Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

«Преданный народ»

В составленном Бобриковым еще в марте 1899 года плане действий в Финляндии значилось в числе прочего: «Улучшить экономическое положение безземельных». Проблема эта отнюдь не была незначительной. На рубеже столетий безземельные составляли явное большинство населения сельской местности. По мнению Бобрикова, народ Финляндии был разделен по экономическому принципу: «С одной стороны — капиталисты и землевладельцы, а с другой — необеспеченная, трудящаяся масса». До поры до времени чиновники самого Великого Княжества не предпринимали никаких заметных мер для выправления положения.

В секретном отчете о своей деятельности Бобриков характеризует этот вопрос так: «Распределение земли — самая больная социальная рана Финляндии». Безземельные были экономически «полностью зависимы» от землевладельцев, в придачу к тому устаревшее законодательство о выборах препятствовало им, а также и городским рабочим, участвовать в работе как общефинских, так и муниципальных выборных органов. «Такое положение вещей приводит к тому, что заявления этих органов не могут быть, по существу, принимаемы за изъявление мнения большинства населения».

Кажется парадоксальным, что эта критика тогдашних недостатков финляндской демократии исходит от убежденного сторонника самодержавия, но ее следует рассматривать как часть характерного для царизма традиционного видения общества разделенным надвое: преданный монарху народ — заблуждающаяся интеллигенция. Как показали спонтанные слухи о разделе земли, распространившиеся с молниеносной быстротой весной 1899 года, ситуация предоставляла русскому правительству возможности укрепить свои позиции среди населения сельскохозяйственных районов окраины. Бобриков писал императору: «Основательно улучшив положение безземельной части населения Финляндии, российская власть, несомненно, получит в этом крае от огромного большинства действительно не избалованного особой заботой местных жителей и ведомств, надежную и крепкую поддержку, которая действительно может облегчить осуществление государственного единообразия». Такого же мнения был и фон Плеве.

Весной 1899 года сенат внес предложение о перечислении 10 миллионов марок из излишков финляндской казны транспортному ведомству. В основном для строительства железной дороги. Но по предложению Бобрикова император распорядился, чтобы 2 миллиона из этой суммы было выделено на приобретение земли для безземельных. Так финский народ получил бы конкретное доказательство того, что император лучше заботится о нем, чем «свои» правители. Положение финских «агитаторов» затрудняли также утверждения генерал-губернаторской пропаганды, будто император пожаловал (подарил) средства безземельным окраины. «Это проявление милости Его Величества рождает в сердцах торпарей и батраков безграничную радость и чувство глубокой благодарности Российскому Самодержцу». Хотя «пожалованные» два миллиона были из сумм, внесенных самими финнами в качестве налогов, но, несомненно, не прояви Бобриков инициативы, они были бы использованы по другому назначению железнодорожным ведомством.

Как же распорядились этими двумя миллионами? Для обсуждения и выработки предложений сенат учредил комитет, председателем которого стал сенатор Эдвард Бем и секретарем — молодой кандидат юридических наук Ю.К.Паасикиви. В меморандуме, подготовленном комитетом в январе 1900 года, отмечено, что меньшинство комитета, возглавляемое доктором Ханнесом Гебхардом, считало задание, касающееся использования выделенных двух миллионов марок, слишком узким. Согласно прошению, представленному сеймом еще в 1897 году, требовалось сперва детально исследовать положение безземельной части населения Финляндии и на основе полученных таким образом сеймом данных подготовить предложение о комплексном решении в целом всего вопроса о землевладении.

С этим был согласен и Бобриков. Оба следующие по времени одно за другим задания следовало дать руководимому генерал-лейтенантом Шиповым комитету, членами которого были один сенатор и один губернатор. В ожидании, пока будут подготовлены соответствующие рекомендации, два выделенных миллиона следовало пока «заморозить», и в придачу к нормальным годовым процентам ассигнованную сумму следовало ежегодно увеличивать на 100000 марок за счет казны Великого Княжества.

Одобряя это предложение Бобрикова, император 7 (20) февраля 1900 года повысил, по предложению фон Плеве, ежегодную сумму увеличения до 150 000 марок. На основании полученных полномочий Бобриков назначил членами комитета, руководимого помощником генерал-губернатора Шиповым, сенатора Энеберга и губернатора Выборгской губернии фон Рехенберга. Заметив недостаточность своих сил, комитет на первом же заседании в марте 1901 года решил призвать на помощь группу специалистов (лагмана Вернера Ельмана, сельскохозяйственного советника Эдварда Бьеркенхейма, профессора А. Осв. Чильмана (Кайрамо), доцента Ханнеса Гебхарда, а также земледельцев Антти Туомикоски, В.И.Алхайнена и Йонаса Лайтинена). Эти специалисты сыграли заметную роль в истории сельского хозяйства Финляндии, став так называемым «Подкомитетом безземельного населения». Сам же «подлинный» комитет, возглавляемый Шиповым, а позднее Дейтрихом практически в их работе почти не участвовал. В результате широко проведенных выяснений подкомитет лишь в 1908 году завершил фундаментальную работу о плодородных землях и их распределении, а публикация исследования, касавшегося владения скотом, откладывалась несколько раз вплоть до 1918 года.

Во время работы подкомитета сенату пришлось высказывать свое мнение относительно многочисленных местных инициатив. В начале 1901 года торпари поместья Сиппола просили заем в 200 000 марок, на приобретение в собственность арендуемых ими земель. Сенат счел, однако, за лучшее, чтобы сначала все имение Сиппола было приобретено финляндской казной и затем участками распродано торпарям. Решением сената оно было приобретено в марте 1903 года и распродано участками 32 торпарям в рассрочку на 28 лет. Похожее решение было принято и осенью 1903 года относительно Перхениеми (в приходе Ийтти губернии Уусимаа), там 34 торппаря приобрели в собственность участки, прежде арендовавшиеся ими. За неимением лучших примеров, Бобриков в отчете императору о своей генерал-губернаторской деятельности за 1902-1903 годы выпятил эти два единственных случая и, приписывая принятые по ним решения заслугам российской имперской власти, предлагал продолжать такую же линию действия, поскольку дело имеет серьезное общегосударственное значение. «Освобождая безземельных от опеки местных землевладельцев, русская власть предоставляет им то довольство, которое не может не вызвать в них чувства глубокой признательности за улучшение их поистине страдальческого положения. Простолюдины не могут не почувствовать той высокой милости, которая оказана им в настоящем случае с Высоты Престола, не могут не проникнуться глубочайшей преданностью к Русскому Царю и не благословлять святое Имя своего Царственного Благодетеля».

В неурожайном 1902 году Бобриков также оказал поддержку действиям сената, особенно для облегчения тяжелого положения в северной части Великого Княжества. Это выразилось, в числе прочего, в предоставлении займов и неотложной помощи общественными работами. Канцелярия генерал-губернатора открыла особый счет в банке для приема частных пожертвований, поступавших как из самой Финляндии, так и из империи. По инициативе и под руководством председателя Российского Красного Креста, финна по происхождению, генерала-адъютанта фон Кремера был создан при статс-секретариате комитет помощи, действовавший под покровительством почетного председателя Всероссийского Красного Креста вдовствующей императрицы Марии Федоровны. К глубокому недовольству Бобрикова, проведенный им самим сбор пожертвований в империи был неудачен, а пожертвования, собранные Красным Крестом, составившие несколько десятков тысяч рублей, среди которых были суммы, полученные от членов императорской фамилии и 25 000 выделенных самим Красным Крестом, поступили в распоряжение статс-секретариата, точнее, в распоряжение комитета фон Кремера. И были затем переведены вовсе не на счет, открытый канцелярией генерал-губернатора, а действовавшему в Хельсинки «Центральному комитету для оказания помощи пострадавшему от неурожая населению». Комитет этот, как писал во всеподданнейшем отчете императору возмущенный Бобриков, возник самовольно и был «шведским», состоявшим из финляндских «сепаратистов». Предоставленные в его распоряжение средства комитет направлял дальше по своему усмотрению. Бобриков в упомянутом отчете утверждал, будто значительная часть средств «комитета Кремера» пошла на финансирование антиправительственной агитации.

