Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

РЕШЕНИЕ ВОЕННОГО ВОПРОСА

После того, как внеочередная сессия сейма завершила свою работу, сенат получил от императора задание представить отзыв о решении сессии к 1 (13) ноября 1899 года. Как и следовало ожидать, сенат проявил солидарность, выразив поддержку органу народного представительства. Если Его Величество не сможет это одобрить, следует дать на рассмотрение сейма новое представление. Николай II все же держался линии Февральского манифеста. После доклада, сделанного фон Плеве 12 (24) ноября 1899 года, он решил передать полученные от сейма и сената бумаги Военному министерству для рассмотрения в порядке, предусмотренном для общегосударственного законодательства.

Перед тем, как передать вопрос о воинской повинности в Финляндии на рассмотрение в Государственный совет, военный министр Куропаткин решил заручиться еще отзывами некоторых важных чиновников империи, представлявших различные министерства и ведомства. Министерства юстиции, транспорта, народного образования и сельского хозяйства, ведомство государственного контролера и Святейший синод или сочли, что представление, составленное Военным министерством, можно одобрить как есть, или предлагали лишь немногочисленные формальные уточнения. А Министерство морского флота все же обратило внимание на намерение размещать финнов-призывников в российских сухопутных войсках. Почему забыли о флоте? Проект Устава следовало пересмотреть с тем, чтобы молодых финляндцев, являющихся прекрасным материалом для вооруженных сил, стало возможным призывать и на императорский флот.

Министр внутренних дел Д.С.Сипягин в своем отзыве подчеркнул, что Финляндия должна участвовать в защите державы точно так же, как и другие губернии России. Он был готов пойти еще дальше Военного министерства и полностью отказаться от особого Устава воинской повинности для Финляндии. Тамошнюю армию, считал Сипягин, следовало распустить и при этом распространить на Финляндию общий для всей России закон о воинской повинности. Такое решение было бы особенно желательным для достижения большего единообразия в исполнении воинской повинности на всей территории Российской империи. Как будет показано ниже, это уже имелось в виду на дальнем прицеле и в программе Куропаткина. Даже при отсутствии прямых подтверждений, можно считать весьма вероятным, что мнение Министерства внутренних дел было результатом взаимопонимания с Военным министерством.

Совершенно особую позицию заняло Министерство финансов. По мнению С.Ю.Витте, стремление к единообразию само по себе следовало поддержать. Но достичь его следовало в результате медленного процесса исторического развития, в ходе которого финляндцы должны сами осознать выгоду для себя от сближения. Исходя из этого, Витте предлагал ту же самую линию, которую рекомендовал еще в середине 1890-х годов председатель Комитета министров Н.Х.Бунге в качестве общей политики в отношении национальных меньшинств России. По мнению Витте, нельзя было достичь цели крутыми мерами, которыми увлекался военный министр. Принуждая призывников-финнов служить в российских войсках, за пределом действия финляндских законов, в окружении непривычных для них языка, культуры и обычаев, правительство усилило бы, вопреки намерениям, национальную вражду и тем самым безусловно затруднялось бы желательное сближение.

В своих войсках финляндцы привыкли к заметно иному, чем в российской армии, обращению, расквартированию, снабжению продовольствием и т.д. Опасения попасть в российскую армию наверняка увеличат еще больше и без того значительную эмиграцию в Америку. В случае, если о сохранении статус кво не может быть речи, уравнение военных тягот следовало бы произвести за счет финансовых взносов из казны Великого Княжества или, в крайнем случае, направления финляндских призывников в финляндские же воинские части в Петербурге и сопредельных губерниях.

Россия уже и так имеет достаточно внутриполитических проблем, чтобы еще во что бы то ни стало создавать дополнительные в связи с Финляндией, считал Витте, придерживавшийся прежней линии. Убийство короля Италии весной 1900 года Витте использовал в качестве предостерегающего примера, намекая в своем письме к Сипягину на финнов. «Финляндский вопрос меня беспокоит, — писал он. — Как бы там не вышло что-либо дурного». Вообще-то они, конечно, народ особенно лояльный и законопослушный, «но везде есть сумасшедшие».

