Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

УБИЙСТВО БОБРИКОВА

«Мне беспрестанно пишут угрозы, и я к ним немного попривык. Буду твердо охранять вверенный мне пост, и как часовой не сойду с него во что бы то ни стало... Служа здесь Царю и Родине, готов с радостью сложить голову, не сдавая ни на йоту русских интересов». Так писал Бобриков Куропаткину весной 1899 года, предчувствуя уже тогда возможные последствия принятого им курса на столкновение.

Генерал-губернатор клялся не ради красного словца. Будучи глубоко убежден в том, что дело его правое, он всей душой и сердцем, полностью отдался деятельности в крае. «С мыслью о нем пил и ел, ложился и вставал», — говорил он. Родные жаловались, что погруженному в проблемы Финляндии Николаю Ивановичу не хватало времени даже на семейные дела. В его письмах постоянно повторяются упоминания о тянувшихся до позднего вечера рабочих днях в служебном кабинете. «До того устал, что едва пишу... Рябит в глазах от многописания... Здесь забот масса, и нельзя оставить окраины... Подпольная и иностранная литература способна действовать на нервы... Шведоманы идут на все и открыто возмущают народ. Власти бездействуют, а на сторонников порядка прямо плюют... Работе не вижу конца... Отпуск уже в кармане, а воспользоваться им не дозволяют крамольники». В апреле 1904 года, за несколько недель до своей смерти, он писал: «Хотелось бы подышать ульяновским воздухом (Ульяновка — поместье Бобрикова в Новгородской губернии — Т.П.), но опасаюсь оставить край».

Правда, пребывание в Ульяновке не давало все же полного отдыха. Новгородская почта дважды в неделю доставляла и туда пухлые пакеты с документами по делам окраины, требовавшими неотложного внимания.

На письменном столе Бобрикова бумаги не залеживались. По свидетельству Бородкина, манеру руководства генерал-губернатора характеризовали энергичность и целенаправленность. «Все велось и направлялось единой рукой и каждый из подчиненных знал это... Из его головы исходила вся идейная сторона дела; он давал всему тон». По словам самого Бобрикова, служа в армии он убедился в важности точного исполнения отданных приказов, без чего авторитет начальника падает, а в Финляндии о таком не могло быть и речи. Как писал Бобриков фон Плеве в связи с кризисом в апреле 1902 года, если в политике, касающейся Финляндии, решили и впрямь идти путем унизительных уступок, то для проведения такой политики нужен иной человек. Мысль о покупке мира ценой русских интересов была невозможной. Этому препятствовали честь и совесть.

Посреди кризиса Бобриков заявлял, в частности, тому же фон Плеве, что вовсе не держится зубами за генерал-губернаторскую должность. Он, мол, с гораздо большим удовольствием жил бы в Петербурге, чем в Хельсинки, где все время приходится ждать «всевозможных мерзостей». Однако число высших должностей, о которых могла бы пойти речь, было в империи ограничено. Должность министра внутренних дел в 1902 году ему не досталась. В следующем году Николай Иванович проявил интерес к освободившейся должности киевского генерал-губернатора, и хотя император все же назначил туда петербургского градоначальника генерала Клейгельса, решение это вряд ли можно истолковать как проявление недоверия к Бобрикову. Вероятнее всего, дело было не столько в личных заслугах Клейгельса, сколько в том, что царь не хотел перемещать Бобрикова из Хельсинки посреди критического периода в Финляндском вопросе. Финскими сепаратистами это могло быть воспринято ободряюще, а новому генерал-губернатору понадобилось бы немало времени, чтобы вникнуть в проблемы. Бобриков «скорбил сердечно», что ему не удалоось попасть в Киев, где его семья чувствовала бы себя много лучше, чем в Хельсинки, превратившемся в «осиное гнездо». Весной 1904 года, когда Куропаткин отправился главнокомандующим на Дальний Восток, одним из его преемников в должности военного министра на петербургской бирже слухов называли Н.И.Бобрикова. Совершенно независимо от возможности того, что слухи имели под собой основание, Бобриков писал Бородкину после назначения военным министром генерала Сахарова, что удовлетворен таким решением. В создавшейся тогда ситуации пост военного министра вовсе не был заманчивым. Кроме всего, начинал уже сказываться и возраст. К началу русско-японской войны Бобрикову было уже 65 лет и он успел перенести несколько сердечных приступов.

