. Мне было им высказано желание о возбуждении в печати вопроса о необходимости изменения Инструкции генерал-губернатору, о подчинении ему губернаторов и полиции, и о назначение на места губернаторов русских людей по представлению не сената, а генерал-губернатора. Вообще финляндцам готовятся большие сюрпризы».

Мессарош был прав. 27 мая (8 июня) 1898 года статс-секретарь фон Ден был в Царском Селе на обычном докладе Николаю II. По завершению доклада император поинтересовался имеет ли фон Ден при себе заявление об отставке, чтобы он, император, мог его подписать. Как уже упоминалось, фон Ден просил об отставке еще осенью 1897 года и затем возобновил свою просьбу в апреле 1898 года. Но вопрос был задан Николаем II совершенно неожиданно, и заявления у фон Дена при себе не было. Кроме того, как фон Ден объяснил императору, представление этого дела на подпись больше подобало его помощнику, генералу Виктору Прокопе. Так и было сделано. Рескриптом, составленным в чрезвычайно милостивых выражениях, император 30 мая (11 июня) 1898 года удовлетворил прошение фон Дена об отставке и пожаловал ему пенсию — 40 000 золотых марок в год. Тут же временно «исправляющим должность статс-секретаря» был назначен генерал Прокопе.

В этой связи есть причина обратить внимание на порядок действий пьесы, которую режиссировал державшийся в тени Куропаткин. 22 мая 1898 года Главный штаб завершил подготовку доклада о воинской повинности, 27 мая фон Ден получает предложение дать царю на подпись прошение об отставке, 29 мая Бобриков после визита к императору начинает серьезную подготовку к вступлению в должность генерал-губернатора Финляндии, чему он противился, считая деятельность на этом посту «подчиненной» финляндцу — статс-секретарю. Сутки спустя отставка фон Дена была утверждена, и Прокопе назначен исполнять временно обязанности статс-секретаря. 6 июня император формально одобрил представленный ему проект закона о воинской обязанности, основное содержание которого он знал уже ранее.

Но подлинный сюрприз для финляндцев был еще впереди. После рутинного доклада императору 4 (16) июля 1898 года Прокопе сел на станции Царское Село в поезд, чтобы вернуться в Петербург. В тот же вагон сел и военный министр Куропаткин, который также имел аудиенцию у императора. О том, что произошло в вагоне. Прокопе рассказал так: «Когда поезд тронулся, Куропаткин сообщил, что по его представлению император в тот же день подписал указ временно исправляющему должность генерал-губернатора созвать 1 января 1899 года сессию сейма Финляндии. Можете представить мое изумление! Я же только что был у императора, который ни словом не обмолвился о намерении созвать сессию сейма! Я сперва не поверил было, но Куропаткин вынул из портфеля и показал мне указ, подписанный царем. Однако указ не был заверен, и Куропаткин пояснил, что это лишь поскольку он не помнил точно, кому именно следовало заверить текст указа, поэтому он и попросил царя подписать его заранее». Тогда Прокопе объяснил, что подтверждение указов относится к компетенции статс-секретаря, а никак не военного министра, и Куропаткин тут же предложил ему подтвердить указ. Финляндец отказался, ссылаясь на то, что он это дело императору не представлял. Тогда Куропаткин заявил, что тотчас получит адресованное Прокопе повеление императора подтвердить указ. Повеление и прибыло на следующий день.

До прибытия поезда в Петербург, исправляющий должность статс-секретаря успел еще поинтересоваться причиной созыва сессии сейма и услышал, что это связанно с новым Уставом о воинской повинности, проект которого подготовлен Главным штабом. Возможно ли, что число призываемых на службу в Великом Княжестве будет увеличено? — поинтересовался изумленный финляндец и получил ответ, весьма хорошо отражающий целевые устремления другой стороны: «Нет, на случай начала войны Россия и без того имеет в своем распоряжении 4 миллиона солдат. Нам не требуется увеличивать ваше участие, но законодательство о воинской повинности должно быть единообразным во всем государстве и нельзя допускать различия, имеющегося сейчас».