Уравнение воинской тяготы путем финансовой компенсации, вносимой Великим Княжеством, было бы для министра финансов, обеспокоенного недостатком капиталов в казне, само собой разумеется, желательным вариантом решения вопроса. Одновременно представлялась возможность вставить палки в колеса фон Плеве, худшего противника Витте во внутриполитических делах. Следует, однако, заметить, что в данном деле Витте выступал не только против фон Плеве, но и против военного министра Куропаткина. Когда Витте и Куропаткин несколько лет спустя (в 1903 году) стали выяснять отношения, Куропаткин заявил открыто, что начало разрыва между ними было положено вмешательством Витте в финляндские дела. Позднее появилось и много иных причин споров. Хотя в результате позднего выяснения отношений полного взаимопонимания достигнуто не было, обе стороны считали «проветривание» стоящим. Куропаткин доверил дневнику такое признание: «несмотря на все, испытываю к этой огромной фигуре (Витте) не вполне понятную и мне самому нежность... Он сильнее нас всех».

Куропаткин, разумеется, считал своим долгом ответить на высказанные Витте и другими замечания и возражения против проекта закона о воинской повинности. Прячась за спину императора, военный министр напомнил, что о самом по себе верном и желательном направлении финляндских призывников на флот России не было сказано в тех одобренных государем общих направлениях, соблюдая которые Главный штаб составлял представление законопроекта о воинской повинности. А дополнение это настолько значительно, что потребовало бы полностью нового рассмотрения соответственно порядку введения законов, провозглашенного Февральским манифестом. Так что к этому можно было бы вернуться позднее в качестве особого вопроса. Зато точка зрения министра финансов Витте была, по мнению Куропаткина, существенно ошибочной. Сохранение статус кво означало бы, что привилегии финляндцев остаются в силе, а этого империя, учитывая интересы всего остального населения, терпеть не может. Столь же мало можно говорить и о замене службы финляндцев в российской армии финансовой компенсацией. Именно такой «выкуп» и запрещен законом о воинской повинности в империи. Правда, денежные компенсации собирались с полудиких, только что подчиненных России племен Кавказа и Туркменистана, но подобный принцип не может быть применен в отношении Финляндии, принадлежащей России уже почти сто лет и обладающей высоким уровнем культуры. Упомянутый министром финансов третий вариант: учреждение особых финляндских воинских частей, дислоцированных в России, военный министр считал неосуществимым по политическим причинам. Российская армия должна быть единой, и разделение ее по «племенам» не должно даже приходить в голову.

1(13) февраля 1900 года император дал военному министру зеленый свет, согласившись окончательно передать Государственному совету на рассмотрение закон о воинской повинности Финляндии. Куропаткин при этом заметил российскому монарху — и это весьма примечательно, — что дело просто в проведении военной реформы и иные проблемы Великого Княжества затрагивать не предусмотрено. Наоборот, имеются основания оставить внутреннее управление Финляндией прежним. Позиция Куропаткина сама по себе свидетельствует, во-первых, о типичной «ограниченной» профессиональной точке зрения. Важнейшим было начатое Главным штабом и близко касавшееся положения и авторитета самого Куропаткина проведение и завершение военной реформы. Гражданские дела не входили в сферу его ответственности. Во-вторых, вызванные политикой Бобрикова сопротивление и критика как в Финляндии, так и в России, оказались сильнее, чем ожидалось. Несмотря на шовинизм принципиальной позиции военного министра, он относился к «выходкам» генерал-губернатора все критичнее. Как мы увидим в дальнейшем, Куропаткин сообщил о своем отношении и самому Бобрикову.

Император уклонился от выражения своего мнения на замечание Куропаткина о гражданском управлении Финляндии. Зато Его Величество констатировал, что присоединяется к мнению министра внутренних дел Сипягина о распространении российского закона о воинской повинности также и на Финляндию. Спустя несколько месяцев, в августе 1900 года Николай II особо напомнил Куропаткину, что финские воинские части надо распустить. Военный министр был того же мнения.

