Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

Администрация и ее язык

В XIX веке, особенно во второй его половине, в Финляндии шла острая борьба по вопросу о статусе финского языка. Против гегемонии шведского языка выступала партия «фенноманов», которой противостояли «шведоманы». К концу века фенноманы разделились на консервативных «старофиннов» и либеральных «младофиннов». В период «бобриковщины» старофинны (одним из руководителей которых был Ю.К.Паасикиви) пытались спасти автономное положение Финляндии, главным образом поисками компромиссов с Россией, а младофинны резко выступали в защиту «конституционных законов Финляндии». В эту языково-политическую борьбу власти империи включили и русский язык.

В программах, составленных Николаем Ивановичем Бобриковым в 1898 и 1899 годах, центральное место занимало введение, в целях сближении окраины с империей, в обращение в «сенате, учебных заведениях и в администрации» русского языка как основного. Еще в 1882-83 годах предшественник Бобрикова генерал-губернатор Гейден в записке императору рекомендовал правительству России «безусловно и целесообразно» принять в продолжающемся в Финляндии споре о языке сторону фенноманов. «Применение принудительных мер против главенствующего положения политически невыгодного шведского языка неизбежно, — считал он, — ибо иначе невозможно устранить главное препятствие росту влияния России». Таким образом, вопрос был не в том, чтобы просто заменить шведский язык финским, а в том, чтобы проложить дорогу русскому языку.

«Чем успешнее будут развиваться финская народная культура и язык, тем в большей степени они будут вытеснять влияние шведского языка и шведов, и тем скорее появится возможность усилить положение русского языка в стране. И поскольку русский язык находится на более высоком культурном уровне, чем финский, он не встретит сопротивления со стороны финского, если его (русский язык — Т.П.) распространять лишь среди образованных классов, не делая из него язык администрации, ибо эта роль принадлежит, конечно же, финскому языку».

Как установил проф. Осмо Юссила, целью Гейдена было убрать язык бывшей метрополии с пути большинства народа, говорящего на финском, что высвободило бы место и для более развитого языка — русского. Стало быть, речь шла о борьбе двух «культурных» языков — шведского и русского, которая велась поверх головы «народного языка» — финского. Ту же идею повторил позже Бобриков. Однако цель, поставленная Гейденом, была все же ограниченнее, ибо он был готов, по крайней мере временно, признать за «народным языком» статус языка администрации, хотя важнейшие должности следовало предоставлять служащим империи, лицам, владеющим русским языком.

В качестве практической меры Гейден рекомендовал уравнение финского языка со шведским, согласно принципам так называемого местного языкового большинства. Практически это означало бы принятие финского языка в качестве единственного языка администрации на большей части территории Финляндии. Обучение в университете должно было бы вестись на финском языке, и им обязательно должны были бы владеть назначаемые на должности. Усилия Гейдена не остались бесплодными, ибо с его «подачи» император издал в декабре 1883 года рескрипт, согласно которому в коммунах, где большинство населения составляли финны, судопроизводство должно было вестись на финском языке. Согласно указаниям, данным в 1887 году, чиновники обязаны были пользоваться тем из двух языков (финского и шведского), на каком к ним обращался заявитель по тому или иному вопросу. Еще дальше пошел министр статс-секретарь фон Ден, планируя в связи с манифестом о коронации Николая II предписание, которым лишь финский язык объявлялся бы языком официальным, а за шведским признавался бы только статус «дозволенного местного». Идея была настолько радикальной, что даже лидер фенноманов Юрьё-Коскинен не поддержал ее.

Дискуссия по вопросу о языке, прошедшая на сессии сейма в 1897 году, ни к чему не привела из-за непримиримых разногласий. Надеясь на доброе отношение Николая II к народу Финляндии, крестьянское сословие решило все же послать государю особое прошение. В нем указывалось, что предусмотренное прежними предписаниями равноправие финского языка со шведским практически не осуществлено. Языком учреждений по-прежнему преимущественно является шведский, и финнам приходится довольствоваться прилагаемыми к бумагам переводами. Для исправления положения следовало принять меры, обеспечивающие как на основании местного языкового большинства, так и по требованию использование языка заявителя при рассмотрении дел в учреждениях.

Временно исполнявший обязанности генерал-губернатора Гончаров передал петицию крестьянского сословия без каких-либо комментариев министру статс-секретарю фон Дену, по инициативе которого император повелел направить ее на заключение в сенат. Отзыв был готов в феврале 1898 года. В нем, хотя сенат и отнесся к прошению крестьян в принципе отрицательно, предлагалось все же образовать комитет для более детальной проработки вопроса. К отзыву сената приложил свое отрицательное заключение и Гончаров, который, не ограничившись выражением негативного отношения, одновременно предложил при этом и расширить применение русского языка в учреждениях, особенно в сенате и губернских управлениях. «Если финляндские крестьяне... хотя и без достаточных оснований, считают, что они должны получать решения сената в оригинале на финском языке, и на нем должны вестись все протоколы и дела, помимо особых случаев, когда следует пользоваться тем языком, на котором обратился проситель, то можно ли тогда соглашаться, чтобы представления подданных (направляемые императору — Т.П.) и касаемые этого протоколы писались на шведском языке и были бы лишь снабжены переводами на русский, за которые отвечает только переводчик?» Короче говоря, идеей Гончарова было, как уже отмечал Юссила, что если крестьяне получали бы свои бумаги на финском языке, то императору и генерал-губернатору и подавно должно представлять все на русском.

Гончаров исходил, несомненно, из прагматических соображений. Не владея местными языками, генерал-губернатор оказывался, говоря словами Гончарова, в «ненормальном и почти невозможном положении», ибо в сенате, где все велось на шведском и финском языках, он не был в состоянии исполнять обязанности председательствующего, как то было предусмотрено его уставом. Сенат был разделен на два департамента — Хозяйственный и Юридический. Роль первого из них соответствовала примерно роли, исполняемой ныне правительством, а второго — роли современного Верховного суда. В свою очередь Хозяйственный департамент делился на экспедиции (отделы), примерно соответствующие нынешним министерствам. При ведении делопроизводства на местных языках контролировать действия сената и подчиненных ему чиновников было, по мнению Гончарова, невозможно. Положение можно было бы изменить к лучшему, перейдя на русскоязычное делопроизводство хотя бы в Хозяйственном департаменте сената. Для этого, конечно, понадобился бы переходный период в десять-пятнадцать лет. Согласно подсчетам временно исполняющего обязанности генерал-губернатора, из одиннадцати сенаторов Хозяйственного департамента лишь четверо не владели русским языком. Так что переходный период в нем мог быть сравнительно коротким. Хуже было положение в Юридическом департаменте, лишь три сенатора которого владели общегосударственным языком. Зато им владели все губернаторы, так что в переписке с ними можно было бы перейти на русский язык когда угодно.

Помимо каждодневных практических проблем, следует принять также во внимание, что весной 1898 года Гончаров был одним из кандидатов в генерал-губернаторы. В подкрепление своих слабеющих «акций» для него было целесообразным выступать активно, высказывая мнения, которые, как можно было ожидать, получили бы в Петербурге благосклонный прием. Вряд ли было случайностью, что временно исполняющий обязанности генерал-губернатора стал проявлять инициативу лишь весной 1898 года, хотя в принципе возможность для этого представлялась годом раньше, в связи с передачей им в Петербург петиции крестьянского сословия.

По предложению фон Дена император предоставил сенату возможность ответить на рекомендации Гончарова. Отрицательный, как и следовало ожидать, отзыв был дан в феврале 1899 и не мог тогда повлиять на ход событий, ибо к тому моменту Бобриков уже принял на себя генерал-губернаторские обязанности. Решающее изменение в управлении Великим Княжеством произошло. 17 (29) ноября 1899 года при докладе министра статс-секретаря фон Плеве, император, отвергая петицию крестьянского сословия, объявил, что необходимые инструкции об использовании финского языка в учреждениях Великого Княжества он даст позже. Это позже длилось почти три года, до 16 (29) мая 1902, когда император подписал, несмотря на сомнения Бобрикова, постановление об осуществлении равноправия финского языка со шведским в качестве языка администрации. Мера предполагалась временной, нацеленной на успокоение окраины, охваченной страхом перед русификацией, и для поддержания старофиннов в «хорошем настроении». Но центр тяжести политики в отношении языка был в совсем ином месте.

По рекомендации министра статс-секретаря фон Плеве, император 17 (29) ноября 1899 года решил также, что вопрос об использовании русского языка в финляндских государственных учреждениях следует поставить на более внимательное рассмотрение. Для этого было учреждено специальное Совещание, председателем которого был назначен глава юридического департамента Государственного совета Е.В.Фриш, а членами — бывший генерал-губернатор Ф.Л.Гейден, обер-прокурор К.П.Победоносцев, генерал-губернатор Н.И.Бобриков, министр статс-секретарь В.К. фон Плеве и министр юстиции Н.В.Муравьев. Таким образом, ситуация перевернулась с ног на голову. Вместо упрочения «финскости», которое имело в виду крестьянское сословие, на первый план выдвинулся вопрос о роли общегосударственного, русского языка в администрации Великого Княжества. Однако упреки в «пробуждении спавшего медведя» и в крестьянской «наивности», давшей оружие в руки противника, справедливы лишь частично. В действительности медведь уже не спал. Один из центральных по значительности вопросов — вопрос о языке — и без того возник бы раньше или позже по инициативе властей, даже если бы крестьянское сословие весной 1897 года не составило никакого прошения.

