Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

КОПЕНГАГЕНСКИЙ КАНАЛ

В начальной стадии «Периода угнетения» в Финляндии было почти всеобщим мнение, что Николай II попал под влияние «злых» советников и в случае с Великим Княжеством не понимает, о чем идет речь на самом деле. Если бы, мол, до сознания царя удалось довести правдивые сведения о нарушениях конституционных законов, пожалуй, возможно было бы хотя бы в основном восстановить прежнее положение.

Проблема заключалась в том, чтобы найти канал для оказания влияния на государя. Довольно быстро выяснилось, что у Прокопе, временно исполняющего обязанности министра статс-секретаря, единственного финляндца, находившегося в прямом подчинении у императора, таких возможностей почти нет. Вряд ли можно было надеяться, что защитником финляндцев станет назначенный затем министром статс-секретарем фон Плеве. Его готовность к известным компромиссам прояснилась сенату гораздо позже. «Конституционалисты» не знали даже и этого. Прямые связи Хельсинки с императором, который держался за спинами своих советников, оказались практически прерванными. Редкие аудиенции, пожалованные в исключительных случаях отдельным финляндским политикам или чиновникам, не могли изменить положения в целом. Помимо уже упомянутого визита сенаторов, состоявшегося 28 марта (9 апреля) 1902 года, император принял отдельно вице-председателя Хозяйственного департамента сената Тудера и архиепископа Густава Йоханссона.

За неимением прямых возможностей влияния, оставались косвенные. В этой ситуации в фокусе внимания оказались королевский двор Дании и вдовствующая российская императрица Мария Федоровна (урожденная датская принцесса Дагмар). Этот канал финляндцы использовали уже в период кризиса, в начале 1890-х годов. Осенью 1898 года Лео Мехелин возобновил контакты, побеседовав в Копенгагене с братом Марии Федоровны, датским кронпринцем Фредериком (позднее королем Фредериком VIII). В письме, отосланном сестре в Петербург, кронпринц охарактеризовал визитера «весьма лояльным и преданным финляндцем», который рассказывал о заботах своих соотечественников. Забот тогда еще не вызывал новый генерал-губернатор Бобриков, который производил поначалу благоприятное впечатление. Опасения касались возможного назначения русского подданного министром статс-секретарем Финляндии. Прокопе (несмотря на его ограниченность) был безусловно подходящим кандидатом на этот пост. Если бы Дагмар смогла посодействовать принятию желательного решения, это вызвало бы в Финляндии большую радость и удовлетворение. Беседуя с Мехелином, кронпринц упомянул, со слов сестры, что Николай II считает необходимым, чтобы генерал-губернатор Финляндии и министр статс-секретарь находились в хороших отношениях друг с другом. Противостояние, подобное тому, какое устроили Гейден и фон Ден, больше не должно повториться.

Поскольку отсутствуют русские источники, которые могли бы пролить свет на возможность конкретных последствий этого обращения, приходится этот вопрос пока оставить открытым. Имела ли какую-либо связь с этим отсрочка назначения фон Плеве весной 1899 года? К отрицательному ответу на сей вопрос склоняет то обстоятельство, что, как известно, тогда влияние Марии Федоровны на сына — Николая II быстро шло на убыль. Далеко позади остались те времена, когда молодой император при необходимости шмыгал в другое крыло Аничкова дворца, чтобы спросить у «дорогой мама», как в том или ином случае решал проблему «незабвенный папа». Николай II стал обращать свой слух к новым и, как он считал, более компетентным советникам.

Осенью 1899 года, когда вдовствующая императрица опять посетила Данию, Лео Мехелину удалось быть принятым ею, побеседовать и оставить детальную записку о событиях в Великом Княжестве. Высокой особой владели ностальгические воспоминания о плавании в финляндских шхерах («Мы с мужем были тогда так счастливы!»), но о современном положении на родине Мехелина она оказалась информированной весьма слабо. «Мне сказали, что все будет опять по-прежнему, если только Финляндия пойдет на необходимые уступки в военных делах. Меня уверяли, что внутренние порядки страны не будут задеты». Характеристика, данная Мехелином недобрым замыслам генерал-губернатора, которого еще год назад характеризовали довольно положительно, была, по мнению Марии Федоровны, неожиданной, поскольку Бобриков убеждал ее лично, что испытывает восхищение Финляндией и действует там в очень деликатном духе. Вдовствующая императрица все же пообещала, что охотно передаст сыну точку зрения финляндцев.