Генерал-губернатор Бобриков еще в ноябре 1899 года писал Бородкину, что, «следя за движением местной жизни», он пришел к заключению о «вреде особого существования финских войск». По призывам «какого-нибудь Мехелина» они могли при случае «стать нашими явными врагами». Куропаткину Бобриков сообщал, что финские войска «по духу, конечно, не наши» и поэтому следует стремиться или упразднить их совсем, или, по меньшей мере, ослабить их особое положение. Свое видение Бобриков не скрывал и от фон Плеве. Брожение в окраине продолжалось. Поэтому «лучше это войско (финское — Т.П.) вовсе распустить и воинскую личную повинность заменить денежной, пока край будет оставаться в современном положении. Войска эти, конечно, влияют на политику и поддерживают преступные финляндские затеи». Итак, Бобриков тоже был готов принять денежную компенсацию, которой, однако, не принял Куропаткин. Хотя фон Плеве на этой стадии не выказал своего отношения, есть основания отметить, что из руководящих персон, от которых зависело принятие решений, Николай II, Куропаткин, Сипягин и Бобриков были не позднее 1900 года готовы поставить целью (независимо от имеющегося уже содержания нового закона о воинской повинности) полное упразднение собственных войск Финляндии. Пока что открытыми оставались вопрос о возможности замены личной воинской повинности денежной компенсацией и график проведения реформы.

Закон о воинской повинности в Финляндии не успели включить в повестку дня весенней 1900 года сессии Государственного совета, и дело передвинулось на осень 1900 — весну 1901 года. Поддерживаемый вдовствующей императрицей Марией Федоровной, воинственный Витте готовился теперь основательнее прежнего к новому испытанию. Поскольку в этой связи «варианты политической ориентации» царизма проступили особенно заметно, есть основания достаточно подробно рассмотреть меморандум Витте, направленный им 14 (27) января 1901 года Государственному совету.

Как и Александр III, перед которым Витте преклонялся, он исходил из того, что общегосударственные интересы, естественно, стоят выше местных интересов Финляндии, что законодательство Финляндии, конечно же, не определяло пределов государственной власти в России, а наоборот: законодательство суверена — России определяло полномочия финляндских учреждений. Однако же для Витте вопрос был в первую очередь не юридическим, а практически-политическим. Почти в течение ста лет Финляндия постепенно отдалялась от остальной державы. Сближения невозможно добиться внезапными силовыми мерами. Наоборот, требовались, как Витте подчеркивал уже и ранее, время и целенаправленная, напряженная работа. В каждом отдельном случае следовало взвесить, действительно ли интересы России требуют всестороннего игнорирования интересов Финляндии. По мнению Витте, в связи с возникшим теперь военным вопросом интересы России этого не требовали. Министр финансов считал представление военного министра односторонним, а ссылку на вроде бы уже имеющееся согласие, выраженное еще Александром III, необоснованной, ибо одобрительные пометки покойного государя в документах относились главным образом к организации рассмотрения военного вопроса, и не касались деталей его содержания. К тому же, если дело уже однажды решено на высочайшем уровне, зачем тогда еще затруднять Государственный совет? Обвинения финляндцев в изменнических намерениях Витте считал недоказанными, военный министр нарисовал «мрачную картину» не только периода издания закона о воинской повинности 1878 года, но и вообще российской политики в Финляндии. Военным министром «вся система управления, применявшаяся к Финляндии в течение трех царствований, бесповоротно осуждается», утверждал Витте.