По мнению Бобрикова, дальневосточный конфликт отразился в Финляндии быстрым распространением заметных прояпонских настроений. Разумеется, это был результат «подстрекательств шведоманов». Они испытывали злорадство по поводу поражений русских войск. Французский консул в Хельсинки Прадер-Нике также рапортовал, что финны открыто радуются успехам японского оружия. К тому же в Великом Княжестве надеялись, что к войне подключится и Англия. «Они ждут военной катастрофы, которая привела бы в России к революции и спасла Финляндию».

По инициативе Бобрикова уже весной 1904 года были начаты ремонтные работы в Свеаборгской и Выборгской крепостях и усилена охрана побережья. Так же поступили и с важными для перевозки войск железнодорожными мостами. Была ужесточена уже испытанным образом цензура и составлен план действий на случай возникновения в крае волнений. Охрану дворца генерал-губернатора усилили, а прислуге выдали особые пропуска, без которых в дом было не попасть.

В то же время Бобриков с удовольствием отмечал многочисленные выражения лояльности, в том числе и со стороны сената, которые свидетельствовали, что «агитация шведоманнов» охватила далеко не все население Финляндии. Поэтому следовало извлечь из ситуации всю возможную для Святой Руси пользу, между прочим и в виде сборов пожертвований, организуемых Красным Крестом. Сотрудничество с сенатом шло хорошо, хотя, как известно, доверия сенату по существу не было.

Посетивший в начале июня 1904 года Финляндию представитель «Нового Времени» Юрий Беляев нашел атмосферу окраины удушающей. Там как бы шла война, но без оружия. Беляев дважды встречался и с генерал-губернатором, который своей быстрой сменой настроений произвел на Беляева впечатление нервничающего человека. Бобриков сказал, что на улицах Хельсинки все спокойно. «Поймите меня правильно: на улицах. Что там в домах Хельсинки, гарантировать не могу». Слова генерал-губернатора оказались пророческими, это выяснилось несколько дней спустя. Гарантировать спокойствие и безопасность действительно было невозможно даже в центре управления краем, во дворце сената.

По мере того, как нажим Бобрикова становился сильнее, пассивное сопротивление стало выказывать признаки ослабления. Если в 1902 году на призыв не явилось 58% призывников, то в следующем году их было 38%, а весной 1904 только 22%. Сильный удар деятельности Кагаали был нанесен высылками из края. Пассивное сопротивление становилось все менее эффективными и тогда начали искать новые способы действий. В связи с состоявшимся осенью 1903 года собранием высланных и эмигрантов, получившим название «Стокгольмская сессия сейма», некоторые представители более молодого поколения выразили неудовлетворение способами действия большинства, основывавшимися на строгом соблюдении законов. Этого уже не было достаточно, следовало начать добиваться изменения настроений, готовить народ также и к более активному сопротивлению.

Эта мысль была развита в статье магистра Арвида Мерне «Пассивное сопротивление и право на необходимую самозащиту», опубликованной подпольным шведоязычным еженедельником «Векканс Нюхетер» («Новости недели»). Пассивное сопротивление следовало, конечно, продолжать, но его надо дополнить более активными действиями. Противник все беззастенчивее обращается к мерам насилия, и только лишь пассивное сопротивление ведет к одному за другим поражениям, что парализует боевой дух народа. Поэтому пора переходить к более крутым приемам, которые действительно будут видимы, слышимы и ощутимы; следует вызвать у противника также страх.