Сведения о том, что до этого вагонного разговора произошло в Царском Селе 4 (16) июля 1898 года между Куропаткиным и царем, имеются в дневнике Куропаткина. Общие положения Устава о воинской повинности император визировал еще 6 (18) июня, изъявляя согласие с «талантливо и доказательно» составленным докладом Главного штаба. «Я подготовлял государя к принятию решения с осторожностью. Много помог мне Бобриков, готовящийся занять пост генерал-губернатора». Николай II все же сомневался. «Влияли на государя в сторону чрезвычайной и вредной осторожности Гейден через Победоносцева». 4 июля 1898 года Куропаткину, еще пользовавшемуся особым благорасположением Николая II, удалось все же развеять сомнения императора и склонить его к подписанию указа.

Дневниковая запись Куропаткина свидетельствует, что Гейден, по крайней мере частично, продолжал оставаться при том же мнении, что и во время своего генерал-губернаторства. Еще интереснее роль Победоносцева в качестве «тормозителя». Его прямое влияние на «Финляндскую политику» Николая II было, похоже, значительно меньшим, чем принято считать в финской историографии. Правда, речь не шла о какой-либо симпатии к лютеранской окраине. Вероятно, прав Бирнес, полагая, что после критики, которой подвергся Победоносцев в связи с русификацией Прибалтики, он не осмелился снова проделать то же самое в Финляндии. Кроме всего прочего, политический авторитет и влияние постаревшего и ослабевшего здоровьем обер-прокурора Синода вообще шли в конце 1890-х годов явно на убыль и все больше сводились к его непосредственной профессиональной компетенции — делам церковным.

Вернувшись 4 (12) июня 1898 года из Царского Села в Петербург, Прокопе поспешил в свое присутствие, где сообщение о созыве сессии сейма по представлению военного министра прозвучало, как гром среди ясного неба. Случайно там оказался находившийся в Петербурге с визитом высший законоблюститель, прокуратор сената Финляндии Вернер Сёдерьелм. Услыхав новость, он объявил, что должен срочно отбыть из Петербурга на дачу в связи с неотложной необходимостью, и весьма неопределенно пробормотал, что Прокопе следовало бы попытаться убедить императора изменить свое намерение. «Это была вся помощь и мудрые советы, которые в том труднейшем положении я получил от опытного, маститого юриста». Беседуя с Куропаткиным 6 (18) июля, Прокопе все же удалось убедить военного министра, что в соответствии с правилами сессий сейма, сенат, собравшись в полном составе после летних отпусков лишь в октябре, не сможет успеть подготовить законопроекты. Если хотят непременно, чтобы сессия началась 1 января 1899 года, то в таком случае требуется созвать чрезвычайную сессию, для рассмотрения лишь вопроса о воинской повинности. Сенату должна быть поручена подготовка представления законопроекта сейму на основе проекта, разработанного Главным штабом. Это представление должно быть готово в начале декабря, дабы военному министру и императору хватило время ознакомиться с ним и сделать замечания. Манифест о созыве чрезвычайной сессии сейма, завизированный Прокопе, император и подписал на следующий день — 7 (19) июля 1898 года в присутствии военного министра и временно исправляющего должность министра статс-секретаря Финляндии. Таким образом дело было формально поставлено на законные рельсы. Куропаткин, записав в дневнике о решении императора, добавил: «Гончаров (временно исправляющий должность генерал-губернатора) путал и мутил Гейдена и Победоносцева, напрасно. Напутали несколько и мы в Главном штабе, ибо указ надлежало писать не на имя Гончарова, а на имя чинов сейма».