Разоблачение двуличия Бобрикова вызвало, похоже, у вдовствующей императрицы сильную эмоциональную реакцию. Еще до отъезда из Копенгагена она в разговоре с датским своим родственником обозвала Бобрикова «мужиком». В 1900 году король Христиан IX (отец Марии Федоровны) в разговоре с заведующим канцелярией французского посольства в Копенгагене Фернаном Прадер-Нике, которого переводили консулом в Хельсинки, сказал, что дочь от всей души защищает финляндцев и считает Бобрикова «солдафоном», не обладающим необходимой для исполняемых им обязанностей дипломатической гибкостью. Гораздо более подходящим был, по мнению Дагмар, бывший кавалергард генерал Шипов.

Финляндским политикам-конституционалистам открылся таким образом канал влияния. При посредстве датского королевского двора им удавалось затем в ближайшие годы информировать вдовствующую императрицу о событиях в Великом Княжестве. Частично помогал финнам (Лео Мехелину, Карлу Маннергейму, Отто Доннеру и Йонасу Кастрену) и посол России в Копенгагене граф А. К. Бенкендорф. Сразу по возвращении в конце 1899 года Марии Федоровны в Петербург тамошний посол Австро-Венгрии А.Эренталь узнал, что вдовствующая императрица была особенно рассержена назначением фон Плеве. Возможности влияния «датчан» были, по мнению Эренталя, все же невелики, ибо изменение проводившейся уже политики в отношении Финляндии обидело бы Куропаткина, бывшего тогда в фаворе у императора.

Будучи в 1900 году назначен постоянным министром статс-секретарем, фон Плеве, согласно требованием этикета, нанес вдовствующей императрице визит вежливости. Прием ему был оказан недружелюбный, хотя визитер и старался, как мог, разрядить атмосферу — льстил, превозносил Данию и т.п. Позже министр статс-секретарь рассказал генеральше Богданович, что высокая дама прямо выразила ему свое разочарование его финляндской политикой. Генеральша записала в дневнике, что мать царя фон Плеве не любит и что она, по словам фон Плеве, «оказывает на сына плохое влияние». Известная своими прямыми высказываниями, Мария Федоровна не скрывала своих воззрений и перед иностранными дипломатами. Австро-венгерскому послу она сказала, что с фон Плеве ей больше не о чем разговаривать. Эренталь комментировал: «Будучи датской принцессой и благодаря часто повторяющимся визитам в Копенгаген, императрица, как известно, в определенной мере подвержена влиянию скандинавского мнения. Она считает политику русификации ошибкой и даже, может быть, несчастьем для всего государства».

Опасения фон Плеве относительно влияния Марии Федоровны были все же преувеличены. Как уже было видно ранее, поддержка вдовствующей императрицей в 1900-1901 году Витте в вопросе о воинской повинности, оказалось недостаточной. Наоборот, Николай II пожаловался Куропаткину на вмешательство матери. Совершенно драматически ситуация обострилась осенью 1902 года, когда гостившая в Копенгагене мать вновь обратилась к сыну. «К сожалению», дошедшие в Данию слухи о скорой отставке Бобрикова оказались беспочвенными. «Для меня совершеннейшая загадка, как Ты, мой дорогой, милый Ники, у которого чувство справедливости всегда было так сильно, позволяешь обманывать себя такому лжецу, как Бобриков? И мое разочарование еще сильнее, потому что в беседе со мной в прошлый раз об этом деле, в марте, в Твоем кабинете в Зимнем дворце, Ты сам обещал написать ему и унять его слишком большое рвение. Наверное, помнишь и то, что я встала и в благодарность за это обещание поцеловала Тебя. Но после того он сам приехал в Петербург, и ему удалось полностью изменить Твои мысли. Ты неоднократно объяснял, что Твоим твердым намерением было ничего не менять в этой стране, а теперь все происходит именно наоборот. Там, где дела всегда шли хорошо и где народ был совершенно счастливым и довольным, теперь все разбито вдребезги, и изменено, и посеяны вражда и ненависть — и все это во имя так называемого патриотизма! Какой отменный пример значения этого слова!

Все, что сделано и делается в Финляндии, основано на лжи и обмане и ведет прямо к революции. Ты никогда не слушал никого, кто мог рассказать Тебе правду о положении страны, кроме Бьернберга (губернатора губернии Вааса, — Т.П.), и его, конечно, объявили лжецом, и Ты его не защитил.

Те несколько сенаторов, с которыми Бобриков позволил Тебе встретиться, были его приспешниками, которые врали Тебе, говоря, что все счастливы и только малое меньшинство в Финляндии протестует. Те, кто говорят Тебе, что сокрушение этой страны — благороднейшая страница Твоей истории, они подлецы. Здесь и во всей Европе, действительно повсюду, слышны негодующие голоса.

Меня заставляет страдать прежде всего то, что я люблю Финляндию точно так же, как люблю всю Россию, и меня приводит в отчаяние то, что Тебя, сын мой, который мне так дорог, принудили совершать все те несправедливости, все, что Ты никогда не сделал бы по собственной инициативе. Мое сердце обливается кровью, что мне приходится писать Тебе о всех этих мучительных вещах, но если не скажу Тебе правды я, то кто скажет? Тебе следует понять, что только огромная любовь и привязанность к Тебе побуждают меня поступать так».