Зимой 1903-1904 годов группы активистов, возникшие в студенческих и рабочих кругах, встали на путь «пропаганды делом» по примеру российских эсеров. В назидание другим следовало убить кого-нибудь из «коллаборационистов», которые, с точки зрения активистов, были «моральными предателями родины». Однако в первую очередь внимание сосредоточилось на устранении символа политики угнетения и ее «примус мотора» — генерал-губернатора Бобрикова. Но поначалу намерения совершить покушения как на Бобрикова, так и на «коллаборационистов» оставались лишь намерениями, ибо террористы были неопытны, а полиция весьма бдительной.

Заговорщиков опередил сын сенатора Вальдемара Шаумана, 29-летний помощник начальника бухгалтерии Главного управления учебных заведений Эуген Шауман, детали биографии которого подробно освещены в финской литературе. Хотя Эуген Шауман и общался иногда с активистами, он задумал и осуществил покушение один. Активисты считали, что не требуется жертвовать своей жизнью в борьбе против «насильников», ведь дело было лишь в приведении в исполнение «приговора, вынесенного народом». А Шауман был готов ради искупления пожертвовать своей жизнью, даже не пытаясь воспользоваться возможностью спастись.

Совершение задуманного облегчило, помимо заранее принятого решения отказаться от побега с места покушения, и то, что до 1903 года Шауман был внештатным копиистом Финансовой экспедиции сената и потому, не привлекая к себе особого внимания, мог легко передвигаться в здании сената. Разрабатывавший в первые месяцы 1904 года план покушения Шауман был известен как хороший спортсмен и особенно как отличный стрелок. Почти ежедневно упражняясь на стрельбище в Оулункюле, он сказал восхищавшимся его меткостью приятелям: «Эта рука не дрогнет». Эдит Вегелиус — коллега Шаумана по службе позже рассказала, что он приглашал ее отобедать с ним в среду 15 июня, но ей этот день не подходил, и она сказала, что лучше было бы пообедать вместе в четверг. «Не выйдет, — ответил ей кавалер, — потому что в четверг я буду уже мертв». Девушка приняла это за шутку.

Шауман знал, что по четвергам с 11 часов Бобриков председательствует на заседаниях Хозяйственного департамента сената. 16 июня 1904 года покушающемуся предоставлялась последняя в этом полугодии возможность, ибо уже на следующий день генерал-губернатор должен был отправиться в Петербург, а оттуда дальше в Ульяновку, проводить летний отпуск.

По словам очевидцев, утром 16 июня Шауман вышел из дома «бодрый и в хорошем настроении» и за несколько минут до 11 часов вошел в здание сената через дверь на углу Николаевской и Правительственной улиц. Поднявшись на третий этаж, он наблюдал из окна, как Бобриков со свитой пересекал пешком площадь. Вместе с генерал-губернатором шли обе его дочери, генеральша Андреева и полковница Хольмсен, губернатор Кайгородов, чиновник генерал-губернаторской канцелярии Львовский и адъютант ротмистр Тимирязев. У главного входа в сенат — со стороны площади — Бобриков освободился от сопровождающих, посоветовав Кайгородову вернуться к исполнению служебных обязанностей, а Львовскому и Тимирязеву — позаботиться о дамах. С портфелем и тростью, облаченный в генеральскую форму и летнюю накидку, Бобриков стал медленно подниматься по лестнице.

В это время Шауман покинул свой наблюдательный пункт и «быстрыми спортивными шагами» направился к лестнице, ведущей вниз. «Ты куда?» — спросил его попавшийся навстречу знакомый чиновник сената. И услышал в ответ лишь: «Мне некогда!» Когда Бобриков, поднявшись на лестничную площадку второго этажа, повернул оттуда к залу заседаний Хозяйственного департамента, он встретился с Эугеном Шауманом, который, ни слова не говоря, направил на Бобрикова браунинг и произвел с близкого расстояния три выстрела. Затем, сделав несколько шагов, Шауман прошел мимо генерал-губернатора, остановился и произвел два выстрела подряд себе в область сердца. Смерть наступила мгновенно.