В тот же день Мессарош встретился с Бобриковым, находившимся в Красном Селе на маневрах Петербургского военного округа, куда корреспондент был специально приглашен для беседы. Бобриков сообщил тогда, что судьба Гончарова решена. «Его калифатство продолжится не далее 1 сентября... Статс-секретариат сильно шатается, но сказать наверно, свалится ли он и как скоро — нельзя». Проще было бы решить вопрос о воинской повинности просто приказом императора. Но пользующийся благорасположением императора Куропаткин был все же «законником» и хотел провести дело через рассмотрение на сессии сейма. Куропаткин позже рассказал Прокопе, что к такому решению его склонил Победоносцев. Бобриков считал во всяком случае ясным, что сословия смогут лишь высказать свое мнение о деле, которое перейдет на рассмотрение Государственного совета. Надо надеяться, чтобы ораторы в сейме «болтали» по возможности резко, и дали бы тем повод начать подготовку к отмене закона о сейме и сведения всей организации до уровня местного сословного собрания. Кандидат в генерал-губернаторы предлагал Мессарошу написать статью в пользу упразднения ведомства министра статс-секретаря Финляндии, которую корреспондент — в очередной раз изменив свой взгляд — и написал. Бобриков ознакомился с рукописью и внес свои поправки, после чего статья была опубликована в «Московских ведомостях». Немного позже Мессарош прислал Грингмуту свою статью, касавшуюся положения русского языка в Финляндии (в основном в сенате). Эту статью Бобриков также правил и даже сам часть ее написал.

В июле 1898 года в Петербурге было «общеизвестным секретом», что Бобриков отправляется генерал-губернаторствовать в Финляндию. Во время парадного обеда, данного императором 17 (29) июля по случаю визита румынского короля, Витте оказался за столом рядом с Бобриковым и поздравил его с назначением на пост генерал-губернатора. В ответ Бобриков сказал, что это назначение подобно миссии графа Муравьева, когда тот был назначен генерал-губернатором в Вильну. На что Витте ему заметил: «Муравьев был назначен, чтобы погасить восстание, а вы, по-видимому, назначены, чтобы создать восстание...». «После этого я уже никогда в интимные разговоры с Бобриковым не пускался», вспоминал Витте. Как показало дальнейшее развитие событий, министр финансов стал и был вплоть до своей отставки, произошедшей в 1903 году, опаснейшим политическим противником Бобрикова в Петербурге. По мнению Витте, у России уже имелось предостаточно внутренних политических проблем. Не было резона провоцировать еще дополнительные.

В вопросе о воинской повинности Финляндии Куропаткин одержал победу над «умеренной» линией, представителями которой были Победоносцев, Гейден и Гончаров. Сессия сейма уже не имела права касаться важнейших мест закона о воинской повинности, поскольку их уже одобрили и Александр III, и Николай II. Что содержали эти «важнейшие места» по-отдельности, не было пока определено. В этой связи императору предоставилась возможность возместить бывшему учителю урон, нанесенный его авторитету. Победоносцеву надлежало руководить специально созываемой совещательной комиссией для решения вопросов, упомянутых выше. В эту комиссию были также назначены бывший генерал-губернатор граф Ф.Л.Гейден, член Государственного совета статс-секретарь Е.В.Фриш, военный министр А.Н.Куропаткин, министр юстиции Н.В.Муравьев, начальник штаба гвардии и Петербургского военного округа генерал от инфантерии Н.И.Бобриков, временно исполняющий обязанности генерал-губернатора Финляндии С.О.Гончаров, а также временно исполняющий обязанности министра статс-секретаря Финляндии В.Прокопе.