С точки зрения Николая Ивановича, дело было не столько в ударе, нанесенном его личному авторитету, сколько в том, что тем самым была в очередной раз утеряна возможность показать широким слоям населения Финляндии посредством действий генерал-губернатора отеческую заботу русского правительства о народе Финляндии. Досаду Бобрикова усиливало (в данном случае беспочвенное) подозрение, что целью фон Плеве было, создав «комитет Кремера», преобразовать его затем в новый «Комитет по делам Финляндии» при статс-секретариате.

«Помощь», которую Бобриков предоставил безземельным, оказалась в конечном счете незначительной. Не слишком-то улучшил положение безземельных и принятый в 1902 году новый закон об аренде земли. Подлинно радикальная реформа предполагала ограничение права владения землей. Но заходить столь далеко царское правительство не было готово, частично из-за своей общей пассивности, частично из-за своего консервативного образа мыслей. Заметив, что генерал-губернаторские обещания в основном не превращаются из слов в дела, деревенская беднота Финляндии вскоре потеряла к ним доверие. Ситуация, таившая в себе определенные потенциальные возможности, была русской властью упущена.

Существовавшие наряду с проблемами безземельного сельского населения проблемы населения пока еще малых городов и промышленных центров имели в глазах Бобрикова второстепенное значение. Рабочее движение еще только возникало и обрело ясную социалистическую программу лишь в 1903 году на съезде в Фореса. Генерал-губернатор больше боялся, чтобы к руководству новой партией не пришли конституционалисты. Искавшее свое направление рабочее движение означало для Бобрикова двоякую проблему. С одной стороны, нельзя было позволить, чтобы оно выросло в силу, способную нарушать общественное спокойствие. С другой — генерал-губернатор считал, что разлад между национальной буржуазией и движением трудящихся дробит единство финляндцев и это на руку правительству России.

Бобриков сначала не считал в принципе невозможным перетянуть движение трудящихся на сторону императора. Как показал в своем исследовании Антти Куяла, действия генерал-губернатора кое в чем совпадали с организацией в это же время в России «зубатовщины». Напомним, что «зубатовщина» (называемая иногда еще «полицейским социализмом») была попыткой царского правительства отвлечь рабочих от политики и революционного движения путем создания проправительственных организаций трудящихся, действующих под контролем охранной полиции. Инициатором и главным вдохновителем «зубатовщины» был начальник Московского охранного отделения С.В.Зубатов, назначенный в 1902 году начальником особого отдела департамента полиции. С помощью «зубатовщины» пытались убедить трудящихся в возможности общего «фронта» императора и «народа» против «капиталистов», что обеспечило бы самодержавию мощную поддержку широких масс. Одним из важнейших покровителей Зубатова, поддерживавших его действия, был Московский генерал-губернатор, дядя царя, Великий князь Сергей Александрович. Зато поборник индустриализации России министр финансов Витте назвал всю эту затею «наивной». Его реакцию едва ли смягчило то, что в некоторых отдельных случаях трудовых конфликтов чиновники становились на сторону контролируемых зубатовцами организаций, вынуждая работодателей идти на уступки. По мере роста и расширения движения его связи с чиновниками слабели и в то же время все больше становились явными организационные противоречия. После вспыхнувшей в 1903 году в Одессе всеобщей стачки фон Плеве наконец решил, что с него достаточно и уволил Зубатова. Конец своеобразному периоду «зубатовщины» наступил после «Кровавого воскресенья» — 9 января 1905 года, когда была расстреляна мирная демонстрация петербургских трудящихся, организованная попом Гапоном и разогнаны руководимые им организации рабочих.

В Финляндии «зубатовщина» Бобрикова проявилась в весьма скромных формах. Причиной тому было прежде всего отсутствие отклика со стороны движения трудящихся. Стремление генерал-губернатора к популярности осталось большей частью безрезультатным. Особенно щедро он давал разрешения на учреждение шведоязычных рабочих организаций, желая видеть в них противовес «сепаратистским викингам». К стремлению «низших слоев» усилить свое влияние, в частности, путем расширения избирательных прав и реформы института народных представителей относились в канцелярии генерал-губернатора благосклонно до тех пор, пока не заметили подлинной опасности, угрожавшей общественному порядку. Соответственно, с удовлетворением относились к нападкам прессы трудящихся на учреждения финляндского правительства и на финляндские правящие партии. Была разрешена полная публикация протоколов состоявшегося в Выборге в 1901 году съезда рабочей партии. Разумеется, тогда дело было не в руководстве на манер «зубатовщины» движением трудящихся, стремившимся к достижению своих целей, а наоборот, в попытке рабочих использовать насколько возможно сговорчивость с правительственной властью.

Исключением, подтверждавшим правило, стал бобриковский «суповой комитет» весной 1903 года. Его возникновение было вызвано безработицей, постигшей трудящихся Хельсинки зимой 1902-1903 годов. Призывы безработных о помощи, обращенные к собранию городских уполномоченных и к сенату, не дали результатов. На митинге, состоявшемся в конце февраля 1903 года на площади Хаканиеми, выбранный безработными комитет решил, после того как городское руководство в очередной раз отклонило заявления, обратиться через губернатора Кайгородова к Бобрикову. Пожалованная им помощь оказалась быстрой и щедрой. Уже через три дня в войсковых казармах были открыты три бесплатных столовых, действовавших затем в течение двух месяцев. Комитету безработных, прозванному в народе «суповым комитетом», было поручено распределять талоны на питание и денежное вспомоществование, чтобы рабочие могли выкупить свои заложенные одежду и орудия труда или приобрести новые. Одновременно были открыты бесплатные столовые в войсковых казармах в Вааса, Оулу и Куопио. Средства на это были получены от открытого в январе 1903 года в Хельсинки окружного управления Российского Красного Креста, председателем этого управления была супруга генерал-губернатора Елизавета Бобрикова. Позднее император особо пожертвовал из своих средств еще 10 000 марок. В пасхальную субботу 1903 года Бобриков с супругой присутствовал в казармах, лично наблюдая за кормлением бедняков. «От умиления народ просто плакал, трогая нас, русских, до глубины души». Кроме того, в военном госпитале была организована бесплатная врачебная помощь и для финляндцев. «Вы видите, — писал Бородкину Бобриков, — мое старание завоевать народ сердцем».

Период безработицы завершился к лету нежелательным для Бобрикова образом. Частично на такое развитие событий повлияло сильно посрамленное Хельсинкское городское собрание (горсовет), которое под давлением общественного мнения принялось уже весной 1903 года в срочном порядке организовывать работу и займы голодающим. «Суповой комитет», помогавший российским властям, прекратил свою деятельность летом 1903 года. Хотя часть его членов, как выяснилось позднее, и являлась платными агентами полиции, обращение безработных к российской власти было вызвано подлинной бедой, а не заранее продуманными «антипатриотическими» намерениями. После того, как внезапный, острый кризис миновал, ситуация быстро сделалась прежней. После съезда рабочей партии в Фореса осенью 1903 года канцелярии генерал-губернатора пришлось признать, что движение трудящихся Финляндии принимает социалистическое направление. Попытка Бобрикова завоевать сердца городской и деревенской бедноты не дала желаемого результата. «Зубатовщина» в Финляндии не привилась.