В противовес следовало бы, по мнению Витте, принять во внимание обстоятельства, изложенные внеочередной, 1899 года сессией сейма, хотя и они тоже, конечно, были односторонними. Все же вопрос о воинской повинности имеет столь важное хозяйственное и политическое значение для империи и ее отношений с Финляндией, что дело следует рассмотреть с одной и с другой стороны без эмоциональной предвзятости, с точки зрения разума и пользы. Так в свое время поступал «теперь часто осуждаемый Александр I... Присоединение Финляндии, бедной по самой природе своей и совершенно разоренной тогда продолжительными войнами, имело для России не столько экономическое или финансовое значение, сколько значение стратегическое, и в то время важно было не обрусение ее, а исключительно та военная позиция, которую она собой представляет». Опыт войны с Наполеоном показал мудрость тогдашней политики. Когда России пришлось напрячь все силы для отражения агрессора, она могла быть совершенно спокойной относительно северо-западного направления. Финляндцы, с которыми обращались соответствующим основным интересам империи образом, проявили во всех отношениях лояльность, что в значительной мере высвободило силы России на других направлениях. То же самое повторилось и во время всех других международных кризисов в 1800-х годах, когда финляндцы оставались безупречно верны монархии. Значимость этого столетнего опыта была, по мнению Витте, совершенно иной, чем значимость цитировавшихся Куропаткиным и Бородкиным заявлений отдельных сепаратистов. То, что финляндцы стремятся развивать свою автономию и национальную культуру, совершенно не означало желания отколоться от России. Из-за малости природных ресурсов Финляндии вынужденно не имела достойной упоминания поддержки идея о провозглашении независимого государства или возвращения к объединению со Швецией. До сих пор, предупреждал Витте Куропаткина, в Финляндии считали, что подобные планы противоречат интересам страны. Согласно словам Александра II, следовало понимать, что финляндский патриот мог одновременно быть и «лояльным гражданином Российской империи, и хорошим финляндцем».

Как экономист, Витте не слишком-то мог согласиться с утверждениями Куропаткина, что «Финляндия живет за счет России». Великое Княжество в пределах своего бюджета само отвечало за свое духовное и экономическое развитие. Без поддержки государственной казны России финляндцы построили сеть железных и шоссейных дорог, создали промышленность, обзавелись торговым флотом и подняли народное образование, между прочим, на рекордный по сравнению с Россией уровень. В случае неурожая в Финляндии правительству России не требовалось — как в иных местах империи — почти по году кормить голодающее население, финляндцы справлялись с этим сами. Расходы России, вызываемые Финляндией, составляли в год около трех миллионов рублей, и большую часть этой суммы составляли расходы на дислоцируемые в Финляндии русские войска. Эти войска дислоцируются главным образом вдоль побережья для обороны империи и ее столицы от нападения внешнего врага, а никоим образом не для того, чтобы поддерживать порядок внутри Финляндии. Таким образом, эти военные расходы обслуживают в основном интересы самой России. Для сравнения Витте напомнил, что подавление Польских восстаний обошлось России, не говоря уже о человеческих жертвах, в 1831 году в 185 миллионов рублей и в 1863 — году в 150 миллионов. По сравнению с расходами в Финляндии, расходы во много раз более высокие вызвали «умиротворения» Кавказа и Туркестана. Эти цифры показывали, по мнению министра финансов, «рентабельность» проводившейся прежде в Финляндии политики в совершенно ином свете, чем утверждения военного министра.

Витте упрекал Куропаткина также и в непоследовательности. Если утверждают, что финляндцы являются опасными сепаратистами, то вряд ли целесообразно увеличивать там число мужчин, получивших военную подготовку. Хотя часть призывников и направят в российские войска, это не изменит ситуации, поскольку последствием было бы, как Витте указывал уже ранее, усиление антирусских настроений среди этих призывников. Ожидать их ассимиляции в течение нескольких лет службы было бы тщетно, поскольку, отслужив, солдаты вновь вернутся в родные места, в Финляндию. Так что и в этом смысле наиболее подходящим решением вопроса было бы уравнение воинской нагрузки путем денежной компенсации. Вопреки утверждениям Куропаткина, такой образ действий, по словам Витте, вовсе не был бы необычным, поскольку различные исключения и льготы, касающиеся исполнения воинской повинности, действовали во многих районах империи, в том числе в Туркестане, на Кавказе, в Сибири. Фактически общегосударственному закону о воинской повинности подлежало «лишь» 84% мужского населения России. По мнению Витте, предложение Куропаткина основывалось на национальном самолюбии и зависти. Подобный образ мыслей был недостоин русского народа и никогда не нашел бы отклика в его душе. Россия была достаточно могущественной, чтобы выказать широту в отношении к «младшему брату» — Финляндии. А для сближения в военной сфере есть много средств. Например, можно было бы на маневрах размещать финские части рядом с российскими, чтобы они получше познакомились друг с другом. Для понижения языкового барьера можно было бы усилить изучение русского языка. Поскольку финские призывники почти все грамотные, умеют и читать, и писать, можно было бы для обучения их русскому языку использовать то время, которое отводится в российских частях для обучения солдат грамоте.