На заседании совещательной комиссии, состоявшемся 2 (14) августа 1898 года в Царском Селе, Куропаткин доложил составленный Главным штабом список тех параграфов Устава, которых сейм не имел права касаться. Однако председательствовавший Победоносцев счел чрезвычайно трудным выделить в законопроекте какие-то отдельные параграфы, чтобы оставить их вне обсуждения. И таким образом задачей сейма было бы обсуждение всего проекта в целом. Это имело важное значение еще и потому, что Государственный совет, которому предстояло принять это дело к рассмотрению с общегосударственной точки зрения, получил бы возможность опираться на максимально полный материал о специфических потребностях окраины. Таковым стало и решение, вынесенное комиссией, однако Куропаткин остался при особом мнении. Военный министр настаивал, что в представлении, вручаемом сейму, следовало все же особо подчеркнуть значение единства армии Российской империи и упомянуть, что Александр III и Николай II уже одобрили общие принципы законопроекта. «При согласовании на сих основах проекта Устава о воинской повинности в Великом Княжестве Финляндском с началами, действующими в сем деле в Империи, от земских чинов ожидается заключение (разрядка моя — Т.П.) о том, насколько новые порядки, проектируемые Уставом, практически удобоприменимы по местным условиям к укладу финляндской жизни».

Не будучи в состоянии, да и не желая больше вступать в спор, касающийся самого содержания данного дела, Гейден по ходу разговора спросил Куропаткина, почему он хочет принудить молодых финляндцев есть гречневую кашу, когда они привыкли вовсе к салаке. Военный министр вышел из положения, указав на дородного генерала Прокопе, как «на пример полезности гречневой каши и для финляндцев». Гейден считал, что Великое Княжество прекрасно могло иметь собственное войско, которое Россия вправе была бы использовать так же, как Великобритания использовала, например, индийские войска. Но по мнению Куропаткина, именно в том и была слабость Великобритании, поскольку части, сформированные из инородцев, ненадежны. Гончаров со своей стороны превозносил финские батальоны и не сомневался в их верности. Впрочем, этот обмен мнений между Гейденом и Гончаровым, с одной стороны, и Куропаткиным — с другой, не имел больше практического значения, — дело зашло уже слишком далеко. То же самое относится к приложенной к протоколу ссылки Прокопе на устав сейма 1869 года и на государево обещание, данное Николаем II при восшествии на престол.

В начале августа Бородкин известил Мессароша, что назначение Бобрикова будет официально обнародовано в ближайшее время. По этому случаю «Московским ведомостям» следует подготовить теплую статью о новом генерал-губернаторе и опубликовать ее сразу же после официального сообщения о назначении. Так и было сделано. По просьбе Бобрикова Мессарош также проинформировал его об обстановке, царящей в Финляндии, о финляндских ведущих деятелях и т.п., а кроме того, написал и опубликовал в «Московских ведомостях» серию статей о неизбежности расширения полномочий генерал-губернатора и учреждения русскоязычной газеты в Финляндии.

11 (23) августа 1898 года Николай II объявил Куропаткину о своем согласии, чтобы назначение Бобрикова на новую должность произошло по представлению военного министра и чтобы такого порядка придерживались и в будущем при назначении генерал-губернатора Финляндии. Куропаткин записал в своем дневнике: «В тот же день Государь утвердил проект рескрипта Бобрикову, в котором значилось, что на него возлагается внушение чухонскому населению необходимости возможно тесного единения с великою Россией». Формальное утверждение назначения состоялось бы через несколько суток в Москве.

В благодарственном письме Куропаткину, посланном на следующий день — 12 (24) августа, Бобриков не смог удержаться от патетического тона: «Царская милость изливается на меня в таком изобилии, что я решительно опасаюсь не оправдать оказываемого мне доверия. Уповаю на помощь Вашу, дорогой Алексей Николаевич, и смею Вас уверить, что употреблю все силы для осуществления в Финляндии ожиданий Государя, Военного министра и честных русских людей... Других интересов, кроме служебных, в моей жизни больше не существует».