«Заблуждающаяся интеллигенция»

Если широкие народные массы рассматривались Бобриковым в основном как объект политики или даже как потенциальная группа поддержки правительственной политики, то взгляд на «высшие» группы населения был совсем иным. «Лжеучение» о Финляндии как отдельном государстве в течение десятилетий пустило среди интеллигенции глубокие корни. Исходными позициями служили права, щедро даровавшиеся Великому Княжеству с 1860-х годов и дававшие основания сделать «ошибочные» выводы. Немалую роль в упрочении сепаратизма сыграли прежде, как считал Бобриков, русские чиновники своим небрежением или даже прямой помощью. Финляндцами утверждалось, что самодержец империи с населением в 130 миллионов ограничен в двух с половиной миллионной Финляндии шведскими конституционными законами XVIII века. Эту теорию, жаловался Бобриков, проповедовали постоянно и открыто в сейме, в церкви, в школе как печатным, так и устным словом. И не было никакого чуда в том, что она постепенно распространяла свое влияние на все более широкие круги и проникла даже внутрь воинских казарм.

Бобриков считал, что конкретных доказательств распространения «раковой болезни сепаратизма» имеется предостаточно. В числе прочего, это и поведение сейма, и реакция на Февральский манифест (особенно Большая петиция), демонстрации, бойкоты, петиция по поводу воинской повинности и уклонение от призыва. Все это «последствия подпольной работы сепаратистов», целью которой было оказать давление на российские власти, дабы вернуть прежнее положение.

Особенно опасной представлялась Бобрикову «агитация» в расположенной в непосредственной близости от столицы империи Выборгской губернии. Уже далеко продвинувшееся там обрусение повернуло вспять и результаты работы, начатой Петром Великим, почти сошли на нет. Всюду теперь звучал лишь финский язык и соблюдались финляндские порядки. Как оазисы в пустыне поднимались на горизонте редкие православные церкви с крестами. Российский флаг — «символ нашей государственности еще развивается на башне крепости Выборга, но вокруг него наше значение совершенно ничтожно». По мнению Бобрикова, следовало приступить к подготовке выделения Выборгской губернии из состава Великого Княжества и присоединения ее прямо к империи. Мера эта имела бы важное значение, ибо «губерния служит поприщем усиленной пропаганды, стремящейся вселить в ее население дух неприязни к издревле родной ему России», кроме того, было бы удовлетворено русское национальное чувство, сильно удрученное отторжением этой земли, завоеванной гением Петра Великого. На возвращение Выборгской губернии следовало бы смотреть лишь как на первый шаг к окончательному слиянию Финляндии с государственным организмом Империи.

Для начала Бобриков предлагал перевести населенную русскими деревню Райвола (неподалеку от Терийоки) из подчинения Великому Княжеству в подчинение Петербургской губернии. Но эта идея, несмотря на энергичные усилия Бобрикова, не дала результата, ибо как Министерство финансов, так и Министерство внутренних дел сочли перевод ненужным.

В политической жизни Великого Княжества Бобрикову пришлось столкнуться с двумя главными партиями: шведоманами, которые «перетянули на свою сторону и младофиннов», и со старофиннами. В первой из них он видел группировку, которая «борется за сохранение шведских форм жизни и шведского образования на русской окраине среди финнов». Шведоманами руководила небольшая сепаратистская интеллигентская клика, из которой позднее выросла организация сопротивления, получившая в Финляндии название «Кагаали». Хотя старофинны, исходя из эгоистической тактики, выказывали больше уступчивости к стремлениям России, Бородкин в своей книге подчеркивает, что сторонников этой партии все же нельзя было считать союзниками России. О доброй воле Империи сведений в их среде не было. Партии Финляндии стремились к своим целям, которые полностью отличались от целей России.

Но Бородкин лишь пересказывает мысли Бобрикова, который писал: «Шведы сильны своею талантливой интригой, благодаря которой достигли существенных для себя выгод... Могу ли я сочувствовать возврату к власти этих господ, испытав на деле их приемы? Все их обещания — чистейший миф. Стоит их взять обратно, чтобы убедиться в том, что они святую Русь по-прежнему презирают». Пассивное сопротивление в различных формах было, мол, прежде всего изобретением шведов, и петиция сессии сейма в 1900 году о восстановлении законности также была результатом их подстрекательства. На взгляд Бобрикова, петиция была, по сути, обвинительным актом против его деятельности. В существовавших обстоятельствах инициатива сейма, разумеется, не имела ни малейшей возможности быть проведенной в жизнь. Николай II считал, что сейм превысил свои полномочия, выразив дерзкое порицание действиям высшей власти, которые обсуждению не подлежат. Зато действиями генерал-губернатора император был удовлетворен, признав их правильными и соответствующими Высочайшим указаниям.

С точки зрения Бобрикова, сейм, задачей которого было в первую очередь служить органом поддержания местной законности и порядков, встал на путь самочинства и деморализации народа. Заняв определенные позиции и подавая пример, он мог бы способствовать умиротворению края. Однако же он, наоборот, встал по главе антиправительственного движения, подбивая к пассивному сопротивлению и руководя им. Частично плодом подстрекательства сепаратистов Бобриков считал явно увеличившуюся с 1899 года эмиграцию из Финляндии. Почти полное отсутствие русских чиновников повсюду препятствовало «оздоровительному» влиянию имперской власти. Столь же вредным было применяемое в Великом Княжестве управление на местах с избираемыми путем голосования уполномоченными. Ссылаясь на эту особенность, города и сельские общины могли легко и безнаказанно превращаться в гнезда сопротивления.

Для политического подстрекательства «странное» законодательство Финляндии давало неиссякаемые возможности. Они не ограничивались печатным словом, как показала лекционная деятельность профессоров и студентов университета. «В обетованной земле различных объединений» устную пропаганду легко распространять. «Кроме очень значительного числа научных и литературных обществ, существует множество так называемых «юношеских обществ», «союзов молодежи», преследующих по внешности просветительные, а в сущности политические цели». Ораторскому искусству школы в Великом Княжестве уделяли большое внимание.

Хотя деятельность добровольных пожарных обществ, гимнастических и стрелковых обществ не имела прямой связи с политикой, но из старательно отобранных по физическим данным, а также по дисциплинированности и частично по образованию членов этих обществ можно было при необходимости получить хороших солдат. Общества трезвости и объединения трудящихся гораздо больше занимались политическим ораторствованием, чем деятельностью по своему прямому предназначению. Ни одной возможности для подстрекательства в окраине не оставляли неиспользованной: открытия памятников, похороны выдающихся личностей, торжественные открытия новых зданий, открытие выставок и т.п. Особенно провокационными были ежегодные большие Певческие праздники, которые служили завесой патриотическим демонстрациям с дерзкими речами и неподобающими музыкальными программами, неизменным номером которых было исполнение «Марша порисцев» на слова, взятые из книги Рунеберга «Истории прапорщика Столя». Все это имело, как считал генерал-губернатор, весьма разлагающее влияние на население.

На замечания высших имперских властей окраины о «преступном» характере действий сепаратистов, они отвечали ссылками на существующую в Великом Княжестве свободу собраний. Для финансирования пропагандистской деятельности общества и объединения организовывали совершенно открыто различные сборы пожертвований, лотереи и т.п. По предложению Бобрикова, император издал в 1900 году постановление, что для проведения всех собраний, лотерей, организации сбора денежных пожертвований требуется разрешение генерал-губернатора. Непосредственной причиной издания этого постановления послужили мероприятия, сбор от которых шел в помощь оставшихся без работы журналистов из временно или навсегда закрытых газет, а также грандиозное чествование Лео Мехелина по случаю его шестидесятилетия. Позднее, когда губернаторские посты были замещены русскими, Бобриков счел возможным делегировать им право выдачи разрешений, однако «подозрительные случаи» по-прежнему следовало оставлять на усмотрение генерал-губернатора. Все же решительного исправления положения добиться не удалось, власти были бессильны, когда сепаратисты объявляли мероприятия частными или попросту банкетами, зачастую с согласия и помощью финских чиновников.