«Что же касается затем прочих изменений, вносимых Военным министерством в действующий Финляндский устав, то, по моему мнению, они должны быть разделены на две группы: к первой отнесены все те постановления названного устава, которые носят в себе политический характер, в которых прямо или косвенно выражается идея самостоятельности Великого Княжества с собственным особым войском; во второй — все прочие постановления, которые хотя и разнятся от постановлений Имперского устава, но с точки зрения политической представляются безразличными». Положения, относящиеся к первой категории из упомянутых, следовало из закона о воинской повинности устранить. «В новом Уставе вполне точно должна быть проведена мысль, что финляндская армия существует не для защиты одной только Финляндии, а для защиты общего отечества — России, и что сообразно этому финляндские войска, хотя и имеют постоянное место пребывания в Финляндии, но в случае надобности, для военных действий, совместного обучения с русскими войсками и т. под., могут быть временно выведены за пределы края. Российские офицеры могут быть допущены в ряды финляндской армии на тех же основаниях, на которых финляндцы допускаются в русскую, и, наконец, должны быть точно установлены командные права военного министра и Командующего войсками округа». Что же касается другой категории: рутинных, не имеющих политического значения деталей, то из-за них, по мнению Витте, не следовало заводить с финляндцами ссору. Нецелесообразно жесткое соблюдение принципов единообразия во второстепенных с общегосударственной точки зрения вопросах, без принятия во внимание местных, в течение долгого времени сложившихся условий и обычаев населения. Витте предупреждал, что его мнение ни в коем случае не следует трактовать, как одностороннюю поддержку финляндской позиции. Речь идет о компромиссе, который, позволив избежать крутых и неожиданных поворотов, все же означал бы значительный шаг к целям, поставленным военным министром. Поэтому имелись основания принять закон как временный, и можно было бы вновь вернуться к рассмотрению дела, например, через 10 лет.

У Куропаткина новый меморандум Витте вызвал и гнев, и тревогу. Особо опасной была, с его точки зрения, ссылка на Александра III, поскольку буквально идэ фикс молодого государя было следование примерам покойного отца. Из-за такого образа действий министра финансов военный министр вместе с поддерживающими его в Государственном совете членами оказывались в трудном положении, и Куропаткин пожаловался на это самому же Витте. Хотя министр финансов и ответил, что по соображениям патриотизма — главным образом учитывая положение правительства России в глазах заграницы — готов отредактировать раздражающие выражения, однако от принципиальной линии он не отступил.

Утешая Куропаткина, фон Плеве пытался позже объяснить образ действий Витте чисто личностными факторами. Министр финансов, мол, заигрывал со вдовствующей императрицей, надеясь, что его новой жене Матильде, еврейке по происхождению, будет открыт доступ ко двору.

Острая критика Витте доставила неприятности не только Куропаткину. Уже выразивший было фавориту свою точку зрения, император тоже оказался в неловком положении. Не решаясь открыть волевому поданному свои истинные мысли, царь попенял министру финансов на то, что он раньше не представил ему «столь интересные соображения». Витте ответил, что и так часто подвергался обвинениям, будто вмешивается в дела, его не касающиеся. Поэтому он и теперь лишь ограничился передачей Государственному совету запрошенного отзыва, который, по мнению Николая II, все равно мог возбудить там «ненужные споры». Несмотря на последнее замечание царя, Витте все же полагал, что Его Величество колеблется. К этому можно было «присовокупить, что императрица Мария Федоровна под влиянием, с одной стороны, Копенгагена, а с другой — председателя Общества Красного Креста Кремера, финляндского уроженца, страстно отстаивает Финляндию от натиска российской бюрократии». Витте был уверен в этом после долгой беседы с вдовствующей императрицей.