Бобриков был благодарен также и за способ назначения, который, по крайней мере в той ситуации, освобождал его от «опеки финляндского статс-секретаря». В то же время Николай Иванович счел уместным в благодарственном письме удивиться, что его назначили генерал-губернатором Великого Княжества Финляндского, а не Финляндским генерал-губернатором, по примеру Московского, Киевского и других генерал-губернаторов. Первым делом, еще до отъезда в Финляндию, Бобриков организовал изготовление для своей канцелярии снабженных названием новой должности бланков, в которых больше не проявлялся бы местный сепаратизм.

В августе 1898 года в Москве, в чрезвычайно торжественной обстановке и в присутствии императорской супружеской пары состоялось открытие памятника Александру II. В связи с этим событием Московский генерал-губернатор Великий князь Сергей Александрович устроил 17 (29) августа в своем дворце прием, во время которого распространилось известие о производстве Бобрикова в генерал-адъютанты и назначении его на должность генерал-губернатора Финляндии. Временно исполняющий обязанности министра статс-секретаря Финляндии Прокопе и начальник его канцелярии граф Карл Александр Армфельт, присутствовавшие на приеме, поздравили Бобрикова и объявили, что тотчас же примут меры к составлению надлежащего рескрипта и представлению сенату официального сообщения. Но Куропаткин объявил им, что этого не требуется, поскольку император уже подписал рескрипт и другого документа Его Величество больше подписывать не станет, а сенату о назначении сообщит сам Бобриков. Армфельт принялся тогда объяснять Куропаткину устав ведомства министра статс-секретаря Финляндии, согласно которому, чтобы назначение генерал-губернатора было законным, требуется виза генерала Прокопе на приказе императора. Такой порядок всегда соблюдался при всех назначениях генерал-губернаторов. Заметив, что спорщиков, голоса которых звучали все громче, окружили любопытствующие гости, Куропаткин, топнув ногой, вскричал: «Государь Император Своей Державной Волей изволил ввести другой порядок!»

После такого заявления оба финляндца сочли дальнейший разговор неуместным. Однако, оставшись вдвоем, Прокопе спросил у начальника канцелярии с укором: «С чего это вы, граф, разволновались?» Но тот, отвергая укор, ответил, что никогда не чувствовал себя более спокойным, чем теперь, когда сказал то, что и следовало сказать. Все же граф отошел к столам с угощением и... «Никогда еще холодное шампанское не казалось столь вкусным, как тот бокал, который я осушил до дна». Императору, который прибыл на прием немного позднее, очевидно, было тут же доложено об инциденте. Армфельт рассказывает: «С приближением процессии... увидел во главе ее, рядом с вдовствующей императрицей, императора, который уставился на Прокопе... монарх не отрывал взгляда от Прокопе и проходя мимо... он едва ли не оглянулся, уже пройдя... странный взгляд... торжествующий, но в то же время озадаченный и изучающий. Когда я сказал об этом Прокопе, считая то, как смотрел император, многозначительным, Прокопе ответил: «Ах так, граф тоже это заметил»». Решение свершилось.

Организованная утром следующего дня встреча Куропаткина и Бобрикова с Прокопе и Армфельтом ничего, разумеется, больше не изменила, хотя финляндцы и выложили на стол перед российскими господами оригиналы назначений генерал-губернатора, утвержденные статс-секретарем. Последним доводом было, что без этого невозможно платить генерал-губернатору жалование из государственной казны Финляндии, пока не воспоследует особое распоряжение императора. Бобриков ответил на это, что обойдется и своими средствами. Дело фактически обстояло так, что ему платили из российской казны 20 000 рублей компенсации в год, в придачу к чему, по распоряжению императора, нормальное генерал-губернаторское жалование — 80 000 марок, но, в отличие от прежней практики, не облагаемых налогом. Таким образом, генерал-губернатор Бобриков все время, находясь на этом посту, получал фактически двойное жалование без вычетов. Как будет видно из дальнейшего, Николаю Ивановичу этой мамоны все же казалось недостаточно.