Уже летом 1899 года Бобриков предложил императору, чтобы учреждение новых общественных объединений временно было запрещено. На этом докладе император написал собственноручно: «При современных условиях я не вижу пользы для народа (разрядка Николая II. — Т.П.) в существовании обществ. Об утверждении уставов отныне входить ко Мне с представлениями, но не ранее 1901 года».

Когда этот срок истек, планку все же продолжали держать высоко. Хотя так рост числа объединений удалось ограничить, их многочисленность вкупе с тайной помощью и сочувствием чиновников делали невозможным действенный надзор.

Особенно раздражало Бобрикова то, что организаторы пассивного сопротивления провели в ноябре 1902 года собрание в гостинице «Кемп» в нескольких десятках метров от генерал-губернаторской резиденции, а полиция ничего об этом не знала. Хотя газеты с помощью цензуры и закрытий удалось в какой-то мере обуздать, «подстрекательство» продолжалось путем собраний, организуемых «гастролирующими» агитаторами, и различных мероприятий, где произносились речи, а также контрабандным ввозом из-за границы газет, журналов, брошюр и другой печатной продукции. Но этим роль заграницы не ограничивалась. Несмотря на то, что во всех европейских странах официальные правящие круги признавали проблему Великого Княжества внутренним вопросом России, энергичная и успешная пропаганда, ведшаяся финнами в Европе, начала постепенно приобретать масштабы, подрывающие репутацию и авторитет империи. Летом 1903 года фон Плеве готов был через посредников зондировать возможность прекращения пропаганды участниками финляндского сопротивления. Но время для таких затей было упущено. Необходимого для их осуществления доверия у финляндцев больше не было.

Польза, приносимая старофиннами борющемуся генерал-губернатору, была весьма ограниченной. «Цена финской уступчивости мне, конечно, достаточно известна, и потому я к ней полного доверия не питаю. Фенноманская партия желает, при содействии русской власти, совершенно уничтожить своих политических врагов и свести с ними свои партийные и личные счеты. Если им это удастся, то они составят такую же оппозицию правительству, как и шведоманы. Господство финской партии в крае может представить еще большие опасности, чем преобладание шведской, так как за первой действительно стоит весь финский народ, который, при ложном местном патриотизме и раздутой теории финляндского «государства», легко можно склонить и направить против России. Происходящая ныне борьба партий полезна для России, если только пользоваться ею для своих собственных русских и общегосударственных целей. В этом именно смысле особенно важен наступающий момент. Финская партия уступает, и настоящим благоприятным временем необходимо пользоваться, но исключительно только для широкого проведения в край русского элемента и закрепления этой окраины за Империей. Уступка фенноманов не должна вызывать никаких существенных уступок с русской стороны. «Россия — для русских»... С местной крамолой Россия справится, не делая послаблений и уступок фенноманской партии. Острый период финляндской смуты пережит и необходимо только твердое и последовательное проведение раз намеченной государственной политической объединительной программы до конца, т.е. до полного торжества в Финляндии русских начал. Финляндия должна быть нераздельной частью Империи не только в территориальном отношении, но и в духовно-культурном».

Финские политики — сторонники уступок, конечно, не знали, может быть, к счастью, процитированной выше «Всеподданнейшей записки», представленной Бобриковым императору в феврале 1904 года. Целью всей их политики был выигрыш времени, в надежде, что в самой России могут произойти изменения направлений. Однако же, до тех пор, пока фанатический Николай Иванович правил в Хельсинки, предпосылок для компромисса не было. Опирающийся на политику силы генерал готов был идти в своей линии до крайних мер. Бобриков был убежден в том, что пассивное сопротивление постепенно станет активным, в числе иных признаков того была, по его мнению, активизация деятельности стрелковых обществ. На такой же вывод наталкивало широкое распространение в крае торговли оружием, над которой лишь благодаря энергичным мерам генерал-губернатора (постановление об ограничении и регистрации ввоза, хранения и условий торговли боевым оружием и огнестрельными припасами) удавалось осуществлять какой-то контроль. Опережая события, генерал-губернатор предполагал, что многие финские юноши уже отправились за границу (в первую очередь подозревалась Швеция) обучаться владению оружием. Для сокрушения чухны, будь ее сопротивление пассивным, активным или коварно уступчивым, годилась лишь сила. Но для применения ее генерал-губернатору требовалось получить дополнительные полномочия.

Когда шведский посол в Петербурге Гильденстолпе высказал фон Плеве удивление по поводу введенного в Финляндии запрета на торговлю оружием, последний ответил, что считает запрет совершенно необоснованным. «Господин фон Плеве прибавил с улыбкой, что всегда находятся личности, сильно желающие подчеркивать перед вышестоящими свои трудности и представлять ситуацию значительно худшей, чем она есть на самом деле».

Диктаторские полномочия

Занимаясь объединением окраины с империей, Бобриков жаловался, что опираться для выполнения этого задания на местный управленческий аппарат и суд не приходится. Чиновники, проводившие пассивное сопротивление, пренебрегали своими обязанностями или же прямо «нагло отказывались» выполнять генерал-губернаторские указания. Замена чиновнического корпуса новым требовала времени. «Только в русских людях местный представитель государственной власти может найти верных исполнителей предначертаний, клонящихся к объединению Финляндии с Россией». Ежедневно прибавлялись сообщения о новых «демонстрациях». Сопротивлением руководила тайная организация, агитации которой сенат, губернаторы и прокурор не хотели (особенно в начальные ее годы) касаться. Наоборот, они оказывали ей поддержку. Что мог поделать генерал-губернатор? Учредить расследование? Но проводить его пришлось бы силами финских единомышленников подозреваемых! Подать на строптивцев в суд? Но «правосудие» вершат зараженные местным патриотизмом, пристрастные судьи, хитро истолковывающие параграфы устаревших законов в пользу подсудимых! Полная реформа суда была неизбежна, но для осуществления ее требовалось много времени, которого, как показал ход событий, Бобрикову не хватило. Летом 1904 года реформа все еще не была проведена.

Аппарат сил поддержания порядка, вплоть до местного уровня, также был в руках сепаратистов. Правда, упоминавшиеся выше изменения кадров полицейского ведомства в какой-то мере «подправили» положение. Особенно важным был перевод полиции из подчинения местным магистратам в подчинение генерал-губернатору. Но, как подчеркивал Бобриков в секретном отчете о своей деятельности за 1902 год, его единственным силовым средством было назначение жандармского расследования. Однако же и жандармерия в Финляндии была, на взгляд генерал-губернатора, ужасающе слабой, состоявшей в 1893 году из эскадрона полевой жандармерии, действующей в войсках, жандармских комендатур крепостей Свеаборга и Выборга, а также железнодорожной жандармерии. Общей жандармерии, осуществляющей политический надзор, не было.

Решающая перемена произошла лишь 10 ноября 1903 года, когда император одобрил временную инструкцию жандармерии Финляндии, которая вступила в силу в начале следующего года. Согласно этой инструкции, задачей жандармского ведомства, намеренно широко истолкованной, было «расследование таких преступлений, которые можно считать тайным умыслом против государственного устройства, безопасности и мира». Все учреждения и чиновники обязаны были оказывать жандармам помощь при выполнении ими своих задач. Постановление давало жандармам такие же полномочия, какие имелись у финляндской полиции, и оплата расходов была возложена на казну Великого Княжества. Штат возглавляемого генерал-майором жандармского управления в Хельсинки насчитывал, согласно постановлению, 197 человек. Несмотря на увеличение численного состава и расширение полномочий, действиям жандармерии в Финляндии мешали плохое знание местных условий, языковые трудности и отчужденность окружающего населения, прибегавшего к бойкоту. Хотя в последний год правления Бобрикова сеть агентов заметно улучшилась, общий уровень жандармских рапортов остался сравнительно низким.