Относительно важности вопроса о языке у Бобрикова не было никаких сомнений. По его мнению, это было вполне сравнимо с изменением Устава о воинской повинности. Уже весной 1899 года генерал-губернатор составил и разработал две записки, которые Бородкин отредактировал и подготовил к печати. Николай Иванович также просветил Бородкина относительно того, что со временем нововведение не ограничится только сенатом, центральными административными учреждениями и губернскими управлениями. «Что касается всех прочих судебных и административных присутственных мест окраины, то замена шведского и финского языка должна быть совершена постепенно (разрядка Бобрикова — Т.П.), с обязательной заменою шведско-финских чиновников русскими должностными лицами в течение не выше десяти лет». Еще Александр I вскоре после завоевания края дал указания в 1808 и в 1813 году об употреблении там общегосударственного языка в качестве языка учреждений. Позднее из-за нерадивости российских чиновников указания эти не были выполнены. По мнению Бобрикова, еще и теперь, почти сто лет спустя, не потеряла своей актуальности жалоба А.А.Закревского (генерал-губернатора Финляндии в 1823-31 годах. — Г.М.), что «в Финляндии ни шагу нельзя ступить без переводчика». Дело однако было не только в практических трудностях, а и в общих принципах. Бобриков видел в предложении Гончарова лишь половинчатое решение. И как таковое оно было недостаточным. Одним из средств обособления финляндской окраины от всего русского было сохранение шведского языка в качестве государственного в управлении, законодательстве и просвещении. «Правительство на всем пространстве России должно говорить одним языком. Никакая народность, входящая в состав Российской державы, не вправе добиваться устранения в каких-либо отправлениях государственной жизни употребления русского государственного языка. Язык — духовное знамя Империи и первейшее условие внутреннего объединения всех ее составных частей, он — выражение жизненности русского народа и его государственности <...> Допускать для Финляндии какое-либо исключение из сего общего правила нет никаких оснований».

Николая Ивановича никак нельзя обвинить в инертности. Еще 12(24) января 1899 года временно исполняющий обязанности министра статс-секретаря Прокопе получил, к своему изумлению, письменное повеление царя о запрещении представления к должности сенатора, губернатора и начальника центрального учреждения лиц, не владеющих русским языком. Как нетрудно было Прокопе предположить, за повелением императора стоял Бобриков. Все же по причинам практического свойства повеление вступило бы в силу в отношении Юридического департамента сената лишь в 1904 году.

Благодаря «Запискам» Бобрикова, а также отзывам Гончарова, сената и фон Плеве «Совещание Фриша», приступая к работе, имело в своем распоряжении обилие материалов. Однако углубляться в различие толкований Бобриковым и сенатом значения повелений Александра I и достижений России в языковой политике совещание не стало, сочтя это излишним. Вопрос заключался в том, как подчеркивал фон Плеве, что необходимо было установить, принятие каких мер в этом деле требуют насущные интересы России. С этой точки зрения сближение империи и окраины также и в языковом вопросе было неизбежным. Генерал-лейтенант Гончаров уже указал, что введение русского языка по меньшей мере в центральных учреждениях делает возможным полноценное участие высшего должностного лица, генерал-губернатора, в управлении краем. Принимая во внимание практическую необходимость, следует теперь, как особо отметил фон Плеве, взвесить и решить принципиально, раз и навсегда, какой язык может и должен быть признан для Финляндии языком государственным — язык ли государства, нераздельную часть которого она составляет, язык ли прежних обладателей Великого Княжества — шведов, или, наконец, язык туземного населения — финский. На поставленный таким образом вопрос может последовать лишь один ответ: «языком государственным должен быть признан язык Державы, в обладании коей находится Финляндия. Согласно совершенно верному замечанию генерал-адъютанта Бобрикова, русский язык — духовное знамя Империи и первейшее условие внутреннего объединения всех ее составных частей».

Дабы избежать ненужных волнений окраины, совещание хотело все же подчеркнуть, что речь идет о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест. Национальной, этнографической и культурной самобытности местного населения это не затронет. Цитируя прямо брошюру Бобрикова «Русский язык в Финляндии», Совещание продолжало: «Согласно сему, в области богослужения, литературы, семьи, дома и вообще в частном обиходе употребление местных языков отнюдь не должно быть стесняемо». Таким образом, русификация местного населения окраины, как таковая, осталась за пределами поставленной цели. Бобриков заметил, что финн, не пожелавший выучить русский язык, сам же и останется в убытке. С помощью знания языка младший брат — финляндец научился бы относиться с доверием к старшему брату — русскому. Однако, как считал генерал-губернатор, для принципа добровольности места в действиях государства, не оставалось. Все подданные, какую бы народность они не представляли, должны были, если хотели поступить на государственную службу и получать жалование, подчиниться этому властному требованию правительства. Правительство предполагало, что все поступающие к нему на службу лица окажутся владеющими государственным языком.

В процессе обсуждения Совещание заслушало также представленные графом Гейденом общие положения:

1. Каждое проживающее в Финляндии лицо должно иметь право подавать всем государственным чиновникам заявления, жалобы или прошения на русском, или шведском или финском языке и получать на них ответы на том же языке;

2. Лица, назначаемые на постоянные должности, обязаны представлять свидетельство о владении русским языком. В порядке исключения, например, в случае назначения на должность пастора, разрешение может дать лишь генерал-губернатор;

3. Переписка канцелярии генерал-губернатора и штаба финляндских войск с местными чиновниками должна вестись только на русском языке. Гейден обрисовал детально языковые проблемы, касающиеся практики судебных присутствий, и Совещание сочло высказывания бывшего генерал-губернатора слишком расширенными. Старик отстал от времени, о чем, естественно, ему прямо не сказали. Ведь речь шла о введении русского языка в учреждениях управления Финляндии. Судебные присутствия следовало полностью оставить за пределами обсуждения, поскольку введении в них русского языка будет отрегулировано в более подходящее время в связи с предстоящим еще изменением судебной системы Финляндии.

По мнению Бобрикова и фон Плеве, к которому присоединился и Гейден, канцелярия генерал-губернатора, статс-секретариат и штат финляндской Паспортной экспедиции в Петербурге владели государственным языком уже столь хорошо, что на делопроизводство и переписку на русском языке в них можно будет перейти очень быстро. Совещание назначило и срок: к 18 сентября (1 октября) 1900 года.

Сложнее обстояло дело с Хозяйственным департаментом сената (как уже отмечено выше, Юридический департамент пока что оставили в стороне), но по мнению Совещания, трудности были преодолимыми. Корень проблемы был как раз в сенате, и решив ее, решили бы весь вопрос о языке администрации в Финляндии. «Нет сомнений в том, что коль скоро в высшей администрации края войдет в употребление устно и письменно русский язык, после этого уже не будет особых препятствий для постепенного введения русского языка в обращение и во всех остальных ведомствах и учреждениях Великого Княжества». Так, согласно линии Бобрикова, Совещание определило переход сената на русский язык в качестве первого шага в постепенном проведении реформы по русификации правительственного аппарата Финляндии.

С 1 октября 1900 года (по н.с.) всеподданнейшие доклады Хозяйственного департамента сената, заключения и докладные записки генерал-губернатору следовало составлять только по-русски. При необходимости к ним разрешалось прилагать перевод на местные языки.

С 1 октября 1903 года (по н.с.) рассмотрение дел в Хозяйственном департаменте сената и его экспедициях должно было происходить только на русском языке. Исключения из этого правила были точно обозначены. Их было всего три. Разрешалось: провозглашать относящиеся к рассматриваемому делу оригинальные документы на том языке, на каком они составлены; прикладывать по просьбе заявителя перевод на шведский или финский язык при выдаче копий решений сената; членам сената в течение пяти лет с упомянутой даты давать в ходе заседания устные объяснения на шведском или финском языке. Совещание, однако, сочло это недостаточным. Поскольку центральные учреждения и губернские управления могли по-прежнему обращаться в сенат на местных языках, осуществление нововведения в сенате могло задержаться, если даже не остаться мертвой буквой. Поэтому было необходимо, чтобы центральные учреждения и губернские управления общались с сенатом и генерал-губернатором только по-русски. Был определен и срок этого: с 1 октября (по н.с.) 1905 года. Тем не менее учреждения, работавшие на русском языке, обязаны были принимать и рассматривать прошения частных лиц на том языке, на каком они были составлены.

Все же предложение Бобрикова, чтобы вся переписка центральных учреждений и губернских управлений велась бы по-русски, но при этом к письменным документам, направляемым в низшие инстанции, чиновникам и частным лицам можно было бы прикладывать перевод на финский язык, совещание сочло преждевременным. Имелось еще предложение Бобрикова, чтобы все учреждения управления Финляндией, а также суды, вели прямую переписку с учреждениями империи (не через канцелярию генерал-губернатора) и пользовались бы при этом только русским языком, ибо так было принято во всей державе и не было основания жаловать Финляндии какое-то особое положение. Совещание сочло, что к этой самой по себе хорошей идее следует вернуться на более поздней стадии проведения политики реформ, когда все финляндские чиновники будут в состоянии вести переписку на русском языке. Поскольку бумаги, подтверждающие владение русским языком финляндскими кандидатами на замещение чиновничьих должностей иногда оказывались «липовыми» — случалось, представлявшие их лица едва знали русский алфавит, — следовало, невзирая на представляемые бумаги, оставить решение в каждом конкретном случае на усмотрение начальника учреждения, о котором шла речь, но подчинив его при этом контролю генерал-губернатора. Так были бы обойдены и формальные требования финляндского законодательства, служившие препятствием, и достигнута необходимая гибкость для принятия на службу подходящих чиновников.

Бобриков был удовлетворен. Хотя не все его соображения приняло во внимание совещание под председательством Фриша, однако значение быстрого решения главного вопроса было само по себе столь велико, что он не хотел затягивать принятия этого решения, настаивая на своих замечаниях. Император собственноручно начертал 22 мая (4 июня) 1900 года на оригинале протокола совещания: «Осуществить», а закон об этом, так называемый манифест о языке, он подписал через две недели — 7 (20) июня 1900 года.

Манифест о языке, подготовленный за спиной финляндцев, вызвал в Великом Княжестве величайшее изумление. Сенат внес было проект изменений, но император отклонил его, а фон Плеве угрожал в Петербурге отправившимся туда вице-председателю Тудеру и сенатору Энебергу, что строптивых финляндцев может постигнуть судьба поляков. Вопрос был не только в том — публиковать манифест или оставить неопубликованным, а в самом существовании сената. Фон Плеве писал Бобрикову, что государь расценил действия финляндского совещательного органа как мятеж, хотя уже заранее ожидал, что реакция будет острой. Однако сенат счел, что находится в вынужденном положении, и решил двенадцатью голосами «за» (при шести — «против» и двух воздержавшихся) манифест опубликовать. После того, как оставшиеся в меньшинстве попросили отставки и получили ее, направление политики сената все отчетливее принимало линию уступок, вырабатывавшуюся в кругах старофинской партии. Вице-председатель Хозяйственного департамента Тудер, голосовавший за публикацию манифеста, тоже попросил через несколько недель отставки, считая, что потерял авторитет как в глазах генерал-губернатора, так и в глазах финляндского общественного мнения. Бобриков злорадствовал не только по поводу событий весны 1899 года, но и по поводу того, что Тудер пытался повлиять непосредственно на фон Плеве, в обход генерал-губернатора. «Он, очевидно, хотел бы играть ту же роль, какую играл прежде. Согласись я попросить или хотя бы посоветовать, то Карл Иванович (Тудер) взял бы прошение об отставке обратно. Но я упорно молчал... Скажу прямо, я рад, что освободился от него». Новым вице-председателем Хозяйственного департамента назначили представителя линии уступок, но беспартийного придворного егермейстера Константина Линдера. Должность прокуратора унаследовал от Сёдеръельма старофинн Элиель Йонссон (Сойсалон-Сойнинен).