В конце письма, написанного по-французски, Мария Федоровна обращала внимание сына на стремление Бобрикова добиться особых полномочий, которые простирались бы и на право арестовывать и высылать по своему усмотрению. «Заклинаю Тебя, чтобы Ты не соглашался на это — подумай только, какую ответственность Тебе придется взводить на свои плечи... И если позволительно спросить, ради чего все это должно происходить? В чем эти бедняги-финляндцы провинились, что заслужили такое обращение? Ради Бога, подумай обо всем снова и постарайся прекратить все те ужасные меры Бобрикова. Единственным выходом, который мне представляется, это отозвать его немедленно». По сведениям вдовствующей императрицы, «даже фон Плеве в последнее время говорил в этом направлении». «Дорогой, милый мой Ники, молю Бога, чтобы он открыл глаза Твои и наставил Тебя... Я обеспокоена невыразимо, думала два дня и провела бессонную ночь, но это не важно, если только могу помочь Тебе».

Император написал матери из Крыма, из Ливадии по-русски, сообщив, что пережил тяжелое личное потрясение. Его старый, любимый пес Иман сдох. «Я должен сознаться, что целый день потом плакал». И дальше он писал: «Теперь, милая Мама, я перехожу к тоже больному вопросу, к содержанию Твоего последнего письма. Через дня два-три после его получения узнал, что в Ялту приехал сам Бобриков с женой в короткий отпуск. Я тотчас же послал за ним и начал его исповедовать на основании того, что ты мне писала. Он на все мои трудные вопросы отвечал обстоятельно, подробно и спокойно. Я не могу допустить, чтобы он говорил мне неправду. Просто шведы стремятся возвратить себе прежнее, господствующее положение в Финляндии, вводя в заблуждение широкие круги народа. Против таких господ надо было предпринимать решительные меры. Правительство не может смотреть сквозь пальцы на то, что его же чиновники и служащие позволяют себе критиковать и не подчиняться распоряжениям властей.

Я вполне сознаю, что мы переживаем тяжелое время, но, даст Бог, через два-три года мы достигнем успокоения в Финляндии. Вспомни, милая Мама, как кричали и шумели при дорогом Папа немцы в Прибалтийских провинциях. Однако при настойчивом хладнокровном отношении к делу все окончилось через несколько лет, и даже теперь об этом забыли. Гораздо опаснее остановиться на полпути, потому что эта остановка принимается без исключений за перемену политики, нет ничего хуже таких поворотов внутренней политики для самого государства. Поэтому, милая Мама, хотя мне, так горячо любящему тебя сыну и тяжело говорить это, но я не могу разделить твое мнение про то, что делается в Финляндии. Не правда ли, дорогая моя Мама, было бы несравненно легче сказать Бобрикову: «Оставьте их делать что хотят, пусть все идет по-старому!» Сразу восстановилось бы спокойствие, и моя популярность возросла бы неизмеримо выше, чем теперь. Очень заманчивый призрак, но не для меня! Я предпочитаю принести это в жертву нынешнему невеселому положению вещей, потому что считаю, что иначе поступить не могу.

Прости меня и мою откровенность, милая, дорогая Мама, я чувствую, что эти строки не принесут Тебе той радости и успокоения, которых Ты, может быть, ожидала. Я писал их, все время думая о любимом Папа и о тебе. Ты пожалуйста, не сердись на меня, а только пожалей и предоставь невидимой руке Господа направить мой тяжкий земной путь!»

Так все и осталось. Мария Федоровна пожаловалась своему протеже и кандидату в генерал-губернаторы (позднее преемнику фон Плеве на посту министра внутренних дел) князю Святополк-Мирскому, что у Николая нет способности критически мыслить при выборе себе советников. «Эти свиньи вынуждают сына делать бог знает что и говорят, что муж мой желал этого». Вдовствующая императрица не очень-то скрывала свою досаду и от военного министра. 26 декабря 1902 года Куропаткин записал в своем дневнике: «Сегодня был в Гатчине. Государыня императрица Мария Федоровна более 40 минут вела со мной разговор о финляндских делах. Горячилась и волновалась. Раза два выступали на глазах ее слезы... Оправдывался, сколько мог, но, кажется, прежнего расположения все еще возвратить не мог». Император был глух к советам матери, одновременно он показывал, что сыт по горло датскими родственниками. Повторявшиеся почти каждый год визиты Николая II ко двору Христиана IX прекратились с начала XX века в основном из-за разногласий, касавшихся финляндского вопроса. Копенгагенский канал больше не действовал.