В придачу к полиции и жандармам в распоряжении Бобрикова в качестве последнего силового средства была армия. После роспуска финских вооруженных сил численный состав российских войск, дислоцированных в Финляндии, возрос до двух бригад пехоты, одного артиллерийского полка и полка драгун. Кроме того, по особой просьбе генерал-губернатора в Хельсинки были присланы две сотни оренбургских казаков, сыгравших в апреле 1902 года центральную роль при разгоне демонстраций. Общая численность расположенных в Великом Княжестве русских войск, задачей которых было отражение как внешней, так и внутренней опасности, могущей угрожать державе, достигла в 1902 году примерно 15 000 человек. Несмотря на просьбы Бобрикова направить в Финляндию больше войск, Куропаткин не соглашался. Было немало иных мест, где требовалось сосредоточение русских войск. Для успокоения генерал-губернатора был все же составлен план посылки дополнительного контингента в Великое Княжество, в первую очередь в Хельсинки, на случай возникновения там политического конфликта. Но прибегать к широкомасштабному применению вооруженных сил во время правления Бобрикова практической необходимости не было. Армия оставалась потенциальной угрозой «сепаратистам».

Требование увеличения численного состава русских войск в Финляндии Бобриков обосновывал не только военными соображениями, но также и национальным фактором. Принимая во внимание немногочисленность русского населения Финляндии, войска, размещенные в разных концах Великого Княжества, являлись в то же время «весьма существенной обрусительной силой».

Борясь весной 1899 года с брожением, вызванным Февральским манифестом, Бобриков не мог удержаться, чтобы не бросить Куропаткину с досадой: «Были бы у меня полномочия Варшавского генерал-губернатора!» Хотя тамошний коллега Бобрикова и был в подчинении у Правительствующего сената и Министерства России, но как доверенное лицо императора он был независим от ближайшего окружения — поляков. В отличие от Варшавы, в Хельсинки генерал-губернатор вынужден был считаться с сенатом и местным управленческим аппаратом, действовавшими на основе особого законодательства и постоянно препятствовавшими применять эффективные меры в целях общегосударственных интересов. Поэтому просто неизбежного расширения полномочий генерал-губернатора все же не было бы достаточно. Представляя осенью 1899 года только что вступившему в должность министра статс-секретаря фон Плеве обзор своих забот, Бобриков подчеркивал, что распространившуюся по окраине «крамолу» невозможно подавить без применения крутых мер.

Практически инициатива Бобрикова означала, да он и сказал это прямо, временную отмену местных законов путем объявления в крае положения «усиленной охраны», согласно закону об общем чрезвычайном положении в государстве, который применялся в России с 1881 года. Другой возможностью, предоставлявшейся этим законом, была «чрезвычайная охрана», соответствующая практически военному положению. Сразу же в 1881 году положение усиленной охраны было объявлено в десяти губерниях и двух крупнейших городах — Петербурге и Москве. Как показывают исследования, в период с августа 1881 года по март 1917 не было момента, когда бы закон не применялся в какой-нибудь из частей державы.

По представлению Бобрикова, распространение положения «усиленной охраны» на Финляндию дало бы «возможность ослабить силу тайной пропаганды, уничтожить преграды, затрудняющие проникновение в Финляндию благотворного влияния общегосударственных требований, и избавить страну от лиц, умышленно распространяющих всякие кривотолки, смущающие мирное и трудолюбивое финское население. Отметим, что Бобриков уже на этой стадии уделял особое внимание праву выселения из страны в качестве существенной части «диктаторских полномочий».

Со своей стороны, министр статс-секретарь считал совершенно обоснованным усиление положения генерал-губернатора коррекцией данных ему инструкций и уменьшением полномочий сената. Все равно следовало принимать меры по введению в Великом Княжестве русского языка в качестве официального языка администрации. Однако же фон Плеве считал, что для введения положения «усиленной охраны» пока что нет оснований. Прежде чем решаться на такие радикальные действия, следовало посмотреть, как подействуют другие, более мягкие меры.

После возникших в Хельсинки в 1901 году в связи со второй годовщиной опубликования Февральского манифеста уличных беспорядков генерал-губернатор вновь вернулся к вопросу о предоставлении ему особых полномочий. В связи с этим между Бобриковым и фон Плеве завязалась переписка, во время которой в Финляндии проявилась бурная реакция на новый Устав о воинской повинности, что дало делу дополнительный толчок. В августе 1901 года Бобриков опять потребовал введения в Финляндии положения «усиленной охраны». Расширение полномочий генерал-губернатора и губернаторов могло быть достаточным лишь в нормальной ситуации. Теперь же край из-за тайного подстрекательства скатывался к анархии. Поэтому требовались более крутые меры, в том числе и высылка из Финляндии. Генерал-губернатор утверждал, что его мнение разделяет и вице-председатель Хозяйственного департамента сената Линдер.

В статс-секретариате, где характер Бобрикова был хорошо известен, началась тревога. Правда, фон Плеве получил от императора задание подготовить вопрос, приняв все же во внимание, что применение мер чрезвычайного положения в Великом Княжестве требует особой осторожности, что надо избегать возбуждения у населения необоснованного страха, будто правительство намеревается лишить Финляндию особого положения, дарованного ей милостью российских монархов. С другой стороны, разумеется, было важным и восстановление общественного спокойствия. Поэтому у генерал-губернатора были запрошены детальные сведения о положении в Финляндии, чтобы можно было решить, на основании чего он желает получить особые полномочия.

Представляется крайне маловероятным, чтобы Николай II сам проявил такую инициативу, оговорка, сопровождавшая поручение, явно исходила от фон Плеве, пытавшегося сдерживать Бобрикова.

Так понял это и Бобриков, который в письме, направленном фон Плеве 9 (22) сентября 1901 года, с трудом сдерживал досаду. «В ряду многочисленных официальных и частных писем, а также в извлечениях из жандармских донесений и прессы, начиная с сентября 1899 и до последних дней, я имел честь подробно передавать Вашему Высокопревосходительству как о последовательном развитии в Финляндии брожения, так и о мерах по прекращению обнаруженного зла». Выполняя приказ, он еще раз послал касающиеся обоих дел обширные записки, в которых подчеркнул свои предложения. Основная часть этих предложений осуществилась позднее в связи с так называемым указом о диктатуре, о чем речь в этой книге еще впереди. Однако следует заметить, что требования Бобриковым полномочий определять в административном порядке наказания не только штрафами, но и тюремным заключением, шли дальше прав, предоставляемых при положении «усиленной охраны». Он желал также права конфисковывать любую собственность, в том числе и недвижимость. Но такое право частично выходило за пределы даже положения «чрезвычайной охраны», ибо в империи при этом положении хотя и можно было конфисковывать находящуюся в частной собственности недвижимость, но лишь по решению суда.