Не зная об активной роли фон Плеве в издании манифеста, финляндцы пытались обратиться к нему также в обход сената. Собравшись неофициально в Хельсинки в Рыцарском доме, группа депутатов сейма приняла предназначавшийся для сведения императора протест, который В. М. фон Борн и Отто Доннер доставили в Петербург, в служебную квартиру министра статс-секретаря, находившуюся на Литейном проспекте. Прием им там был оказан прохладный. Разве в Великом Княжестве не знали, что после завершения сессии сейма его депутаты не могут больше делать никаких представлений? «Кроме как в качестве граждан Финляндии» — прозвучал ответ. Охваченный нарастающим гневом фон Плеве встал и стоя потребовал, чтобы господа взяли свое письмо обратно. «Я же сказал, оно ничего не стоит и ваш визит сюда не имеет никакого значения». Сделав свой вывод, поднялись и визитеры. «Холодно поклонившись, мы ушли. Письмо осталось на столе», — вспоминал фон Борн. Возможностей диалога финляндских конституционалистов с российским правительством становилось все меньше.

Сроки, определенные манифестом о языке, были для темпераментного Бобрикова слишком долгими. Поэтому он разослал губернаторам циркуляр с предложением, чтобы они перешли в переписке на русский язык не с осени 1905 года, а уже с 1 (14) января 1901 года. Но губернаторы на это не согласились. Тогда Бобриков попросил Высочайшего приказа. Однако тут он встретил категорические возражения министра статс-секретаря фон Плеве, который обратил внимание на то, что инициатива генерал-губернатора противоречит манифесту о языке и не вызвана какими-либо неизвестными ранее обстоятельствами. Изменения, имеющего принципиальное значение, важного и затрагивающий многие интересы, закона могут быть сделаны лишь в случае крайней и безусловной необходимости. «Любое изменение манифеста от 7 (20) июня может дать местному населению причину сомневаться в твердости монаршей воли относительно объявленной законодательной меры». Император счел обоснования фон Плеве убедительными, и инициатива Бобрикова развития не получила. Однако практическое значение поражения Бобрикова было не существенным. Уже 15 (28) августа 1901 года император пожаловал губернаторам «право» перейти при их желании на русскоязычную переписку до истечения срока, определенного манифестом о языке, т.е. не дожидаясь осени 1905 года.

Этот императорский «жест» был важен для задуманного Бобриковым замещения губернаторских постов русскими чиновниками. И в 1904 году такой порядок был применен уже во всех губернских управлениях.

9 (22) октября 1903 года «под сводами сената, где почти столетие царил язык чужого государства (шведский — Т.П.), зазвучала русская речь». Открывая тогда в первый раз заседание Хозяйственного департамента сената, генерал-губернатор подчеркнул важность распространения русского языка для сближения окраины с империей. «Уверен, что в этом святом деле при содействии господ сенаторов, основанном на опыте и искренности, а также с помощью проявления взаимного доверия в деле управления краем мы справимся со всеми могущими встретиться на этом пути затруднениями, и русский язык войдет в употребление не только в высших должностях управления Финляндией, а следуя примеру, распространится и в других им подведомственных учреждениях края».

Бобриков не зря говорил о распространении русского языка в управлении Финляндией. Манифест о языке обязывал начальников учреждений заботиться о том, чтобы их подчиненные соответствовали требованиям реформы. Николай Иванович лично подал пример, «обновив» свою канцелярию, руководство которой возглавил в 1900 году русский полковник Ф.А.Зейн, сменивший финна, полковника фон Минквица. В качестве старшего адъютанта Финляндского военного округа Зейн был хорошо осведомлен в делах и помогал Бобрикову при подготовке реформы воинской повинности. Со сменой руководства канцелярией заметно расширились как сфера ее деятельности, так и личный состав. Это было вызвано тем, что энергичный начальник окраины брался за все новые дела и настойчиво стремился захватывать право принятия решений, принадлежавшее до тех пор сенату. Кроме того, расширение канцелярии было вызвано также тем обстоятельством, что Бобриков использовал ее как место обучения русских чиновников, которым следовало, вникнув в достаточной мере в местные условия, законы и языки, занять важнейшие должности в окраине. Это было неизбежным, поскольку, согласно видению генерал-губернатора, подавляющая часть чиновников Финляндии была «изменниками», пропитанными «преступным» сепаратизмом. Даже на старофиннов особенно надеяться не приходилось, тем более что чиновники, принадлежавшие к соглашательскому направлению (в основном старофинны), боялись исходящей от их окружения угрозы бойкота и действовали недостаточно энергично. Поэтому русификацию необходимо было внедрить в чиновничество как можно глубже. «Непрерывное развитие русского управления и возведение его на прочной основе возможно лишь с помощью русских людей, искренне отдающихся делу, поэтому неизбежно замещение ими должностей в местном управлении от высших до низших».

Суть проблемы была, разумеется, в финляндских советниках государя. «Сенат нам противодействует явно и тайно, а о медленности делопроизводства и говорить нечего. Что можно сделать за день, они делают в год... Все, что ему (сенату) не по вкусу, он затягивает в расчете на забвение и перемену курса». Следовало покончить с волокитой и саботированием приказов императора. «До тех пор, пока могущество сената в крае не уничтожено, интересы России будут продвигаться тут крайне медленно... В Финляндии не может быть двух генерал-губернаторов: я или сенат, но мы не можем стоять на одной ступени».

Еще 25 февраля (9 марта) 1899 года Бобриков склонил Николая II издать постановление, согласно которому в Хельсинки следовало учредить особую комиссию для установления «более верных разграничений сфер деятельности сената и генерал-губернатора». Сенат, ведший затяжную борьбу, потерпел неудачу, пытаясь вовлечь в затею с реформой также и центральные учреждения (в таком случае работа по планированию расширилась бы и соответственно длилась бы дольше), а для исполнения императорского постановления была учреждена комиссия под председательством помощника генерал-губернатора Шипова. Членами комиссии были назначены сенаторы Хоугберг и Шауман, губернаторы Споре и Грипенберг.

Сосредоточившись лишь на вопросах, касавшихся работы губернаторов, комиссия обратила внимание на то, что они в своей деятельности оказываются в подчинении как сената, так и генерал-губернатора. Будучи явно подголоском своего начальника, генерал-лейтенант Шипов предложил, чтобы «во всех делах, касающихся общего порядка и безопасности, а также общего управления губерниями», губернаторы подчинялись бы только генерал-губернатору. Однако большинство комиссии не согласилось с такой формулировкой, считая «общее управление губерниями» слишком расплывчатым понятием, дающим возможности слишком широкого толкования. Сделав затем кое-какие замечания по деталям с целью расширения полномочий губернаторов за счет сужения компетенции сената, комиссия завершила свою работу весной 1899 года, констатировав, что не считает себя вправе ревизовать устав сената, пока не вынесено решение по губернаторам. Дело передали на отзыв сенату, где оно и застряло.

В связи с кризисом, вызванным манифестом о языке, Бобриков планировал преобразовать Юридический департамент сената в Верховный суд, а Хозяйственный департамент превратить в совет при генерал-губернаторе. В качестве другого варианта он видел объединение постов вице-председателя Хозяйственного департамента сената и начальника канцелярии генерал-губернатора с назначением на этот объединенный пост русского. При этом должность прокуратора можно было бы упразднить и заменить юридическим отделом, учрежденным в канцелярии генерал-губернатора. Бобриков считал совершенно «безобразным», что чиновник более низкого ранга (прокуратор) мог делать замечания по поводу служебной деятельности своего начальника, генерал-губернатора. Фон Плеве, со своей стороны, обдумывал уже в начале 1900 года возможность большего сосредоточения законодательной деятельности в Петербурге вместо Хельсинки, и эту идею поддерживал и Бобриков. По мнению министра статс-секретаря, лучше было бы объединить с должностью помощника генерал-губернатора обязанности вице-председателя Хозяйственного департамента сената, которые исполнял бы русский человек. В его прямое подчинение следовало бы передать сплавленные воедино гражданскую и финансовую экспедиции сената.

Кроме того, генерал-губернатор замышлял постепенно заменить финнов русскими на должностях сенаторов, но до поры до времени отложил эту идею, когда осенью 1900 года отношения с сенатом стали явно улучшаться. «Введением в его состав русского человека не хочу нарушать устанавливающегося со мной согласия», — писал он в Петербург. Особенно желательным для Бобрикова было бы назначение ректора Хельсинкской русской гимназии В.А.Семенова главой церковной экспедиции. Однако Бобриков не навсегда отложил идею замены сенаторов. «Позднее, когда в сенате будет достаточно русских, можно будет быть уверенным, что значение этого ведомства управления будет полностью изменено супротив прежнего».

Есть основания полагать, что судьба сената как финляндского учреждения рассматривалась серьезно, об этом фон Плеве упомянул Энебергу как раз в связи с манифестом о языке в 1900 году. Поскольку финны пошли на уступки, острый кризис в то время миновал. Более года спустя Бобриков писал фон Плеве: «С современным сенатом живу хорошо и такой результат достигнут, конечно, не моими уступками, а справедливостью и беспристрастием».

На основании сказанного выше можно констатировать, что хотя планы фон Плеве и Бобрикова не выкристаллизовались еще окончательно, гибкость, проявленная сторонниками соглашательской линии в 1900 году, вероятно, спасла сенат как финляндское учреждение. Впрочем, можно говорить, что финны лишь выиграли какое-то время, ибо не только нам теперь известны общие и окончательные цели Бобрикова, но о них были хорошо осведомлены и сенаторы, которые лелеяли надежду на то, что в России рано или поздно произойдет изменение направления. В предвидении предстоящего шторма для них главным было именно сохранение финляндских правительственных учреждений. Из-за упорного сопротивления финляндцев осуществление радикальных намерений генерал-губернатора и министра статс-секретаря было далеко не беспрепятственным, о чем свидетельствует то, что они предпочли отложить свои планы на будущее, после того как было достигнуто согласие с сенатом. Таким образом можно считать, что в защите финляндцами особого положения Великого Княжества, сыграли свою роль как линия на уступки, так и сопротивление; и то и другое оказалось нужным, но современникам, находившимся под влиянием страстных споров о способах действия, понять это было трудно.