В кармане покойника было обнаружено адресованное императору письмо, в котором Шауман обосновывал свой поступок. Вводя государя в заблуждение, Бобриков ввергнул край в состояние смуты и полного беззакония. Поскольку в ближайшее время на отзыв Бобрикова из Финляндии, похоже, не было надежды, осталось лишь одно средство обезопасить от него родину, прибегнув к необходимой самозащите. «Средство насильственное, но единственное».

«Ваше Величество. Приношу в жертву свою жизнь тут же и собственноручно, в стремлении убедить Ваше Величество в том, что в Великом Княжестве царит великая несправедливость, как и в Польше, Прибалтийских провинциях, как во всем Российском государстве... Перед лицом смерти заклинаю Вас именем Бога, что тут нет никакого заговора. Я один принял решение и сам исполняю его. Зная доброе сердце и благородные помыслы Вашего Величества, умоляю Ваше Величество лишь выяснить истинное положение дел в государстве, включая Финляндию, Польшу и Прибалтийские провинции...»

После выстрелов Шаумана Бобриков не упал, а пошатываясь и зажав шею рукой, продолжил путь к залу заседаний. Сенатский вахтер поспешил поддержать генерал-губернатора и предложить ему помощь, но услыхал в ответ: «Ничего». Войдя в зал, Бобриков сел на стул, и всполошившиеся сенаторы собрались вокруг него. «Ваше Превосходительство ранены!» «Нет, я не ранен». «Но у Вас из шеи течет кровь». «В таком случае я ранен». Генерал-губернатора препроводили в соседнюю комнату на стоявший там диван и помогли освободиться от пыльника и мундира. Через несколько минут на месте были госпожа Бобрикова с обеими приемными дочерьми, вызванный из Медицинского управления доктор Т. Лефстрем, а также семейный врач Бобриковых Люба. При первоначальном осмотре было установлено, что из выпущенных Шауманом пуль одна попала в орден Св. Владимира I степени, а другая — в форменную металлическую пуговицу. Первая пуля не причинила ни малейшего вреда, отскочила от ордена и была найдена позднее за подкладкой бобриковского мундира, другая, срикошетив от пуговицы вверх, лишь оцарапала до крови шею. Третью никелированную пулю Шауман метил в живот. Пробив бронзовую пряжку генеральского пояса, она проникла внутрь, разлетевшись на осколки.

По просьбе генерал-губернатора, находившегося в полном сознании, его отнесли на носилках домой, куда успел прибыть и вызванный госпожой Бобриковой профессор X. фон Бонсдорф, который вместе с доктором Люба признал операцию неизбежной. Мужественно терпевший страдания, Бобриков исповедался и причастился, затем (вопреки пожеланию доктора Люба, рекомендовавшего русский военный госпиталь) раненый по его желанию был отвезен в финскую Хирургическую больницу.

Операцию производил исполнявший обязанности главного врача доктор Р.В.Фальтин, а профессор X. фон Бонсдорф и Али Крогиус ему ассистировали. Присутствовать при операции, длившейся почти час (с 13.45 до 14.40), был приглашен и доктор Люба, который позже — очевидно, из-за обвинений, выдвинутых русскими консервативными газетами, — засвидетельствовал, что Фальтин и его ассистенты действовали безукоризненно. Уже к началу операции Бобриков сильно изнемог, лежал бледный, закрыв глаза. Лоб его покрывал холодный пот. Внешние края рваной раны были почерневшими. Желудок сильно пострадал, были разорваны и кишки. Более метра тонкой кишки пришлось удалить. Позднее Фальтин писал в объяснительной записке: «Как только брюшина была вскрыта, случай предстал безнадежным. У человека шестидесятипятилетнего, перенесшего инфаркты, вряд ли имелась возможность выжить при столь сильном повреждении. Летального исхода невозможно было избежать, хотя все возможности врачебного искусства были использованы».