В записке на имя императора фон Плеве обращал его внимание на ведущую свое начало еще со шведских времени и действующую в Финляндии судебно-правовую систему, гарантирующую гражданам как личную безопасность, так и неприкосновенность имущества. Это подтвердил в 1809 году император Александр I, и с тех пор законы оставались в силе. Административная высылка в Россию была применена за весь почти столетний период существования Великого Княжества лишь однажды, в 1831 году, к профессору Афцелиусу. Лишение личной свободы и права на имущество иначе, чем по приговору суда, могло быть истолковано не только интеллигенцией, но и широкими народными массами как нарушение правовой системы, гарантированной российскими монархами. Ссылаясь на «перехлесты» Бобрикова, фон Плеве заметил, что нет причины создавать в Финляндии какую-либо новую особую систему, а гораздо целесообразнее было бы оставаться на базе имеющегося у империи опыта. К осторожности призывало, по мнению министра статс-секретаря, и то обстоятельство, что в России начальники соответствующих территорий действуют в подчинении Правительствующему сенату и, отчасти, разным министерствам, но генерал-губернатор Финляндии такого надзора не имеет. На точку зрения фон Плеве наверняка повлияли начавшиеся уже тогда беседы с финнами об ограничении Февральского манифеста, хотя, конечно, он об этом прямо не упомянул. Услыхав о мнении министра статс-секретаря, генерал-губернатор в свою очередь согласился отказаться от требований, выходивших за пределы положения «усиленной охраны».

Фон Плеве не удовольствовался лишь проблемой полномочий генерал-губернатора. Он отдельно поставил вопрос об усилении позиции статс-секретариата учреждением при нем вновь «Комитета по делам Финляндии», упраздненного в 1890-х годах. От своего предшественника новый комитет отличался бы как по задачам, так и по самому своему составу. Планировалось создать не просто представительную группу, действующую в Петербурге как эхо финляндского сената, а организацию, которая будет в состоянии сочленять позиции Хельсинки и Петербурга. Многочисленность временных совещаний, комитетов и рабочих групп, занимавшихся в 1890-х — начале 1900-х годов разными проблемами Финляндии, свидетельствовала о необходимости координации подготовки дел, представляемых на рассмотрение императора. Постоянным председателем комитета был бы министр статс-секретарь, то есть сам фон Плеве, а членами были бы помощник министра статс-секретаря, три назначаемых императором сенатора, государственный секретарь и председатель Юридического департамента Государственного совета. Секретарем был бы начальник канцелярии статс-секретариата. Так решительным образом уплотнились бы связи между законодателями империи и Финляндии в интересах обеих сторон. Статс-секретариат превратился бы из блюстителя финляндской обособленности в объединяющее Великое Княжество и империю звено. Сохраняя определения Февральского манифеста, путь законодательства, шедший через Государственный совет, нуждался для усиления координации, по мнению фон Плеве, в особом, действовавшем бы на высшем уровне и сравнительно редко заседавшем бы под председательством самого императора «Финляндском совете», членами которого были бы министры иностранных и внутренних дел, а также министры — военный, финансов и юстиции, генерал-губернатор Финляндии и министр статс-секретарь Великого Княжества. Таким образом фон Плеве, стремившийся укрепить свои позиции, накинул бы на Бобрикова неприятную уздечку с удилами.

Борьбу за власть между министром статс-секретарем Финляндии и генерал-губернатором Финляндии взялось решить собиравшееся 1 и 6 февраля 1902 года в Зимнем дворце под председательством царя «особое совещание», которому обе записки фон Плеве (о предоставлении финляндскому генерал-губернатору особых полномочий по охране общественного порядка и о реформе статс-секретариата) были заранее разосланы для ознакомления. Членами совещания помимо фон Плеве и Бобрикова, были председатель Государственного совета, Великий князь Михаил Николаевич, заведующие Департаментами Сольский и Фриш, обер-прокурор Синода Победоносцев, министр юстиции Муравьев и министр внутренних дел Сипягин. Дискуссия проявила единодушие в том, что из запрашиваемых Бобриковым полномочий важнейшим, безусловно, является право высылки из края. Эту меру уже саму по себе следует считать, как отмечалось в записке фон Плеве, столь жесткой и действенной, что она фактически делала излишними все другие меры, полномочия на осуществление которых запрашивал Бобриков, в их число входили право закрывать на время торговые и промышленные предприятия, право разгонять собрания, упразднять общества и объединения и т.п. Меры, упомянутые последними, противоречили, помимо всего, традиционной правовой системе Финляндии и причинили бы, как считало совещание, вред широким кругам общества, а не только сепаратистам.

Совещание сочло, что для восстановления порядка права высылки будет достаточно. Все же отмечалось, что применение таких мер находится в «резком противоречии с правосознанием финского народа, согласно которому подобные меры, имеющие по существу значение тяжкой кары, не должны быть применяемы иначе как суду. Соответственно сему в отдельных случаях, когда применение административной высылки является совершенно неизбежным, она могла бы быть осуществлена только действием Самодержавной Власти, но не распоряжением подчиненных ей установлений. В виду изложенного, представляется нежелательным вводить административную высылку как общее — хотя бы и временное — начало управления, а надлежало бы установить за правило, что предложения о применении этой меры подвергаются в каждом отдельном случае на монаршее воззрение, после предварительного соображения их в совещании при участии Финляндского генерал-губернатора, министров внутренних дел и юстиции, а также министра статс-секретаря Великого Княжества Финляндского». Таким образом Бобриков как бы потерпел почти полное поражение. К сожалению, во время заседаний совещания не велось протокола дискуссии, который дал бы возможность индивидуализировать высказывания участников. Поскольку совещание велось в присутствии самого императора, Бобриков не мог даже заявить своего особого мнения.

Генерал-губернатор, никак не желавший делить власть в таком важном деле с фон Плеве и другими министрами империи, положил на время свою затею «под сукно». Предусматривавшиеся рассмотрения высылки четырьмя высшими чиновниками не состоялись ни разу. Но надо помнить и о другой стороне медали. В меморандуме совещания ни слова не говорится о предлагавшейся фон Плеве реорганизации статс-секретариата, так что и это явно было отложено до поры до времени. Таким образом, было принято «компромиссное решение», типичное для разваливавшейся системы самодержавия. Было решено ничего не делать.

Бобриков все же крепко решил придерживаться принятой линии. «В политике я, конечно, лично не сдам, но, пожалуй, придется уступить пост другому». Важнейшим было скрыть от финнов нерешительность Петербурга. Дела обстояли бы гораздо лучше, если бы фон Плеве постоянно не вставлял палки в колеса. Министр статс-секретарь не только не помогал генерал-губернатору в работе, но, наоборот, затруднял ее. У фон Плеве не было времени, чтобы вникнуть в дела, он лишь использовал советников — «подлецов вроде Эрштрема и Берендтса». Став министром внутренних дел, Вячеслав Константинович прямо признался Николаю Ивановичу, что новая должность оставляет ему еще меньше «свободных минут» для финляндских дел. Шведскому послу Гильденстолпе фон Плеве жаловался, что император не согласился освободить его от поста министра статс-секретаря Финляндии, а «генерал-губернатор Бобриков — человек энергичный и трудолюбивый, но почтенный генерал до того многословен, что отнимает у меня чрезвычайно много времени».

Беседуя со шведским дипломатом, фон Плеве уже сделал свой вывод из ситуации. Используя как предлог организационное собрание «заводил» пассивного сопротивления, состоявшееся 29 октября (12 ноября) 1902 года в гостинице «Кемп», Бобриков опять поднял вопрос о дополнительных полномочиях. Ожидалось, что агитация усилится и требовались сильные контрмеры. В качестве таковых он предложил выслать: Лео Мехелина, Йонаса Кастрена, Виктора фон Борна, Венцеля Хагельстама, Эугена Вольфа, Акселя Лилле, Карла Маннергейма (старшего брата будущего маршала и президента Финляндии — Т.П.), Арвида Неовиуса, Франса Съеблома и Адольфа фон Бонсдорфа. Генерал-губернатор осторожно добавил, что решение в принципе еще не означает безусловного практического осуществления. «К самой высылке, вероятно, вовсе не придется прибегать, если я буду облачен на то правом... Мехелин и его сообщники сами исчезнут, если я буду облачен действительной властью, так как вся эта сволочь доверяет силе моего характера».