Сенат проволокитил почти год с рассмотрением представления о сфере деятельности губернаторов, составленного весной 1899 года комиссией Шипова. После нескольких промежуточных фаз дело было передано особому комитету, заседавшему в 1901-02 годах в Петербурге под руководством фон Плеве. При этом по инициативе Бобрикова основное внимание было перенесено на расширение полномочий генерал-губернатора за счет сокращения полномочий сената. Подготовленные 26 августа (8 сентября) 1902 года и 13 (26) марта 1903 года комитетом фон Плеве новые уставы сената и генерал-губернатора определяли, что с этих пор финляндское правительство работает «под руководством генерал-губернатора». «Двоевластие» было устранено, и больше не было сомнений в том, в чьи руки государь отдал бразды правления Великим Княжеством. Принятие сенатом решений по важнейшим делам становилось с этих пор возможным только с участием генерал-губернатора или его помощника. Это означало, что с прежней «изоляцией» представителя императора было покончено. Сенатский прокуратор был лишен права делать замечания генерал-губернатору в случае «противозаконности» его действий. Спор о том, финским или русским должностным лицом является генерал-губернатор, был решен указанием, что в будущем его станет назначать на должность правительствующий сенат России, публикуя Высочайшее постановление. Бородкин считал, что этим решением из-под финляндской «обособленности» выбивается еще один краеугольный камень.

Новым уставом генерал-губернатору было вменено в обязанность направлять работу всех учреждений и чиновников окраины, а также заботиться об «общественном порядке и поддержании спокойствия». На этом основании и губернские управления, городские магистраты и органы самоуправления коммун по всей стране также подчинили генерал-губернатору, который при желании мог проводить в них или назначать проведение ревизий и вызывать для «дачи устных объяснений» любого чиновника или частное лицо. К компетенции генерал-губернатора была отнесена выдача разрешений на проведение публичных собраний, сбор денег, проведение лотерей и т.п., а также наблюдение за использованием собранных таким образом средств. В руках генерал-губернатора сосредоточили и контроль за воспитанием у молодежи в финляндских учебных заведениях преданности Отчизне и Императору. Согласно перемещению ряда важных обязанностей сената в руки генерал-губернатора, составление отчетов о деятельности управления краем с этих пор становилось делом не сената, а генерал-губернатора.

Когда постановления вошли в силу и генерал-губернатор принялся с октября 1903 года лично руководить заседаниями сената, общая ситуация, с его точки зрения, улучшилась. Дела стали продвигаться в более быстром темпе, и даже сенаторы-старофинны не причиняли существенных трудностей. «Участие мое в сенате идет пока успешно и для края плодотворно. До сих пор сенаторы подчинялись командам, разногласия не было». Еще сильнее на «умиротворение» повлияли диктаторские полномочия, о которых речь впереди.

В отношении губернских управлений Бобриков также не остался бездеятельным. Уже 23 февраля (7 марта) 1900 года он писал другу и помощнику Бородкину: «Прошу вас совершенно секретно, откровенно и окончательно решить вопрос: возьмете ли Вы здесь место губернатора (только Нюландской губернии) (губернии Уусимаа, на территории которой находится Хельсинки. — Г.М.) или Директора моей канцелярии? Если нет, то укажите русских людей, знающих хотя бы один из местных языков и способных быть кандидатами на указанные должности. С предстоящим введением русского государственного языка можно будет постепенно переходить к русской администрации... Жаль, что в сенат пока еще трудно садить русских людей, чего бы желал я горячо».

Петербургский полковник, «панически» боящийся финляндцев, теперь не на шутку испугался. А что, если генерал-губернатор добьется по военно-служебной линии, через Куропаткина, его перевода в Хельсинки? Бобриков был вынужден успокоить своего протеже: «О себе Вам беспокоиться нечего. Ни Куропаткин, ни Плеве — оба Вас из Петербурга не выпустят». В этой ситуации генерал-губернатор взял в начальники своей канцелярии второго кандидата, полковника Ф.А.Зейна, а губернатором Уусимаа стал 21 февраля (6 марта) 1901 года русский генерал-майор М.Н.Кайгородов. «Среди финских губернаторов Вы оказываетесь первым русским, — писал новому своему помощнику Бобриков, — надеюсь, Вы станете пионером чести и славы России».

В начале 1903 года из-за инцидентов, вызванных уклонением от исполнения воинской повинности, неявок на призыв, губернаторам-финнам пришлось выйти в отставку, и их должности были замещены по большей части русскими. В губернию Хяме был назначен А.А. Панков, в Выборгскую губернию — Н.А.Мясоедов, в Миккели — А.А.Вататси и в Вааса — Ф.М.Книпович. В «весьма секретном» Всеподданнейшем отчете Бобриков отмечал: «Дабы переход к русским начальникам губерний был совершен не столь круто, пришлось допустить замещение некоторых из этих должностей финляндцами, которые, будучи выбраны из числа сравнительно благомыслящих лиц, все же не вполне соответствовали своему назначению». К числу упомянутых последними относились (между прочим, слабо владевшие русским языком) старофинны Т.Н.Ланг (позднее Лангинкоски) в Турку, Мартти Берг (позднее Вуори) в Куопио и Отто Севандер (позднее Сарви) в Оулу. Большую часть близких к губернаторам должностей помощников, губернских секретарей — также замещали русскими. Из центральных учреждений в руки «иностранцев» успело перейти Управление железных дорог, начальником которого стал полковник Даниил Драчевский после того как в 1903 году государственный советник Георг Стремберг вышел на пенсию. Бобриков заботился, чтобы во всех центральных учреждениях помощниками начальников были лица, владеющие государственным языком. При необходимости их перемещали в приказном порядке из канцелярии генерал-губернатора, и эти русские чиновники получали таким образом блестящие виды на будущее — возможность вникнуть в дела.

Бобрикову было все же легче устранять неподходящих лиц с высших, ответственных должностей, чем с более низких ступеней иерархической лестницы. Действовавшее в Финляндии правило неувольнения чиновников предусматривало, что для законного увольнения требуется решение суда. Чтобы устранить это препятствие, 1 (14) августа 1902 года было издано постановление, дающее право административным решением устранять с должности управленческого чиновника или судью, который, «находясь при исполнении должности или вне должностных обязанностей, будет совершать поступки, несовместимые со служебным долгом или служебным положением». Тем же постановлением прирожденные русские получили право занимать чиновничьи посты в Финляндии. С этого времени свидетельства о сдаче экзаменов по юридическому курсу где бы то ни было в империи признавались столь же компетентными относительно гражданских должностей, как и аттестация Хельсинкского Императорского Александровского университета. Служителей нового порядка, совершивших проступки, постарались сделать недостижимыми для финских судебных инстанций, постановив, что предъявление им обвинений зависит от разрешения прямого начальника провинившегося чиновника или генерал-губернатора. При новых назначениях на должности «слово высшего начальника края» также стало решающим, в связи с чем он особо обращал внимание на владение русским языком лиц, добивавшимся должности.

Бобриков принялся «очищать» финляндское чиновничество, и первыми объектами этого стали суды, органы охраны порядка и городские управления. Члены надворных судов, которые «проявили строптивость» при рассмотрении конфликтов, возникавших в связи с проведением в жизнь закона о воинской повинности, были уволены. Поскольку для назначения вместо них не нашлось подходящих кандидатов-русских, пришлось временно удовольствоваться старофиннами. В губерниях Уусимаа и Выборгской были уволены все бургомистры. На службу в органах полиции стало возможно принимать русских как в командный состав, так и низшими чинами. В командный состав старались заполучить бывших армейских офицеров. Для сведения до минимума практических трудностей в низшие чины стремились вербовать в империи в первую очередь лиц, владеющих финским языком или по меньшей мере понимающих его ингерманландцев или эстонцев. Для «большего соответствия с остальной империей» Бобриков счел важным ввести в полиции Финляндии общеимперскую форму одежды, о чем было издано весной 1903 года специальное постановление. Внедряя русский язык на всех ступенях управленческой лестницы, тем самым стремились обеспечить генерал-губернатора отрядом надежных помощников в его борьбе с сепаратизмом. По окончательному утверждению в крае общегосударственных принципов можно было бы снова спокойно увеличить участие местного населения в управлении.

Оказавшись под давлением диктата сверху, сенат пытался выторговывать уступки хотя бы в мелочах, например, возможность отвечать на прошения общинных учреждений и отдельных лиц на их языках. Сенаторы считали, что в таком случае получат хотя бы частичное возмещение за жертвы, принесенные ими во имя сохранения в своей стране спокойствия. Однако генерал-губернатор счел предложение сената лишь попыткой ослабить постановление о языке. Бобриков ссылался на то, что в 1897 году сенат сам же отклонил аналогичную в принципе петицию крестьянского сословия. Хотя состав сената и изменился (сенаторов-шведоманов сменили фенноманы), от него все же следовало ожидать последовательности. Получая русскоязычные оригиналы решений, народ приучался бы понимать первостепенную роль общегосударственного языка. Публично и на первом плане всегда следует быть русскому языку, которого не могут оттеснить в сумрак архивов переводы решений на шведский или финский язык. Манифест 1900 года уже пробудил в населении заметное стремление к изучению русского языка. «Простой люд высказывает нередко стремление посылать своих детей в русские школы». В крайнем случае можно было бы согласиться в виде временной меры на то, чтобы снабжать все исходящие бумаги сената переводами на местные языки для Выборгской губернии в течение двух лет, для остальных губерний — пяти лет.

Соответствующим образом было изменено и издание Сборника постановлений Великого Княжества Финляндского, в котором переводы на местные языки нельзя было публиковать отдельно от русского текста. Предписания манифеста о языке следовало неуклонно проводить в жизнь полностью, вплоть до мелочей, «во что бы то ни стало». Император одобрил точку зрения Бобрикова 18 (31) декабря 1903 года. Генерал-губернатор не считал себя вправе скрывать радости по поводу этой победы. «На заседании 8 (21) января (1904 года) я подчеркнул перед сенатом неколебимость всех главных пунктов моей программы». Таким образом, попытки повернуть ход осуществления бобриковской программы в обратную сторону были бы безнадежными.