После операции вконец измотанный Бобриков сразу же уснул. Зато за пределами операционной до покоя было далеко. Работавшая тогда в Хирургической клинике Матильда Вегелиус делилась впечатлениями со своей сестрой в письме, написанном в тот же вечер: «...Жандармы и полицейские стояли у всех дверей и лестниц, проверяя всех входивших и выходивших. Коридоры кишмя кишели великолепными военными и шикарными женщинами. Там звенели шпоры, там плакали в кружевные платочки... Семья была в отчаянии. Супруга не могла понять, как такому замечательному человеку, который хотел народу лишь добра, могли отплатить так жестоко. «Он всегда прощал всех, кто приходил к нему с раскаянием». Дочери плакали и твердили по-немецки: «Варум? Варум? (Почему? Почему?)»... Полковница Хольмсен все же прибавила тоже по-немецки: «Но я знаю, что папу в Финляндии не любят»».

Около 8 часов вечера при ослаблении деятельности сердца больного были замечены вызывающие тревогу симптомы. К полуночи ситуация была окончательно признана безнадежной. Вскоре после часа ночи 17 июня 1904 года Бобриков, не приходя в сознание, скончался. Светлой летней ночью покойник в сопровождении высшего военного начальства окраины был доставлен в генерал-губернаторский дворец, на крыше которого флаг был приспущен.

Автор жизнеописания Эугена Шаумана историк-конституционалист Бернхард Эстландер писал: «Начиная с этого момента, наш путь пошел на подъем, к освобождению. Это инстинктивно ощутили в ночь с 16 на 17 июня в Хельсинки, в той шумной жизни, которая, странно притихнув, в то же время свободно вздымавшимся из глубины души народной мощным лейтмотивом заполнила этой ночью улицы и кафе столицы. Вместе с известием о случившемся это движение молниеносно распространилось во всей стране. Силы, долго сдерживавшиеся в глубине нации, вышли наружу...».

Хотя старофинны, правящая партия, и ощущали тоже в основном облегчение, с их точки зрения, ситуация была вовсе не такой уж однозначной. Покушение являлось прямым вызовом царскому правительству и могло привести к серьезнейшим для дальнейшей судьбы всей нации последствиям. Учитывая это, в направленном сенатом императору выражении соболезнования и лояльности подчеркивался личный характер покушения, совершенного Шауманом, за которое народ не мог нести ответственности. Наиболее опасным считали сразу же после покушения такой вариант, что раненный Бобриков выздоровеет. В своих воспоминаниях Ю.К.Паасикиви рассказывает, что ему сообщил о покушении по телефону чиновник государственного казначейства Ионатан Вартиовара. «Я: Бобриков умер? Вартиовара: Нет, он ранен. Я: Уж если Шауман взялся за дело, ему следовало довести его до конца. Вартиовара: Разумеется, он так и хотел». Паасикиви, который в принципе не одобрял политические убийства, заканчивает цитировавшуюся выше главу воспоминаний констатацией: «Нет сомнений, что Бобриков принадлежал к самым худшим представителям власти».

Какова же была реакция правящих кругов России на произошедшее в Хельсинки? Утром того дня, когда произошло покушение на Бобрикова, император отправился в Гатчину принимать юбилейный парад лейб-гвардейских кирасиров. Получив во время церемонии телеграмму, посланную губернатором Кайгородовым, император написал на полях листка: «Возмутительное преступление. Дай Бог Николаю Ивановичу здоровья и сил поправиться». Вернувшись вечером в Царское Село, император записал в дневнике: «Получил скверную весть о том, что в Бобрикова стреляли в здании Сената, и что он тяжело ранен... Обедали на балконе в первый раз».

На следующее утро пришло последнее траурное сообщение. «Утром с прискорбием узнал, что Бобриков тихо скончался в час ночи. Огромная, трудно заменимая потеря. Погода была жаркая. После доклада принял... 86 офицеров Николаевской академии Генерального штаба и курса восточных языков. После завтрака приняли (вместе с императрицей — Т.П.) нового испанского посла... Дядя Владимир пил у нас чай. Много читал. Ездил на велосипеде и убил 2-х ворон... Обедали на балконе, к вечеру стало прохладнее».

Посреди таких многообразных занятий, император все же нашел время послать 4 (17) июня телеграмму соболезнования вдове: «...Имя Николая Ивановича Бобрикова будет всегда памятно истинно русским людям».