Все это постепенно начало надоедать фон Плеве. Пост министра внутренних дел был получен, и становившийся все более сложным Финляндский вопрос уже потерял для Вячеслава Константиновича свое значение подкидной доски. Попытка прийти с финнами к компромиссу, определив пределы общегосударственного законодательства, потерпела неудачу, ибо император склонялся на сторону Бобрикова. Потерпело неудачу и предложение о реорганизации статс-секретариата. На взгляд фон Плеве, будущее автономии чухны выглядело все более безнадежным. К чему же подвергать опасности свое положение в глазах императора, держась линии компромисса? Пусть Бобриков занимается окраиной! Влияние Марии Федоровны на сына практически оказалось равным нулю, поэтому ее гнев на министра статс-секретаря не имел больше значения, достойного упоминания. В ближайшей перспективе политика крутых мер явно брала верх. Проблемы же дальней перспективы были заботами завтрашнего дня. И кроме всего, если финляндские дела в будущем зайдут в тупик, то в первую очередь ответственность за это будет нести Николай Иванович с его диктаторскими полномочиями, а не он, Вячеслав Константинович, ясно выразивший императору свое желание оставить пост министра статс-секретаря. Да провались оно все к чертям! У министра внутренних дел Российской империи есть заботы поважнее.

Однако, думая о своем престиже, фон Плеве вовсе не хотел «идти в Каноссу». 22 декабря 1902 года во всеподданнейшем докладе, не высказывая своей точки зрения, он оставил предложения Бобрикова на усмотрение императора. Николай II объявил, что готов принять представление, касающееся высылки из Финляндии. Генерал-губернатору министр статс-секретарь обосновал свои действия тем, что убедился в невозможности покончить с крамолой без применения крутых мер. Мол, опыт показал, что линия на сдержанность, принятая в феврале совещанием, была ошибочной, свободу финны использовали лишь во вред порядку.

Бобрикову до победы было, что называется, рукой подать, но он на этой стадии остерегся, чтобы не зайти слишком далеко. О выходе за пределы положения «усиленной охраны» речь больше не шла. 15 февраля 1903 года в объяснительной записке о мерах по пресечению в Финляндии антиправительственного движения Бобриков писал: «Продолжаю утверждать, что без временного, хотя бы ограниченного, распространения на Великое Княжество положения об усиленной охране едва ли явится возможность пресечь нынешнюю крамолу, которая располагает значительными интеллектуальными и материальными средствами».

20 марта (2 апреля) 1903 года император наконец утвердил постановление «о мерах по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Генерал-губернатор получил право воспрещать пребывание в Финляндии лицам, признанным им вредными для государственного порядка или общественного спокойствия. На высылку требовалось согласие государя, «кроме тех случаев, которые не терпят отлагательства». Он также получил особые полномочия, в силу которых мог по своему усмотрению закрывать на время торговые и промышленные заведения (в том числе гостиницы и типографии), воспрещать общественные и частные собрания и распускать зарегистрированные объединения. Замещение муниципальных должностей и выборных представителей населения вступало в силу лишь после одобрения замещения губернатором и т.п. Но если губернатор дважды отвергал назначаемых кандидатов, то назначение совершал Хозяйственный департамент сената, «согласовав с генерал-губернатором». Сенат и генерал-губернатор были также вправе увольнять местных должностных лиц. Кроме того, губернаторам предоставлялось право препятствовать проведению в жизнь таких вынесенных их подчиненными решений, которые не соответствуют государственным интересам, или нуждам местного населения, или нарушают предписания законов. О таком решении губернатор обязан был сообщить генерал-губернатору, который, если сочтет решение подлежащим отмене, даст об этом распоряжение Хозяйственному департаменту сената. Долго раздражавшее Бобрикова местное самоуправление наконец-то можно было подчинить дисциплине. Чистка в сельских и городских муниципалитетах в разных концах края началась без промедления. Согласно заведенной в России практике, диктаторские полномочия предоставлялись временно, на три года. Так, созданная в империи уже двумя десятилетиями ранее, система полицейского государства была распространена и на Великое Княжество.

Как и предполагалось, главным из диктаторских полномочий было право высылки из края. По сравнению с ним другие полномочия были второстепенными. В секретном отчете Бобриков докладывал, что до начала 1904 года использовал право закрытия торговых и промышленных заведений лишь в трех случаях, а к роспуску частных зарегистрированных объединений ему за это же время не потребовалось прибегнуть ни разу. Большее значение имела чистка среди чиновников на местах и лиц на выборных должностях, которую проводили, увольняя нежелательных служащих и отказывая в утверждении выбранным лицам, считающимся «неудобными». Так удалось призыв в 1903 и в 1904 годах провести успешнее, чем ранее.

Назвав фон Плеве заранее наиболее важных лиц, которых желательно было бы выслать, Бобриков поручил дальнейшую разработку этого вопроса рабочей группе, в которую, помимо возглавлявшего ее помощника генерал-губернатора тайного советника Дейтриха, входили также вице-председатель Хозяйственного департамента сената Линдер и прокурор сената Йонссон (Сойсалон-Сойнинен). Группа предложила дополнить первоначально составленный Бобриковым список следующими лицами: Мауну Росендал, Е.Ф.Троил, Ээро Эркко, Теодор Хомен, Леннарт Грипенберг, Пекка и Каарло Брофельдт, Аугуст Нюберг, Георг Фразер и Оссиан Прокопе. Согласно секретнейшему рапорту группы, подписанному 14 (27) апреля 1903 года одним лишь Дейтрихом, господа Линдер и Йонссон считали, что достаточно пока ограничиться указанными лицами. Прокурор сената не считал даже необходимым наказывать всех их, но гофегермейстер Линдер склонялся к более крутым решениям.

Независимо от того, что это был отдельный случай, с точки зрения Бобрикова, важнейшим было то, что финские чиновники вообще участвовали в планировании высылки. Он подчеркивал перед Петербургом этот факт как проявление целесообразности своей политики и поддержки, которой она пользовалась в окраине. Число высланных, конечно же, не ограничилось упомянутыми лицами, как того желали финны, а возросло при жизни Бобрикова примерно до пятидесяти. Сначала высылаемые уезжали за границу, позднее стала происходить и высылка в Россию. В качестве «нежелательных персон» Великое Княжество пришлось покинуть и четырем гражданам Швеции.

В случаях полегче, преимущественно это относилось к «менее интеллигентным агитаторам», могли ограничиться запрещением находиться в определенных местностях окраины, не требуя удаления их с территории Великого Княжества. Оказавшись оторванными от родных мест, в чужом окружении и под бдительным надзором полиции, они вскоре теряли бы способность действовать, да и желание. Весьма важными генерал-губернатор считал обыски, учиненные в домах удаленных «агитаторов», в результате которых удалось получить более точную картину «движения сопротивления» финляндцев.

Своего рода пропагандистской победой Бобриков считал покаянное письмо высланного из Финляндии Оулуского домпробста Валдемара Валлина, повлекшее за собой разрешение вернуться в Финляндию и восстановление в пасторском звании. С подобным же прошением о помиловании обратился и один из жителей Куопио, Брофельдт («Добрый знак», — радостно сообщал Бобриков Бородкину), но он вскоре взял свое прошение обратно, «очевидно под воздействием... продолжающих упорствовать крамольников». Важным дополнительным предупреждением крамольникам генерал-губернатор считал изданное в конце 1903 года постановление «о лишении высланных крамольников права пользования публичными, политическими и общинными полномочиями, а также права на пенсию, предоставленным лишь неопороченным финляндским гражданам».