В письме, направленном фон Плеве в феврале 1904 года, генерал-губернатор сообщал, что русский язык уже настолько водворился в учреждениях управления Финляндии, что можно было бы вернуться к отложенному в свое время предложению Совещания Фриша о том, чтобы переписка финляндских чиновников с учреждениями империи велась напрямую и на русском языке. Это способствовало бы сближению края с империей и одновременно облегчило бы рабочую нагрузку на канцелярию генерал-губернатора, которая освободилась бы от посреднических обязанностей, требующих трудоемкой технической работы. До смерти Бобрикова это предложение не успело осуществиться, а позже с изменением ситуации оно полностью отпало.

В связи с программой введения русского языка и ее осуществлением Бобриков постоянно подчеркивал значение того, чтобы из соображений осторожности она проводилось постепенно. В этом смысле манифест 1900 года о языке был лишь промежуточной ступенью. Наряду с отстранением от употребления шведского языка, должно было постепенно сокращать и употребление в официальной жизни финского. Центральным учреждениям и городским управлениям предстояло перейти на русский язык в переписке не только с вышестоящими, но и с нижестоящими чиновниками. В переписке с последними допускалось бы сопровождение русского подлинного текста переводом на финский (но не на шведский) на тех же основаниях, как и при сношении сената с общинами и учреждениями, еще не имеющими русской переписки. На следующей стадии русский язык следовало сделать языком нижестоящих учреждений управления вплоть до городских магистратов, полиции, железной дороги, почты и таможни. Внутренним языком общения учреждений управления между собой должен был стать лишь русский язык, хотя в общении с населением их чиновники и пользовались бы также местными языками. Предстояло перейти на русский язык в переписке и Императорскому Александровскому университету. После переходного периода шведский язык совершенно лишился бы своего положения, и остались бы лишь общегосударственный (русский) язык — в качестве официального, а также финский — как язык простого люда. Император выразил свое принципиальное одобрение этим планам.

По разумению советников Николая II, отношение финнов к России было в целом лояльным. «Загвоздка» была в немногочисленных шведо язычном дворянстве и интеллигенции, которые возбуждали антиправительственные, «преступные» настроения. Эта доктрина, появившаяся еще во время Гейдена и явно недооценивавшая финский национализм, полностью соответствовала тому представлению, которое правительство поддерживало и в российском обществе (народ привержен монархии, интеллигенция «заблуждается» или развращена западным пагубным свободомыслием).

Все же линия, проводившаяся Бобриковым в вопросе о языке, существенно отличалась от гейденовской, несмотря на одинаковую для обеих основу. Федор Логинович Гейден улучшил положение финского языка в делопроизводстве. Николай Иванович Бобриков стремился, несмотря на постановление 1902 года о языке, которое он одобрил по тактическим причинам, отменить все пожалованные за последние пятьдесят лет и признаваемые за финским языком права, кроме касающихся прошений, подаваемых чиновникам, а также — с известным ограничением — переводов решений по ним. Вместо гейденовской осторожной, подчеркивавшей практические воззрения политики, Бобриков поднял «духовное знамя империи», стремясь раз и навсегда решить Финляндский вопрос по праву сильного.

В вопросе о языке, используемом учреждениями, проводившаяся Бобриковым постепенная административная русификация была неограниченной.

Школы и университет

Совершая инспекторскую поездку по вверенному ему краю, генерал-губернатор Бобриков внимательно вникал также в местное образование, которое он охарактеризовал, подводя итог впечатлениям, как «разнообразное, многочисленное и прекрасно обставленное». Местная администрация и общество, сознавшие силу и значение школы, давно заботливо и с любовью относились к ней, жертвуя для нее значительные средства. В этом отношении учебные заведения края не оставляли желать лучшего.

Однако, глядя с общедержавной точки зрения, Бобриков был недоволен. Отрицательное отношение финляндцев к России и их сопротивление объединительной политике базировались на усвоенном со школьной скамьи пагубном учении о государственной особенности Великого Княжества. Небрежение российских чиновников ранее в этом вопросе нанесло огромный вред. «Бог весть что, при отсутствии русского надзора, проповедуется в здешних училищах о России и отношениях к ней Финляндии. Надо, чтобы молодежь еще в стенах школы черпала знания, отвечающие общегосударственным интересам». Поэтому требовалось как можно более быстрое перевоспитание. Без реформы школьного образования вся остальная административная объединительная деятельность в конечном счете окажется построенной на песке.

Для достижения цели необходимо было обновить учебный материал. В основу воспитания всего финляндского юношества была положена распространенная в народной школе хрестоматии Захария (Цакариуса) Топелиуса «Книга о нашей стране», дававшая, по мнению Бобрикова, ничтожное и превратное понятие о России, ибо в этой книге утверждается, что власть Российских самодержцев в Финляндии будто бы ограничена, говорится о законах прежних времен шведского владычества, как о конституционных актах, на которых-де основано «свободное управление» Великим Княжеством и т.п. Ближайшими соседями Финляндии Топелиус называет с востока Россию, с запада Швецию и Норвегию, а с юга Эстляндию и Лифляндию, которые принадлежат Русскому государству. «А разве Финляндия ему не принадлежит?» —возмущенно спрашивал генерал-губернатор. Согласно Топелиусу, «Сношения с восточным соседом, Россией, самые незначительные: из России привозят зерно и муку, когда в нашей стране неурожай». Говоря об экономических отношениях, писатель совершенно не упоминает о политической зависимости Финляндии от империи.

По мнению Бобрикова, не могло идти и речи о том, что книга Топелиуса хотя бы в какой-то мере воспитывает любовь или солидарность к общей отчизне — Российскому государству. Патриотизм этой книги исключительно финский, провинциальный, а не русский. Финляндцы изображены очень храбрыми и воинственными. «Часто они сражались один против десяти». Язык этого избранного богом народа, красивейший и благозвучнейший на свете, может идти в сравнение разве что с итальянским. Русские же характеризуются с отрицательной стороны как жестокие захватчики, варварски разорявшие Финляндию в многочисленных войнах, в которых шведы, изображаемые с восхищением, сражались бок о бок с финнами исключительно как желающие добра братья по оружию. «Швед со всеми чужестранцами обходится хорошо, но ничьей руки он не пожимает теплее, чем руку финна», — пишет Топелиус.

Такую же принципиальную позицию Бобриков видел и в другой обязательной для чтения в финляндской школе книге «Рассказы прапорщика Столя» Й.Л.Рунеберга. В местном домашнем обиходе положение этой книги было сравнимо разве что с положением Библии. Рунеберг — «кумир края», и день его рождения — национальный праздник Финляндии, его стихотворения, песни и марши исполняются во всех мыслимых и немыслимых мероприятиях, их знают наизусть, их духом и взглядами пронизан весь народ. Бобриков возмущался в «Рассказах прапорщика Столя» тем, что поэт стремится убедительным образом выставить на первый план победы храбрых финляндцев над русскими, а также разнообразные ужасы войны и разорение, причиненное вторгнувшимся в страну врагом. Как же может вдохновленный этими стихотворениями финляндский юноша научиться любить Россию, которая принесла его «отечеству» такие страдания? Хотя в книге Рунеберга есть и стихотворение о русском герое, генерале Я.П.Кульневе, принадлежащее к «перлам поэзии», но одно это стихотворение не в состоянии изменить общего впечатления от книги. Образ Кульнева, видимо, с неохотой поместили в состоящую из одних только шведов (фон Дебельн, Адлеркрейц, Сандельс и др.) галерею героев. Но, как известно, одна ласточка весны не делает. Развитие патриотизма финнов, конечно, желательно, но он не должен быть лишь местным, провинциальным. Какая великая держава потерпела бы в своей провинции антигосударственную агитацию, распространяемую уже со школьной скамьи, подобную стихотворениям Рунеберга? Финнов учат гордиться причиненными России поражениями в войне, создавшей основание новому положению Финляндии, и жертвами, принесенными ради сохранения власти шведов. «Помните, как ваши отцы под водительством фон Дебельна, Адлеркрейца и Сандельса побеждали при Юута, Сикайоки и Кольйонвирта. Этот дух отцов еще жив в вас». Продолжения такого бесконечного оскорбления русское национальное самолюбие терпеть больше не могло.

Оценивая влияние Рунеберга, Бородкин признавал, что стремившейся получить выход к Балтийскому морю России пришлось воевать со шведами на финской земле и причинить немало горя населению. Но, с другой стороны, после 1809 года «Россия облагодетельствовала это население, дала ему возможность развить свое национальное самосознание и помогла ему окрепнуть и разбогатеть. Где же песни об этих заслугах завоевателя? Что говорится по этому поводу в учебных пособиях края? Подобного вопроса лучше и не касаться...», — писал Бородкин.

Роль Рунеберга не ограничивалась «пагубным влиянием» «Рассказов прапорщика Столя» в учебных заведениях и вне их. «Сочиненному им стихотворению «Наш край» (переведено А. Блоком в 1915 г. — Г.М.) без всякого на то основания придано всюду — не только в учебных заведениях — положение национального гимна. В самих по себе словах песни, воспевающей местную природу и направленных на любовь к родине, нет ничего заслуживающего порицания с политической точки зрения. Но под отечеством подразумевается лишь финляндская окраина и ничего не говорится о ее отношениях с Россией. В этом смысле песня ведет к ложному толкованию истинного положения края. Гимна империи («Боже, царя храни» — Т.П.) в окраине как раз не слышно, его даже и не знают!» — возмущался Бобриков. Однако же в государстве может быть только один гимн. «Наш край» — лишь песня в числе других, отдавание чести и вставание при ее исполнении не является подобающим. И менее всего для офицеров и полицейских. «Я прямо запретил бы такое законом не установленное отдание чести, если бы мне не было доложено о том, что при исполнении этой песни отдавали честь не только граф Гейден и Гончаров, но даже и императоры Александр II и Александр III». Наложить запрет, не будучи уполномоченным на то императором, такое и в голову не приходило, а прямо попросить разрешения у Его Величества было, по мнению Бобрикова, слишком рискованным предприятием.