В отзыве Бобрикова, представленном Государственному совету, генерал-губернатор что есть силы поддерживал Куропаткина, но в то же время указывал на предложенное министром внутренних дел Сипягиным идеальное решение — упразднить все финляндские воинские части. По словам Бобрикова, опыт показывал, что финляндцы не слились с русскими в «плотную военную семью», которую скрепляли бы духовная общность и «общие принципы, идеалы и святые ценности». Материально финские солдаты находятся в лучшем положении по сравнению с российскими. Слабое владение в финских частях русским языком мешает гибкому использованию их как в общих маневрах, так и главным образом в случае войны. Бобриков напоминал, что в речи государя при открытии в 1899 году внеочередной сессии сейма (которую генерал-губернатор тогда сам же и написал) указывалось на то, что Финляндия не имеет нужды в обособленном от русской армии войске. По крайней мере, об увеличении численности финских войск не могло быть и речи. Подобный ход дел лишь наращивал бы сепаратизм и «ложный патриотизм», а также мешал бы объединению Финляндии с Россией. Заодно Бобриков использовал возможность для пропаганды некоторых пунктов своей программы действий: «Чтобы провести в жизнь положения и требования нового устава, надо сперва усовершенствовать местное финляндское управление, причем бесспорно, настоятельно и безотлагательно необходимо придать генерал-губернатору значение действительного начальника края, преобразовать сейм и реформировать сенат; распространить в административных учреждениях края знание русского языка, дабы исподволь подготовить возможность замещения в нем местных должностей доверенными русскими людьми, без которых нельзя рассчитывать на успех проведения военной реформы в исполнение; усилить русское влияние улучшением положения безземельных крестьян».

По мнению Бобрикова, военный министр вместе с генерал-губернатором могли бы по своему усмотрению представлять ежегодно Государственному совету подходящее на их взгляд число финляндцев, призываемых на активную службу. Участия хельсинкских сенаторов в рассмотрении дела в Государственном совете не требуется. Принимая во внимание царящее в окраине сопротивление объединительным стремлениям, было бы в дальнейшем бесполезным и напрасным давать дела, касающиеся обороны империи и обеспечения безопасности ее границ, на рассмотрение сейма Финляндии. Никакие даже намеки на ограничение Высочайшей власти терпимы быть не могут, руки монарха должны оставаться совершенно свободными, чтобы он при желании мог «увеличить число финских частей или уменьшить, или даже упразднить их полностью».

В личном архиве Бобрикова сохранилась первоначальная версия этого отзыва. Интересно, что последний абзац первоначальной версии генерал-губернатор не включил в окончательный вариант отзыва, посланный им в Государственный совет. Этот абзац содержит вопрос: будут ли финляндцы довольны новым законом? И дается ответ. Естественно, отрицательный. Если уж не признавалась законная сила Февральского манифеста, то любое решение Государственного совета, не одобренное сеймом Финляндии, вызвало бы в стране протест. В качестве личного мнения Бобриков подчеркивал, что не стоит преувеличивать сопротивление, которое, вероятно, вызовет закон о воинской повинности, поскольку терпеливой и решительной работой оно вполне может быть подавлено.