Все же большая часть высланных продолжала антиправительственную деятельность, постоянно доставляя Бобрикову хлопоты. Основное ядро «крамольников», избравшее Швецию местом своего постоянного жительства, не ограничивалось лишь разжиганием пропаганды на родине, но и «завязало сношения даже с русскими революционерами». Во «Всеподданнейшем отчете» Бобриков сообщал императору, что «мысль объединить разрозненные противогосударственные, инородные и революционные элементы под руководством финляндских агитаторов как людей, обладающих более развитой политической подготовкой, высказывалась уже в сентябре 1902 года подпольной газетой «Фриа Орд» (имеется в виду финляндская шведоязычная «Фриа Урд» /Свободное слово/ — Г.М.), а в последнее время Стокгольмский кружок агитаторов, видимо, пытается осуществить это предположение. Задержанная при обыске переписка показывает, что русские революционеры не раз уже и ранее приглашались в Финляндию как для пропаганды, так и для составления брошюр на русском языке». Располагая значительными денежными средствами, образовавшимися, в числе прочего, благодаря тайным их сборам в Финляндии, а также хорошими зарубежными связями «Стокгольмский кружок» вел повсюду в Европе усиленную антироссийскую пропаганду.

Для выправления положения Бобриков обратился через статс-секретариат в российское Министерство иностранных дел, чтобы оно сделало представление правительству Швеции об установлении надзора за находящимися там высланными агитаторами, которые своими действиями наносят ущерб добрососедским отношениям. Уже недели через две после первой высылки шведский министр иностранных дел Альфред Лагергейм пригласил в Стокгольме к себе для беседы Лео Мехелина и предостерег его. О провокационной деятельности против дружественного Швеции соседнего государства не могло быть и речи.

В Петербурге, беседуя об этом деле с российским министром иностранных дел Ламздорфом, посол Швеции Гильденстолпе признал, что его правительство озабочено прибытием в Стокгольм многочисленных финнов. Их агитации и пропаганде не оказывалось поддержки ни в коем случае. Однако же до тех пор, пока указанные лица остаются в пределах законности, к ним не придерешься. В королевстве действует свобода слова. Высылка из Финляндии нескольких подданных Швеции была, по мнению посла, весьма огорчительна, но о том, чтобы просить объяснений у правительства России, речь не идет поскольку и королевское правительство таким же образом считало себя вправе высылать лиц, доставляющих хлопоты. «Граф Ламздорф выразил жестом свое согласие с этим, но, вообще-то, проявлял сдержанность. Он лишь сказал, что вся эта история с Финляндией досадна, и более спокойными действиями там можно было бы добиться лучшего результата. Он читал статьи господина Мехелина в «Де Темпе» и нашел их особенно хорошо написанными».

Еще за год до этого, беседуя с Гильденстолпе, обер-прокурор Синода Победоносцев резко осуждал политику своей страны в Финляндии и называл ее «кошмаром». Она вредила также отношениям между Петербургом и Стокгольмом. В придачу ко всему, в Скандинавии вменяли политику Бобрикова в вину ему, Победоносцеву, в результате чего он не решился совершить планировавшуюся поездку в отпуск в Швецию. Обхватив обеими руками голову, старый господин повторил по-французски: «Это кошмар». Разумеется, во время беседы со шведским послом у обер-прокурора не было причин брать на свои плечи ответственность за финляндские дела. С другой стороны, истинная маргинальность его роли в Финляндском вопросе хорошо соответствует сказанному Гильденстолпе, так что именно эти слова нельзя отнести к его «лицемерию».

Из-за позиции, занятой Министерством иностранных дел России, попытка Бобрикова оказать давление на Швецию осталась безрезультатной. Еще меньше шансов на осуществление имело его предложение Ламздорфу в январе 1904 года, чтобы шведское правительство попросили вернуть эмигрантов обратно в Финляндию, после чего их сразу можно было бы снова выслать, но уже в Россию. Ламздорф, зная дружелюбное отношение общественного мнения Швеции к финнам, даже не стал обращаться с таким предложением в Стокгольм. Бобрикову оставалось единственное: в будущем отправлять высылаемых сепаратистов в Россию, на что император дал принципиальное согласие. Чтобы воспрепятствовать идущей из Швеции пропаганде, был усилен полицейский и жандармский надзор в портах Финляндии и особенно на сухопутной границе — в Торнио.

Несмотря на неудачу планов Бобрикова относительно Стокгольма, его действия в Финляндии оказались результативными. Генерал-губернатор мог с удовлетворением отметить, что высылка «худших подстрекателей» явно «умиротворила» настроения в крае, что демонстрации уменьшились и тактика бойкотов ослабела и что финны поверили в серьезность намерений русского правительства. Объезжая в 1903 году разные районы Финляндии и принимая рапорты войсковых командиров, Бобриков заметил, что «народ» более покладисто, чем прежде, относится к русским, но позицию образованных кругов по-прежнему отличала «заносчивость». Призыв прошел лучше, и уклонявшиеся от него ранее военнообязанные, раскаявшись, начали присылать прошения о помиловании.

Ко всему этому примыкал и вопрос о предстоящей сессии сейма. По решению императора, принятому еще в 1899 году, очередная сессия должна была собраться в 1904 году. Бобриков считал, что с этим связано несколько проблем. В частности, собрание сословий могло легко стать ареной сепаратистского подстрекательства. Но, с другой стороны, отмена сессии могла вызвать в окраине такое противоправительственное брожение, сладить с которым будет еще труднее. Поэтому генерал-губернатор считал созыв сессии сейма «меньшим из двух зол». К тому же успокоились бы и местные настроения. Весной 1904 года Бобриков окончательно решил рекомендовать созыв сессии согласно изначальным планам — осенью того же года.

«Позитивно» влияла и пропаганда «соглашателей» (старофиннов). В этой связи Бобриков особо подчеркивал значение публицистики и иной деятельности Ю.С.Юрьё-Коскинена, Й.Р.Даниельсона, а также Агатона Мермана. И все же генерал-губернатор никогда не забывал о «ненадежности» старофиннов. «Признавая пользу деятельности старофиннов в целях умиротворения края, я не могу однако же доверять их искренности, так как они стремятся столь же убежденно, как шведская и младофинская партии, к политическому обособлению края, разнясь от них лишь в способе достижения намеченных целей. Шведоманы и младофинны полагают, что только упорством можно заставить русскую власть смягчить предъявляемые к Финляндии требования; старофинны, разочаровавшись в пользе упорства, предлагают заменить его известной уступчивостью, в надежде, что гуманность и миролюбие русского правительства позволят им постепенно восстановить большую часть якобы утраченного».

У Бобрикова не было ни малейших намерений позволить этой надежде сбыться. Россия просто-напросто должна показать свое могущество. Иначе «темная масса» может попасться на удочку агитаторов. Он писал: «Стремясь к умиротворению всей силой ума и сердца, я сочувствую фенноманам, но на уступки в ущерб достоинства Империи идти не могу». При этом, разумеется, как генерал-губернатор ранее уже не раз подчеркивал императору, следовало как можно полнее использовать уступчивость старофиннов, не идя со своей стороны ни на какие уступки. Объединительная программа была безоговорочной.

Бородкин цитирует письмо Бобрикова, не называя адресата: «Все партии в конце концов хотят с нас сорвать, чего я не допущу, пока стою на страже в Финляндии русских интересов». Николай Иванович вряд ли мог бы яснее засвидетельствовать провал своей политики. Все в конце концов основывалось лишь на силе. Дальнейшее развитие ситуации после смерти Бобрикова показало, что «умиротворение» было лишь неизбежной временной уступкой диктату. Когда давление ослабло, стали видны последствия политики Бобрикова: Великое Княжество не только не сблизилось с империей, но, наоборот, пропасть между ними стала шире, чем была в 1898 году.