В последний день московских торжеств — 18 (30) августа император принял Бобрикова и объявил ему, что одобрил его текст предстоящей речи при вступлении в должность и пожаловал ему право присутствовать при всеподданнейших докладах министра статс-секретаря Великого княжества Финляндского. Будучи подчиненным Великого князя Владимира Александровича, Бобриков имел возможность убедиться сколь важна роль докладчика в принятии решения. Поскольку император все же не был готов к тому, чтобы совсем упразднить статс-секретариат Великого Княжества Финляндского (хотя он серьезно обдумывал такую возможность), порядок, о котором теперь было условлено, давал генерал-губернатору достаточные гарантии того, что его точка зрения будет приниматься во внимание.

Одновременно император также благословил намеченную Бобриковым за лето программу действий. Бобриков считал, что захват Финляндии был в свое время неизбежной мерой по обеспечению безопасности Петербурга в случае войны. «Но несмотря на девяностолетнее сосуществование цели этого завоевания пока не достигнуты». Финляндская окраина по-прежнему оставалась все такой же чуждой своей благодетельнице России, как и во время завоевания. Подобный сепаратизм, враждебный интересам державы, не мог дальше продолжаться. Для как можно более основательного и разностороннего выяснения современного положения Финляндии было необходимо провести обследование, подобное тому, какое осуществил сенатор Манасеин в 1880-х годах в Балтийской провинции. Но не ожидая результатов такого обследования, можно было бы сократить финляндский сепаратизм с помощью различных мер, перечень которых, содержащий десять пунктов, и представил Бобриков, предлагая:

1. Объединить финляндскую армию с российской и уравнять воинскую повинность и расходы на содержание армии; провести реформу финляндского кадетского корпуса в российском духе; основать в Хельсинки общий для офицеров финской и российской армий клуб.

2. Упразднить статс-секретариат Великого Княжества Финляндского или ограничить его значение, предоставив генерал-губернатору право присутствовать при всеподданнейших докладах статс-секретаря хотя бы в случаях важнейших дел.

3. Кодифицировать финляндские законы и ввести особый порядок подготовки дел общих для Финляндии и всей империи.

4. Перевести на русский язык деятельность сената, учебных заведений и администрации.

5. Предоставить российским гражданам возможность служить в учреждениях Великого Княжества без ограничений, определенных законом 1858 года.

6. Учредить контроль за университетом и провести ревизию учебников всех учебных заведений Финляндии.

7. Упразднить особые таможенное и финансовое ведомства.

8. Учредить официальную русскую газету и ввести льготы для издания русскими газет на русском или местном языке.

9. Упростить торжественность церемонии открытия сессий сейма.

10. Обновить существующий с 1812 года устав генерал-губернатора.

Высший представитель власти в окраине должен пользоваться таким же авторитетом, какой закон обеспечивал занимающим соответствующие должности в остальной России. Особенно это касалось подчиненности губернаторов. Генерал-губернатор должен иметь полную возможность постоянно следить за быстрым и точным исполнением в окраине Высочайших повелений. «Ему не подходит быть под опекой сената, ведомства, которому он теперь посылает копии своих распоряжений губернаторам». Еще Барклай де Толли в свое время считал, что лучше вовсе не иметь в Финляндии генерал-губернатора, чем иметь не наделенного достаточными полномочиями.

«В основу деятельности местных чиновников следует положить требования строгой упорядоченности, справедливости и беспристрастности. Законы и положения, издаваемые всероссийским монархом, которые частично оставались до сих пор мертвой буквой, должны аккуратно исполняться. Улучшение местного законодательства и восстановление общественного порядка, возможно, достижимы без фундаментальных изменений и по возможности избегая возникновения в окраине раздражения. Однако престиж России требует, чтобы Финляндии, управляемой крепкой рукой, постепенно было дано понять ее место российской окраины и неизбежно проявляющиеся по мере такого развития зло и сопротивление должны быть подавляемы любой ценой».