После того, как все детали проекта закона были рассмотрены и в департаментах Госсовета, и в особой совещательной комиссии под руководством бывшего военного министра П.С.Ванновского, Государственный совет на пленарном заседании 15 (28) мая 1901 года должен был определить свою позицию относительно закона о воинской повинности в Финляндии. Произошло столкновение возглавляемых Витте и Куропаткиным группировок, и аргументация каждой из них придерживалась уже утвердившейся линии. Настоящим водоразделом стал вопрос о принуждении финляндцев служить в российских войсках. Согласно утверждению военного министра, преследовалась цель слияния финских и российских войск, после чего понятие «финские войска» можно было бы вообще полностью изъять из употребления. В этом направлении разработанный закон о воинской повинности являлся лишь первым шагом. Ссылка, что закон Финляндии препятствует службе финнов в российских войсках, неправомерна, ибо местное законодательство по военным вопросам в любом случае придется сводить воедино с системой империи. Что же касается непривычности языка и обычаев, то те же проблемы возникают и у всех других новобранцев, представителей национальных меньшинств империи. О том, что казармы и довольство финских войск лучше, говорить бессмысленно, поскольку отправляемые в Россию новобранцы прибудут прямо из глуши, а вовсе не из этих казарм, так что примера для сравнения у них не будет. Выше всех иных соображений следует поставить принцип единообразия, этого требуют общегосударственные интересы. На Государственный совет аргументы Куропаткина подействовали лишь частично. При голосовании по коренному вопросу — о направлении финских новобранцев в русские войска позиция Витте получила явное большинство — 47 голосов. Против было 26. Следует заметить, что министра финансов поддержал в числе прочих и бывший начальник Бобрикова, командующий гвардией и Петербургским военным округом Великий князь Владимир Александрович, которому, вероятно, не было дела ни до Финляндского вопроса, ни до Бобрикова, а просто представился случай щелкнуть по носу личного врага — военного министра Куропаткина. На стороне Витте голосовали также и командующий военно-морским флотом Великий князь Алексей Александрович и бывший министр внутренних дел Горемыкин, и министр двора Фредерикс и заведующие департаментами Государственного совета Фриш и Сольский, участвовавшие в составлении Февральского манифеста, а также, само собой разумеется, сенаторы-финляндцы Бергбом и фон Блом. Среди поддержавших Куропаткина были Великий князь Михаил Николаевич, Победоносцев, Сипягин, Ванновский, а также, естественно, фон Плеве и Бобриков. С таким же перевесом Витте победил и в голосовании по вопросу об использовании финских воинских частей за пределами Великого Княжества. Еще больше голосов получило предложение Витте о сокращенном сроке службы в финской армии (3 года) — «за» было 58, «против» 15 голосов; в этом вопросе перешли на сторону Витте даже Великий князь Михаил Николаевич, фон Плеве и Победоносцев.

С точки зрения Куропаткина и его сторонников, дело принимало совсем плохой оборот. Но с другой стороны — военный министр знал предварительное мнение императора, правда, известного как человек колеблющийся. Поскольку дело дошло до такой точки, было бы лучше всего разрубить гордиев узел, распустив финляндские батальоны полностью. Неожиданную поддержку Куропаткин получил от старого, давно уже находившегося на пенсии бывшего военного министра Милютина, который в письме, врученном императору, указывал, что в случае сохранения финских воинских частей, которые ненадежны, следует вдвое увеличить численность российских войск, дислоцированных в Великом Княжестве. В то же время Николай II жаловался Куропаткину на беспокойство, причиняемое ему матерью, вдовствующей императрицей, постоянно защищающей финляндцев. Тут-то Бобриков и составил для императора (неизвестно — по своей ли инициативе или по заданию Куропаткина) детальное обоснование упразднения финляндских войск.

«1. Особые финляндские войска в силу своей малочисленности не могут иметь для России существенного значения.

2. Войска эти усвоили, благодаря школе и местной печати, превратные понятия об «отдельном финляндском престоле» — «особом отечестве» — «особой присяге» — «финляндском подданстве» и обязанностях «защиты только своей родины».

3. Среди финляндцев заметно сочувствие к Швеции, ввиду единства языка и религии.

4. Несмотря на принимаемые меры, до сих пор не удалось вкоренить сознание братства по оружию и сплоченность между финскими и русскими войсками.

5. Финляндский вопрос лишится своей остроты; положен будет конец многим недоразумениям и ослабится та враждебность, с какою население, следуя дерзкому поведению сейма, встретило применение нового устава о воинской повинности, независимо от степени устанавливаемых им льгот и облегчений.

6. Ослабеет эмиграция из края, если только некоторое ее усиление в последние годы есть результат опасений применения нового устава.