Фон Плеве получил сообщение о покушении как раз во время беседы с послом Австро-Венгрии Эренталем. Министр статс-секретарь не верил, что случившееся может привести к каким-либо радикальным изменениям в политике. Наоборот, он полагал, что преступление еще больше сблизит умеренные финские элементы с правительством.

Совершенно иную линию занимал Витте, который не скрыл от посла Великобритании Хардинга, что испытывает облегчение, ибо смерть Бобрикова «может сделать возможным примирение и успокоение».

Разумеется, в Хельсинки примирение отнюдь не было первой мыслью русской власти. Наоборот, кто мог гарантировать, что устранение генерал-губернатора не было (несмотря на утверждение, содержавшееся в письме Шаумана) лишь прологом к широкомасштабному повстанческому движению, которое не замедлит начаться? Помощник генерал-губернатора тайный советник Дейтрих успел, к несчастью, отправиться проводить летний отпуск в Полтавскую губернию. В этой ситуации бразды правления взял в свои руки помощник командующего военным округом генерал от инфантерии Н.М.Турбин, которого император назначил, по представлению фон Плеве, 4 (17) июня временно исполняющим обязанности генерал-губернатора. Приняв должность, Турбин подчеркнул, что следствие по делу об убийстве Бобрикова ни в коем случае нельзя доверять финским чиновникам, а следует передать его Министерству юстиции России. Фон Плеве был того же мнения, и император 7 (20) июня 1904 года назначил вести расследование государственного советника Коробчич-Чернявского, следователя по особо важным делам Петербургского окружного суда. Общий надзор за ходом следствия был поручен Министерству юстиции.

Вопреки ожиданиям, в Хельсинки все же внешне сохранялось спокойствие. Траурную процессию, сопровождавшую тело Бобрикова из генерал-губернаторского дворца на отпевание в Успенский собор и затем оттуда на железнодорожный вокзал, никто особо не тревожил. Осуждение устроителей процессии вызвали все же радостные улыбки на лицах офицеров финского лейб-гвардейского батальона, назначенных нести на подушечках ордена м медали покойного, а также веселые приветствия знакомым участникам траурной процессии, выкрикивавшиеся из уличной публики.

Похороны состоялись на следующий день в присутствии Николая II и Великих князей в Сергиевой пустыни, около Петербурга. Произнося надгробную речь, митрополит Петербургский Антоний подчеркнул многосторонние заслуги покойного и выразил надежду, что Господь позволит царю найти взамен ушедшему человека, который понесет в окраине знамя России столь же высоко, как Николай Иванович.

Дипломатический корпус обратил внимание на то, что среди пославших телеграммы соболезнования и среди присутствовавших на похоронах членов царской фамилии не было жившей совсем близко, в Гатчине, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, «которая обычно не упускала случая показаться на людях». Лишь гораздо позже, очевидно, под давлением Николая II она послала вдове покойного телеграмму, в которой выразила сочувствие супруге и родным жертвы в постигшем их несчастье. Датский наследный принц Фредерик особо просил сестру (Дагмар — Марию Федоровну) позаботиться, чтоб горечь, которую наверняка испытывает «дорогой Ники», не привела к тому, что весь финский народ пострадает из-за насилия, совершенного индивидуально одним человеком. Фредерик писал сестре: «Последуй он (Николай — Т.П.) в свое время Твоим советам, он спас бы жизнь человеку, павшему теперь от руки убийцы».

В общем и целом, реакция в России была гораздо слабее, чем ожидалось. Война с Японией, принимавшая все худший для России оборот, и мощно нараставшее революционное движение отвлекали на себя основное внимание. Внутриполитическая ситуация и так становилась все более трудной, и не было причин еще ухудшать ее, ужесточая меры в Финляндии. Да и кроме всего прочего, персона Бобрикова не пользовалась в Петербурге особой популярностью, если не считать немногих крайних консерваторов. Существовало мнение, что своей резкой, раздражающей и негибкой политикой он испортил возможности сближения России и Финляндии на много лет вперед. По представлениям дипломатического корпуса о настроениях, в частности, при дворе и в Петербургском обществе, царило мнение, что оставление Бобрикова в должности было ошибкой и скорее приходилось удивляться тому, что покушение произошло лишь теперь. Либералы, не говоря уже о левых, осуждали политику Бобрикова в целом, и многие консерваторы считали его способ действия неудачным.