Следует обратить внимание на то, что в порядке важности военный вопрос был, разумеется, помещен на первое место. Также в этой связи в третьем пункте своего списка Бобриков указывает на необходимость общегосударственного законодательства. С другой стороны, несмотря на ясно обозначенную общую цель — превратить Финляндию в российскую окраину, новый генерал-губернатор даже не пытается предложить какую-либо окончательную программу, а говорит лишь о предварительных мерах, частичных решениях, к осуществлению которых можно приступить до начала такой же общей ревизии, какую сенатор Манасеин провел в Прибалтике. «Программа» Бобрикова, выработанная пока он готовился к должности генерал-губернатора, не содержала по сути ничего нового. Почти все перечисленные в списке меры уже предлагались ранее в статьях консервативно-националистических газет. Позднее, уже находясь в Финляндии, Бобриков еще дополнил перечень задач.

На изменение линии относительно Великого Княжества обратили внимание и в зарубежных государствах. Уже в связи с отставкой министра статс-секретаря фон Дена германское посольство в Петербурге высказало мнение, что речь, видимо, пойдет об усилении мер по русификации. Это впечатление подкрепляло сформировавшееся мнение о Бобрикове как о человеке энергичном и организованном, но в то же время неколебимом и упорном шовинисте, мировоззрение которого ограничивало незнание языков.

Военный атташе ближайшей соседней страны — Швеции, майор Аксель фон Арбин в своем донесении подчеркивал, что действия Куропаткина ни в коей мере не направлены против Швеции, а вызваны крайним и совершенно необоснованным подозрением относительно Финляндии и ее армии. Поэтому Финляндию хотят русифицировать и одновременно избавиться от неприятного с точки зрения руководства армией раздвоения вооруженных сил одного и того же государства. Военные заслуги Бобрикова следует оценить по достоинству. Фон Арбин слышал в офицерских кругах Петербурга, что о Бобрикове говорили чуть ли не как о «российском Мольтке». В кругах иностранных военных атташе к генералу Бобрикову относились неприязненно из-за его «невежливой и грубой» манеры. Однако же этот «истинно русский» представитель «школы Александра III» был при необходимости в состоянии выказывать «дипломатическую гибкость». «Русификация Финляндии явно является основным мотивом начатой теперь реформы воинской повинности». Русификация Польши и Прибалтийских областей зашла, по мнению фон Арбина, уже столь далеко, что можно было предоставить времени доделать оставшееся. Теперь наступил черед Финляндии.

Российский либеральный орган «Вестник Европы» все же еще пытался увидеть в ситуации позитивные черты. В императорском рескрипте, направленном новому генерал-губернатору, говорилось о важности и полезности внедрения в местное население знания о как можно более тесном объединении финляндской окраины с общим для всех верноподданных отечеством. Как считал «Вестник Европы», трудно было постигнуть ту радость, какую вызвали эти слова в России среди противников образа правления, существующего в Финляндии. Согласно газетной трактовке, речь шла не о принуждении, а о добровольном убеждении самих финляндцев в том, что сращивание Финляндии с империей служит на пользу их интересам. Начинался длительный, требующий большого напряжения процесс, в связи с которым следовало старательно избегать любых ссор.

У консервативных националистов назначение Бобрикова, естественно, вызвало большое удовлетворение. В передовой статье «Московских ведомостей» 21 августа (2 сентября) 1898 года обращалось внимание на то, что новый генерал-губернатор имеет репутацию «истинно русского человека». «Начинающийся в Финляндии новый период, безусловно, повлияет благотворно на население других окраин, сепаратисты которых всеми силами подстрекали к враждебному России отделению, ссылаясь на пример «независимого финляндского государства», которое подчинено русскому царю якобы лишь через персональную унию, но во всем совершенно чуждо России. Это безнравственное заблуждение будет теперь развеяно».