Скандал, касавшийся песни «Наш край», был с помощью «интриг финляндских крыс и мышей», как выразился Бобриков, предан гласности в начале 1900 года в газетах Швеции. Поэтому генерал-губернатор счел нужным объяснить фон Плеве в письме, что речь не шла о запрещении песни, а лишь о том, чтобы финские военные оркестры не участвовали в «политических демонстрациях». Известный своим сарказмом Вячеслав Константинович не мог, однако, удержаться, чтобы не воспользоваться случаем для колкости. Будучи несколько недель спустя с визитом в Хельсинки, он особо попросил «Юлиоппиласкуннан Лаулайат» (студенческий мужской хор Хельсинкского университета, основан в 1883 году, едва ли не лучший хор Финляндии, существует и поныне. — Г.М.) исполнить для канцлера университета, т.е. для самого фон Плеве, песню «Наш край». Увидев в ресторане Студенческого дома самовар, фон Плеве заметил, что это, очевидно, единственное изделие культуры, полученное финнами из России. Одобрение канцлера получило и то, что студенты были во фраках. Финляндские студенты не нуждались в униформе. Вернувшись домой, министр статс-секретарь заметил генеральше Богданович, что считает приемы Бобрикова вообще слишком грубыми. Генерал-губернатору не мешало бы «натянуть на руки перчатки». Однако Бобриков, со своей стороны, не видел никакой необходимости в «ложной вежливости». На финляндцев действуют лишь крутые меры. Это касалось и школы. Во время своей инспекционной поездки генерал-губернатор с большим неудовольствием обратил внимание на то, что во многих местных учебных заведениях отсутствовали портреты императора. Зато там обзавелись портретами и бюстами местных «своих» деятелей, чьи заслуги часто состоят в воспитании преступного сепаратизма. Если же портреты российских монархов и особ императорского дома имелись, то они были зачастую меньше по размерам и более непрезентабельны, чем портреты местных величин. Вершиной всего было, по мнению Бобрикова, то, что обнаружилось, правда, уже не в учебном заведении, а в Хельсинкском магистрате: в зале заседаний, на стене за председательским креслом, т.е. там, где в присутственных местах империи помещался обычно портрет царствующего монарха, красовался написанный маслом большой портрет Лео Мехелина.

Бобриков спустил в сенат инструкцию, чтобы все учреждения Финляндии, суды и учебные заведения в обязательном порядке обзавелись портретами российского монарха и особ российского императорского дома, и никаких иных портретов и изваяний в учреждениях допускаться не должно, кроме исключительных случаев, не иначе, как с особого на то каждый раз разрешения генерал-губернатора. Согласно полученным от императора полномочиям, Бобриков мог по своему усмотрению распорядиться об удалении из вышеупомянутых мест изображений, представляющихся ему неподобающими. Также следовало провести проверку как публичных, так и школьных библиотек на предмет изъятия из них произведений «антиправительственного содержания». Кроме того, каждое учебное заведение должно было иметь настенную карту Российской империи.

Уделив большое внимание учебным пособиям — книгам Топелиуса, Рунеберга, портретам, бюстам и картам, Бобриков не позабыл и о самих учебниках. Канцелярия генерал-губернатора запросила в свое распоряжение по одному экземпляру всех учебников истории и географии, используемых в школах Финляндии. Главное управление учебных заведений Финляндии отказалось удовлетворить этот запрос. Сославшись на отсутствие лишних экземпляров, оно ответило, что на приобретение дополнительных книг средства бюджетом управления не предусмотрены, так что канцелярия генерал-губернатора может сама приобрести желаемые учебники в книжных магазинах, а список таких учебников Главное управление учебных заведений может составить. Бобрикову пришлось обратиться в сенат, и по прямому приказу последнего школьное ведомство вынуждено было уступить и представить запрошенные учебники.

Генерал-губернатор был убежден, что выкорчевывание сепаратизма немыслимо без тщательного надзора русских за учебниками и методами обучения. Финляндская школа была «питомником, в котором сознательно выращивали поколения все более чуждые России и даже настроенные к ней враждебно». Ключевые позиции в этом занимало изучение истории и географии. «Усвоив в раннем возрасте ложные представления о политическом положении Великого Княжества, юное поколение позднее, конечно же, уже не изменит подобного мнения и войдет в жизнь и на государственную службу убежденными сепаратистами и будет упорно сопротивляться всем тем мерам, которые стремятся ближе связать финляндскую окраину с центром России. Поэтому чиновникам империи скорейшим образом необходимо положить конец такому воспитанию, иначе будет очень трудно провести предначертанную с высоты российского престола программу объединительной политики и укрепить среди местного населения идеи российской государственности. Посеянные со школьной скамьи ненависть, недоверие, а порой и прямое презрение ко всему русскому как в его прошлом, так и в настоящем, будут постоянно образовывать непреодолимую стену между окраиной и империей. Лишь в том случае, если народ Финляндии, начиная с юношества, усвоит чувства уважения и доверия к общему отечеству и его правительству, можно будет внедрить в него (народ Финляндии — Т.П.) гордость за принадлежность к великому государственному организму России и участие в осуществлении связанной с этим общей пользы».

Осенью 1900 года Бобриков предложил статс-секретариату создать в Петербурге особую комиссию для пересмотра финляндских учебников. Осуществлению этого в Хельсинки мешали бы волокита и саботаж финляндцев, что наверняка привело бы к затяжке осуществления идеи. Однако фон Плеве воспротивился инициативе Бобрикова, поскольку его статс-секретариат был не только не компетентен в данном вопросе, но и попросту не располагал необходимым для этого количеством работников. Пересмотр требовал опытных и глубоко знающих обучение специалистов в сфере педагогики. Так что у Николая Ивановича имелись основания обратиться по данному вопросу в Министерство народного просвещения. Вячеслав Константинович не пожелал при этом скрыть и сильные сомнения относительно целесообразности такой затеи. Если вопрос не только в том, чтобы запретить отдельные книги, а имеется в виду обновить все учебники полностью, то для проведения такой реформы потребуется много времени. Кроме того, суть проблемы, видимо, вовсе не в учебниках, а в учителях. Влияние живого, вслух произнесенного слова на молодых людей во всяком случае сильнее «сухих учебников». Следовательно, требовались более далеко идущие изменения. Правительство должно иметь возможность надзирать за школой, чтобы ее не использовали для политической пропаганды. «По моему глубокому убеждению, такое положение будет достигнуто только тогда, когда школьным делом в Финляндии будут руководить как в сенате, так и в Главном управлении учебных заведений верные России люди, готовые осуществлять ее политическую программу».

После этого Бобриков принялся обивать пороги Министерства народного просвещения. Прием там был таким же огорчающим.

Министр народного просвещения генерал Банковский считал, что сфера его деятельности не предусматривает основательного знания истории Финляндии. Чтобы начать пересмотр учебников, следовало те из них, которые подлежали действию авторского права, сперва целиком перевести на русский язык. Так что, учитывая соблюдение юридических формальностей, осуществление идеи потребует длительного времени. Возвращая мяч Бобрикову, Ванновский констатировал, что предлагаемый генерал-губернатором Финляндии пересмотр лучше всего подходит статс-секретариату.

Пока шла вся эта бюрократическая чехарда, Бобриков перевел для себя цитаты из учебников, не будучи в этом связан требованиями закона. Результат оказался весьма тревожным. Изданный в 1900 году в Хельсинки учебник всеобщей географии для народной школы (авторы Хульт и Нордман) уделял географии всей Российской империи лишь семь страниц небольшого формата. При перечислении «отдельных государств» Европы на первое место была поставлена Финляндия, затем шли Швеция, Норвегия, Франция и т.д. Характеризуя русский народ, составители указали в числе прочего: «любит пить чай с сахаром, охотно ест кислые щи, лук и огурцы». В таком же духе был составлен и учебник географии Э.Лагерблада (изданный в 1896 году), в нем Финляндия тоже была выделена в особое государство.

Столь же удручающими были учебники истории. Бобриков и Бородкин использовали в качестве примера учебники, составленные М.Г.Шюбергсоном. В одном из них (наиболее распространенном) ранней истории России от основания государства до конца XV века было отведено всего две скудных странички наряду с Польшей, Турцией и Венгрией. Зато развитию скандинавских государств там было уделено в десять раз больше места. Всего-навсего 11 страниц было уделено державе, с которой Финляндия связана теперь неразрывно. К тому же дух этих страниц пронизан глубокой неприязнью к России и всему русскому, что не может не повлиять на учащихся. Россия Московского периода изображается как «варварская страна», «оставшаяся вне европейской культуры». В описании русско-шведских войн русские все еще именуются «врагами», которых шведы, например, в 1704 году на Петербургском направлении и в 1709 году под Полтавой не смогли, «к сожалению», одолеть. «Со скорбью в сердце встретили наши соотечественники (финляндцы — Т.П.) весть об отделении Финляндии от Швеции». Это, однако, не помешало резкой трансформации в учебниках точки зрения на историю Финляндии после 1809 года, когда, мол, был совершен переход «со шведской государственности на финскую». Пожалуй, имелись основания включить Шюбергсона в число «преступников», подлежащих высылки из края.

В общем и целом, «лживость» учебников, по мнению Бобрикова, укоренилась столь глубоко, что не было иного решения проблемы, как предоставить генерал-губернатору полномочия решать, какие из учебников могут использоваться в школах Финляндии. И такие полномочия он получил в связи с указом 1903 года о диктатуре, о котором речь в книге еще пойдет. Потерпев неудачу с пересмотром учебников в Петербурге, Бобриков готов был рискнуть и предоставить развитие своего предложения финляндским чиновникам. Согласно предложению, внесенному генерал-губернатором в апреле 1903 года в сенат, следовало учредить особый комитет для проведения пересмотра учебников истории и географии, а также хрестоматий и книг для чтения, используемых в школах окраины, на предмет их исправления и приведения указанного учебного материала «в соответствие с настоящим политическим положением Финляндии».

В мае 1903 года сенат образовал комитет под председательством начальника Главного управления учебных заведений Ю.К.Юрьё-Коскинена (сына Ю.С.Юрьё-Коскинена). Членами этого комитета стали — помощник начальника Главного управления учебных заведений В.Н.Тавастшерна, обер-инспектор А.Х.Снеллман, чиновники канцелярии генерал-губернатора П.А.Ниве и Р.Ф.Еленев (последнего сменил весной 1904 года В.Крохин), преподаватель русского языка в нормальном лицее В.К.Каннинен, а также ректор Хельсинкской русской гимназии В.А.Семенов. Из-за медлительности финнов комитет приступил к делу лишь в январе 1904 года. Подгоняемый генерал-губернатором, он завершил работу в июне того же года. Составленный комитетом меморандум был готов 14 июня 1904 года, за два дня до убийства Бобрикова, так что заказчик ознакомиться с ним не успел.