А в это время в Хельсинки начал свою работу Коробчич-Чернявский с помощниками. Их первоочередной целью было раскрытие заговора.

Подозрения фон Плеве, о которых он упомянул, в частности, корреспонденту парижской газеты «Ле Матэн», основывались главным образом на том, что стокгольмская «Афтонбладет» («Вечерняя газета») уже 17 июня, т.е. на следующий день после покушения опубликовала статью о Эугене Шаумане, поместив и его фотографию. Это, по мнению министра статс-секретаря, доказывало, что убийство организовала террористическая группа, действующая с территории Швеции. Вскользь высказанное фон Плеве подозрение послужило причиной дипломатического скандала, поскольку правительство Швеции через своего министра иностранных дел Лагерхейма и посла в Петербурге Гильденстолпе предприняло официальный демарш. До сведения фон Плеве было доведено, что Его Величество король Оскар II огорчительно удивлен позицией министра статс-секретаря. Никаких действующих с территории Швеции заговорщицких групп нет, а сведения о Шаумане и фотографию недремлющий редактор «Афтонбладет» раздобыл благодаря своей проворности. Но, разумеется, не было упомянуто, что получил он их у родственников Шаумана, проживающих в Стокгольме. Чтобы заглушить скандал, фон Плеве пришлось дезавуировать интервью, сообщив шведам через российского министра иностранных дел Ламздорфа, что его слова были «неверно переданы». Петербург дал ясно понять, что не хотел настаивать на обвинениях, не желая, чтобы это послужило поводом к ссоре со Стокгольмом.

Назначаемому новым генерал-губернатором Финляндии князю И.М.Оболенскому, подавившему крестьянские волнения на Украине, Николай II сказал, что по полученным им сведениям, заговор в Финляндии ограничивался лишь несколькими из немногочисленных личных врагов Бобрикова. Из-за них вся несчастная эта страна страдать не должна. Последовательно придерживаясь принципиальной линии российской политики в Финляндии, генерал-губернатор одновременно должен стремиться успокаивать местные настроения. Оболенский был того же мнения. Осторожное изменение политики России на практическом уровне началось.

15 (28) июля 1904 года, всего через несколько недель после кончины Бобрикова, фон Плеве был убит покушавшимся на него эсером Сазоновым. Российский министр иностранных дел граф Ламздорф менее чем через 24 часа после взрыва бомбы Сазонова, беседуя с послом Австро-Венгрии Эренталем, сказал, что воспринял смерть несимпатичного коллеги почти с чувством облегчения, что фон Плеве, в числе прочего, был частично виноват в грубом обращении с финляндцами. Как считал Ламздорф, финны всегда были верноподданными и нельзя было обвинять их в том, что они были верны не царю, а Великому Князю Финляндскому. Ламздорф не одобрял подхалимства фон Плеве к молодому императору, с которым следовало говорить открыто и правдиво.

Исполняя данное ему поручение, государственный советник Коробчич-Чернявский с помощниками из месяца в месяц усердно трудился, выясняя проблемы, связанные с убийством Бобрикова. Однако кроме уже покоящегося в могиле Шаумана, иных виновников найти не удавалось. Раздосадованное безрезультатностью следствия, Министерство юстиции в сентябре 1905 года приказало, наконец, с разрешения императора, расследование прекратить. Дело об убийстве Николая Ивановича Бобрикова было закрыто.

Летом 1904 года две центральные фигуры, влиявшие на политику России в Финляндии, были внезапно устранены со сцены. В то же время разразился серьезнейший кризис, сотрясавший основы системы самодержавия. Русско-японская война и революционные события 1905-1907 годов принесли Финляндии временное облегчение.