В меморандуме, продиктованном большинством комитета (русские его члены и Каннинен), предлагалось, чтобы имеющиеся учебники истории Финляндии больше не использовались, а в учебные программы был бы включен особый курс истории России, для которого был бы составлен особый учебник или использовались бы учебники, ранее одобренные Министерством народного просвещения России. Историю Финляндии (как до 1809 года, так и после оного) следовало включить в произведения, представляющие российскую точку зрения на сей предмет, историю же Швеции нужно было рассматривать в связи со всеобщей историей. Учебники географии следовало обновить, исходя из тех же принципов. Председатель комитета Юрьё-Коскинен и его члены Тавастшерна и Снеллман приложили к меморандуму свое особое мнение. В изменившейся уже тогда ситуации предложения комитета были положены «под сукно» и никогда не были осуществлены.

Неосуществленной осталась и идея генерал-губернатора о введении во всех учебных заведениях Финляндии в качестве особых и обязательных предметов истории и географии России. Их преподавали бы политически безусловно благонадежные, главным образом русские учителя на русском языке и на основе учебных материалов, одобренных русскими чиновниками. Так наряду с воспитанием уважения к державе была бы создана великолепная возможность упражняться и в разговорной речи в придачу к непосредственным урокам русского языка.

Особенно важным Бобриков считал как можно более широкое распространение русского языка среди финляндцев. Окраина была неотделимо и навсегда подчинена державному обладанию империи. Ничто так не сближает народности, как язык. Чем скорее финляндцы познакомятся с Россией, изучая русский язык, тем лучше и спокойнее потечет их совместная жизнь с русскими. К тому же заключению ведут и собственные частные интересы населения. Финны пользуются полными правами российских граждан, и многие финны добывают себе хлеб насущный, работая в России. Свободное владение государственным языком открывало бы для всех финнов поле деятельности от берегов Ботнического залива до Желтого моря и от Архангельска до Батуми. Одновременно и в вопросах защиты империи финляндцев приравняли бы к остальному ее населению. Простой народ уже понял выгоду изучения русского языка и все больше отдает своих детей в русские школы.

Доклады Бобрикова и Бородкина основывались на рапортах рабочей группы, созванной по инициативе генерал-губернатора его канцелярией весной 1902 года для обсуждения положения русского языка. Председателем этой рабочей группы был ректор гимназии Семенов, упоминавшийся уже доверенный человек Бобрикова, а членами — начальник канцелярии Ф.А.Зейн, назначенный Министерством просвещения России экспертом по аналогичным проблемам Прибалтики инспектор Рижского округа Н.Т.Зайончковский, чиновник канцелярии генерал-губернатора Р.Ф.Еленев, а также представитель статс-секретариата, коллежский асессор П.И.Иванов. По мнению рабочей группы, следовало усилить владение русским языком среди простого народа пока что на основе добровольности, добавив курс русского языка по 5-6 часов в неделю в народных школах, если в них будет объявляться не менее чем по три желающих ученика. Это дело следовало поддержать за счет государственных средств. Введение же всеобщего, обязательного изучения русского языка в народной школе было сочтено пока преждевременным. Во-первых, не имелось в достаточном количестве хотя бы в минимальной мере обученных учителей, во-вторых, было сочтено, что из-за сравнительно короткого курса обучения в народных школах введение русского языка только в качестве изучаемого предмета, а не языка обучения, вряд ли сможет привести к заметным результатам. Кроме того, такая мера несомненно вызвала бы сильное сопротивление в массах населения, так что время этому еще не пришло.

Член рабочей группы Зайончковский считал, что Россия проводит в школьной политике такую же линию, какую Германия применяла в Шлезвиг-Гольштейнии, Эльзас-Лотарингии и Познани, а Франция в Бретани и на территории басков. Не воспрещая использования местных языков в частной жизни и культуре, школа должна заботиться о господствующем положении государственного языка, что даст возможность инородцам участвовать в общенациональной жизни и культуре.

Бобриков был того же мнения. Хотя время для русификации народного образования в Финляндии на манер Польши и Прибалтики еще не приспело, а придерживавшийся тактики постепенного продвижения к цели генерал-губернатор, наоборот, подчеркивал, что школа остается финляндской, он не только не был против быстрейшего распространения русского языка среди финляндского населения, но и явно избегал называть срок его осуществления. Русификация народного просвещения по способу, рекомендовавшемуся Мессарошем, с присущим этому разными практическими проблемами, не входила в число мер, подлежащих осуществлению в ближайшее время, а потому могла подождать. Однако к подготовительным действиям генерал-губернатор все же приступил, пытаясь усилить контроль за народными школами, хотя русский язык еще не был включен в их программы.

Ситуация в средней школе была иной. На «государственном языке» необходимо было бы преподавать — как отмечалось выше — историю и географию России. И положение русского языка как изучаемого предмета тоже нуждалось в улучшении. По мнению Бобрикова, учителя считали русский язык как бы «дополнительным», излишним учебным предметом, и такое отношение не могло не отразиться на учениках. Объем курса в лучшем случае был сравним с курсом иностранного языка в учебных заведениях империи, с той разницей, что в Финляндии изучение русского языка было более вялым и безуспешным. 21 октября (3 ноября) 1900 года, вскоре после издания манифеста о языке, Бобриков, ссылаясь на него, призывал сенат принять меры, чтобы преподавание русского языка в школах было более эффективным. Надзор за преподающими его учителями, которым в первую очередь надлежало быть русскими, следовало сделать более строгим, путем увеличения (в числе других мер) количества школьных инспекторов. Особое внимание следовало обратить на число уроков и методику преподавания.

Позднее Бобриков использовал возможность уточнить свои требования. При перечислении изучаемых предметов в годовых отчетах школ, в расписаниях уроков русский язык следовало называть «государственным языком» и всегда ставить вторым, вслед за «законом божьим». Так повышалось бы его значение в глазах народа. Количество уроков русского языка было слишком мало. В большинстве государственных учебных заведений, в лицеях полного курса русский язык преподавался в среднем по 3 часа в неделю в каждом классе, что составляло 24 часа в неделю. Однако в финском реальном лицее в Выборге его преподавали 30 часов в неделю, а в Хельсинки в финском и шведском реальных лицеях — по 40 часов. В классических лицеях, женских школах и частных школах совместного обучения русский язык изучали или значительно меньше, или вообще не изучали.

Применяя тактику волокиты и идя на частичные уступки, сенат, в котором большинство составляли старофинны, пытался направлять энергию генерал-губернатора. Количество хорошо подготовленных преподавателей постарались увеличить, а надзор за качеством преподавания усилить, увеличив количество стипендий для обучения в России и учредив две новых должности инспекторов русского языка в Главном управлении учебных заведений. Ранее был всего лишь один такой инспектор, как и по большинству других предметов. Во всех реальных лицеях русский язык должен был теперь преподаваться по 30 часов в неделю. Сенат однако счел за лучшее в этой связи забыть тот факт, что в Хельсинки в финском и шведском реальных лицеях было уже и раньше по 40 уроков в неделю. С вступлением указа в силу эти учебные заведения сократили преподавание русского языка тоже до 30 часов в неделю. Тогда сенат обратился к императору, одновременно призвав упомянутые два лицея увеличить пока, в ожидании решения Его Величества, число уроков русского языка до прежнего уровня. Известный как конституционалист ректор шведского реального лицея Адольф фон Бонсдорф отказался выполнить это указание, считая его противоречащим указу, и его уволили с должности. Министр статс-секретарь фон Плеве в докладе императору 13 (26) ноября 1901 года, как и следовало ожидать, присоединился к предварительному толкованию сената. Конечно, целью было не сокращение, а наоборот — увеличение часов преподавания русского языка в Финляндии. В классических лицеях русский язык стал изучаться, согласно новому указу, в младших классах по 10 часов в неделю в качестве обязательного предмета, а в старших по 20 часов для тех учащихся, которые не изучали греческий язык, логику или психологию. Частные школы получали бы государственную субсидию лишь в том случае, если в них на русский отводилось такое же количество уроков, как в реальных лицеях.

Бобриков все же считал эти свои достижения лишь промежуточными, которыми никак нельзя было удовольствоваться. Ведь и Государственный совет предполагал в связи с рассмотрением закона о воинской повинности улучшение положения русского языка в Финляндии. Дальнейшие действия обсуждались упоминавшейся уже рабочей группой под председательством государственного советника Семенова весной 1902 года. В ее докладе, одобренном Бобриковым, предлагалось, чтобы в старших классах классических лицеев русский язык не мог быть заменяем в будущем никаким иным предметом. Установив, что в Хельсинкских реальных лицеях уже применяется сорокачасовая недельная программа изучения русского языка, Бобриков и рабочая группа сочли, что это количество часов следует принять в качестве обязательного для всех мужских и совместного обучения школ Финляндии. Группа Семенова отмечала, что в Прибалтийских провинциях, правда, в виде исключения, русский язык изучается уже по 65 часов в неделю, так что предлагаемое число часов (40) нельзя считать слишком большим. Наоборот, это можно считать минимумом. Целью является владение устным и письменным русским языком на уровне необходимом, чтобы служить чиновником. Особенно следовало обратить внимание на владение разговорной речью, поэтому обучение должно было происходить «естественным способом» — на русском языке. Новые планы обучения следовало вводить в действие постепенно и закончить в начале 1905-1906 учебного года. Кроме того, (хотя Бобриков не требовал внесения этого в текст указа) следовало усилить подготовку преподавателей русского языка, увеличив число стипендий для обучающихся в университетах империи или для уже получивших университетские дипломы подданных России, при условии, что они изучат финский или шведский язык и обязуются после этого отработать определенное количество лет учителями в Финляндии. Попытки Главного управления учебными заведениями и сената добиться изменений «ушли в песок», не считая удавшейся благодаря волоките отсрочки вступления указа в действие. Безрезультатным оказалось и обращение вице-канцлера университета Й.Р.Даниельсона к фон Плеве.

Женские школы не могли в будущем составить исключения, хотя Бобриков пока не требовал рекомендованного группой Семенова включения их в сферу действия указа. «Будущие матери семейств должны быть так же, как и мужчины, достаточно ознакомлены в школе с государственным языком: во-первых, они пользуются общественными правами, во-вторых, им придется исполнять в свое время священный долг воспитания детей в правильных воззрениях на отношения их родины с Российской Империей и помогать им в изучении русского языка. Ни к тому, ни к другому без знания последнего они не окажутся способными. Самое распространение русского языка в Финляндии будет твердо обеспеченно лишь тогда, когда он проникнет с женщиной в местную семью».

Несомненно, речь шла здесь в первую очередь о матерях будущих чиновников. Получившим по меньшей мере образование на среднем уровне обоим родителем в интеллигентных семьях следовало с тех пор владеть русским языком. Этническая русификация, которая, конечно же, не была в противоречии с тем, о чем упомянуто выше, но находилась на более дальнем прицеле, осталась дожидаться своей очереди. «Действуя с особой осторожностью», Бобриков «признал пока что возможным» ограничиться увеличением количества уроков русского языка лишь в мужских школах и школах совместного обучения. «Обращение к другим предложениям... отложил, пока нынешнее волнение не уляжется и жизнь войдет в свою обычную колею».

К моменту убийства Бобрикова проблема преподавания русского языка в женских школах все еще не была решена. Практически по всей стране учительские должности школьного ведомства оставались в руках граждан Финляндии. Также открытым остался поднятый генерал-губернатором вопрос об обязательном изучении русского языка в Политехническом училище (ныне Высшая Техническая школа), а также в торговом, промышленном и мореходном училищах. Особенно важным представлялось введение обязательного изучения русского языка в Сортавальской (Сердобольской) учительской семинарии, поскольку потребность в преподавателях государственного языка в восточных районах края считалась особенно ощутимой.

Высшее образование генерал-губернатор тоже не обошел своим вниманием. По его мнению, все «преступное учение», будто Финляндия является отдельным государством, возникло в стенах Императорского Александровского университета (в Хельсинки). И это тоже было отражением прежнего «небрежения» российских чиновников. Проблема представлялась Бобрикову все же весьма деликатной, поскольку высшим административным чиновником университета — канцлером — традиционно являлся член царствующей династии, обычно наследник-цесаревич. Однако после восшествия Николая II на престол обязанности канцлера были возложены на министра статс-секретарь Финляндии до тех пор, пока у императорской четы не появится наследник мужского пола, которого долго не было. Опасаясь, что должность канцлера перейдет в руки русских чиновников-бюрократов и обеспечивая себе возможно большую свободу маневра, консистория университета предложила в 1899 году оживить традицию назначением канцлером университета Великого князя Михаила Александровича — младшего брата императора. (Он был и престолонаследником до августа 1904 года, когда у Николая II родился сын Алексей, ставший наследником престола.)

От внимания Бобрикова отнюдь не ускользнуло, на что была направлена эта идея. Уже начиная с 1898 года он замышлял, чтобы обязанности канцлера были переданы или ему самому или его помощнику Шипову. Таким образом был бы сделан еще один значительный шаг к централизации и «усилению» управления окраиной. Осенью 1899 года, вступив в должность министра статс-секретаря, фон Плеве относился к проблеме канцлера сначала осторожно. Усиление власти Бобрикова открывало не только позитивные горизонты, но с другой стороны новоиспеченный министр статс-секретарь Финляндии не хотел сразу же, в начальном периоде сотрудничества обижать генерал-губернатора Финляндии. Фон Плеве сообщил Бобрикову, что должности генерального секретаря Государственного совета и министра статс-секретаря обеспечивают ему достаточно забот и без обязанностей канцлера. Эту точку зрения он не скрыл и от императора, который, как сообщил Бобрикову фон Плеве, обдумывает в качестве варианта сохранения «статус-кво» передачу должности канцлера министру народного просвещения империи Н.П.Боголепову. В качестве альтернативы могла пойти речь о назначении Шипова распорядительным вице-канцлером с расширенными полномочиями. Не было ничего невозможного и в том, чтобы вообще упразднить должность канцлера. Но к предложению финляндцев назначить канцлером особу императорской фамилии Его Величество отнесся явно отрицательно. Генерал-губернатор не мог не заметить, что его кандидатура на пост канцлера не была в числе вариантов, которые обдумывал Его Величество.

Человеку типа Вячеслава Константиновича фон Плеве добровольно отказаться от соблазнов власти было все же трудно. С другой стороны, начальник канцелярии министра статс-секретаря Армфельт, защищавший интересы Финляндии, боявшийся кандидатур Бобрикова и Боголепова и видевший, что возможности принятия предложения консистории университета ничтожны, сделал все возможное, чтобы склонить своего шефа — фон Плеве принять обязанности канцлера. 8 (21) декабря 1899 года, вернувшись с доклада из Царского Села, фон Плеве сообщил Армфельту в качестве «вероятно, обрадующей его новости», что получил приказ императора оставаться пока временно исполняющим обязанности канцлера. Финляндцам открылась таким образом возможность маневрировать для нейтрализации многих резких попыток генерал-губернатора вмешиваться в дела университета.

Вице-канцлером был в Хельсинки сначала государственный советник Тиодольф Рейн, а после того, как ему пришлось из-за его симпатий к конституционалистам выйти в отставку в начале 1903 года, его преемником стал профессор всеобщей истории Й.Р.Даниельсон. При этом назначении генерал-губернатор также потерпел поражение: император отстранил его кандидата — ректора гимназии Семенова с пути Даниельсона, которого рекомендовал фон Плеве. При необходимости министр статс-секретарь не упускал возможности напомнить ретивому генерал-губернатору, что дела университетские являются прерогативой канцлера университета.

Рвение Бобрикова добиться возможности контролировать университет, «этот очаг сепаратизма», и управлять им, весьма понятно. В университете, который постоянно обвиняли в «преступном учении» об ограниченности власти самодержца, о государственной обособленности Финляндии и т.п., большим влиянием пользовались профессора кафедры государственного права — сначала Мехелин, затем Германсон. Бобриков утверждал, что историки, и в их числе Даниельсон, односторонне освещали завоевание Финляндии Россией и отношения с ней окраины. Всему хорошему, мол, финны обязаны Швеции, а всему дурному — «восточному варвару, России». Какого сорта людьми были Мехелин, Германсон, Даниельсон показывало, по мнению Бобрикова, уже то, что распространение в империи их книг, переведенных на русский язык, было цензурой запрещено. К тому же эти личности нанесли России большой урон и своей пропагандой среди коллег за границей.

Есть основания обратить внимание на то, что в вопросе об изображении финскими историками завоевания Финляндии Россией и отношений империи и окраины Бобриков ставит старофинна Даниельсона в один ряд с «архисепаратистами» Мехелином и Германсоном.

В качестве противоядия генерал-губернатор предлагал открыть в университете на юридическом факультете ординарную кафедру русского государственного права и истории русского права, а на философском факультете (в историко-филологическом отделе) ординарную кафедру истории России и русского государствоведения, на что император изъявил свое согласие 13 (26) августа 1903 года. Обучение и экзамены на этих кафедрах велись бы на русском языке, когда в университет стали бы поступать студенты, окончившие гимназии уже после проведения реформы средней школы. В этой связи Николай II выразил уверенность, что преподавание упомянутых выше предметов будет проникнуто стремлением воспитать в финляндском юношестве «преданность Престолу и добрые чувства к России». Замещение новых должностей следовало провести не позже чем в течение трех лет. К тому времени ситуация успела основательно измениться, и инициатива Бобрикова хотя и осуществилась, но в значительно отличавшемся от первоначального замысла виде.

Пагубное влияние университета не ограничивалось выработкой теоретических основ сепаратизма. Своими политическими публикациями и публичными выступлениями многие преподаватели университета эффективно поддерживали антиправительственные движения. На взгляд Бобрикова, этим особенно грешили профессора Р.А.Вреде, В.Сёдеръельм, Э.Г.Пальмен, Э.Н.Сетяля, Ф.Густафссон, М.Г.Шюбергсон и Д.Рейтер. Однако канцлер фон Плеве, у которого при посещении университета в 1900 году сложилось положительное впечатление как о преподавателях, так и о студентах, не согласился с рекомендовавшимися генерал-губернатором силовыми мерами. Для зарождения согласия важнее было, чтобы указанные профессора, оберегая со своей стороны университет, дали при посредничестве вице-канцлера Рейна обещание соблюдать большую, чем ранее, осторожность в своих публичных выступлениях. Напряжение в ситуации вновь возникло в 1904 году и привело к тому, что после убийства Бобрикова высылке из края подверглись также преподаватели университета.

Вопрос все же был не только в профессорах. Прикрываясь правом «просвещения народа», студенты в разных концах края читали лекции, содержащие «преступное подстрекательство». В них в числе прочего говорили о клубах и народных собраниях во Франции времен революции, об освободительных войнах малых народов против великих держав, об освобождении Нидерландов из-под владычества Испании и т.п. Контроля за такими «подстрекательскими» собраниями почти не было. Хотя позднее по требованию генерал-губернатора о темах лекций заранее докладывалось ему при посредстве вице-канцлера, ситуация не улучшилась. Опыт показывал, что выступающие могли, как хотели, отходить от согласованных тем и делать какие угодно «лирические» отступления. Особенно пагубной была роль студентов университета в некоторых демонстрациях, собирании подписей под петицией протеста и подстрекательстве к уклонению от призыва на воинскую службу.

Ссылаясь на это, Бобриков попытался забрать себе принадлежащие работникам университета права контроля над студентами, и ректор университета Эдвард Ельт обратился к фон Плеве — канцлеру университета. Фон Плеве счел, что в интересах самого университета лучше впредь воздерживаться от выдачи студентам разрешений на выступления. Так и поступили, и в начале 1903 года лекционная деятельность студентов (не считая частных собраний) практически почти полностью прекратилась. Бобриков добился победы, которая, правда, касалась лишь ограничений общественных отношений высшего учебного заведения Финляндии. Благодаря осторожности и гибкости, проявленных членами университетского общества (включая самого канцлера фон Плеве), исследовательскую деятельность, обучение и управление удалось во всем существенном сохранить в традиционных формах. Лоцманские маневры по проведению Императорского Александровского университета сквозь бури и шхеры трудных годов оказались успешными.