7. Облегчится возможность беспрепятственного проведения финнов через ряды русских войск.

8. Устранена будет необходимость специальной подготовки офицеров для особых финских войск, а преобразование финляндского Кадетского корпуса в русское учебное заведение последует само собой.

9. Финляндское «государство» лишится своей «армии», являющейся ныне, вместе с особыми таможней и монетой, существенным подспорьем как для распространенного ложного учения, о политическом положении Великого Княжества, так и для руководителей местного сепаратизма, черпающих известную уверенность и смелость в наличности финской вооруженной силы.

10. Упразднение финских войск соответствовало бы духу времени и положению, занятому Россией в вопросе о разоружении, ввиду того, что европейская и финляндская печать связывали вопрос об уравнении воинской тяготы в Финляндии и в Империи с мирной конференцией в Гааге.

11. Ввиду явного противодействия представителей народа Монаршей воле, упразднением финских войск была бы проявлена Державная власть в подобающей ей силе и мощи.

12. Своевременным упразднением обособленных финских войск предотвратятся возможные осложнения в этой окраине».

Бобриков считал допустимым сохранить пока лейб-гвардии 3-й финский стрелковый батальон и финский драгунский полк в качестве «представителей финских войск». Финансовые сбережения от упразднения финских войск поступали бы не в казну Великого Княжества, их следовало забирать в Государственное казначейство, выделяя часть из них на укрепление фонда для наделения землей безземельных финляндских крестьян. «Когда впоследствии поднимется в Финляндии новое поколение, возросшее под благодетельным воздействием объединительных начал, вне задорной обособленности и зловредного господства в стране шведской партии, явится возможность распространения на Великое Княжество имперского устава о воинской повинности в его полном объеме».

Бобриков потрудился не зря. 9 (22) июня 1901 года император созвал Особое совещание, членами которого были Великий князь Михаил Николаевич, Ванновский, Бобриков, Куропаткин, Сипягин и фон Плеве. Разумеется, не случайным было то, что не был приглашен в Совещание ни один из представителей большинства Государственного совета, разделявшего позицию Витте. Позднее фон Плеве рассказывал генеральше Богданович, что председательствовавший на заседании царь задавал вопросы и подвел итог частично «по-мефистофельски». И никак нельзя считать неожиданностью, что Совещание единогласно признало желательным упразднение финских войск, не считая лейб-гвардейского батальона и драгунского полка. Финляндских новобранцев направляли бы пока в эти две воинские части, которые были подчинены командующему военным округом, а через него Военному министерству России.

В 1902 году особым распоряжением императора и с помощью жеребьевки на призывной церемонии было отобрано и принято на действительную службу 500 финских новобранцев. (Вскоре был упразднен драгунский полк, и это число сократилось до 280.) В два следующих года их число сократилось до 190. Столь ничтожное число призванных (в то время как общее количество мужчин призывного возраста в Финляндии составляло около 25000), конечно же, не могло иметь никакого «общегосударственного значения». Речь и шла о «принципе», и в этом смысле «правительство» достигло желаемого. Надеялись, что незначительность воинской тяготы должна в ближайшие годы ослабить ожидаемое сопротивление, и тогда настала бы пора усиления нажима.

Во всем остальном соблюдалась линия первоначального предложения Куропаткина, кроме срока службы финнов, который оставили прежним — 3 года. Дело, однако, было не в уступке финляндцам или большинству Государственного совета, а в том, что и в армии Российской империи как раз шло сокращение срока службы до трех лет. Уравнение личной воинской тяготы, которую после упразднения финских батальонов пришлось бы пересчитывать полностью заново, оставили на усмотрение последующих решений.

Императору был представлен совместный доклад фон Плеве и Бобрикова об Уставе о воинской повинности в Финляндии, который и был утвержден 29 июня (12 июля) 1901 года особым манифестом Николая И. Одновременно царь изъявил свое согласие на то, чтобы в ознаменование этого «государственного акта» был построен в Выборге военный собор в память Петра Великого, а также указал «составить правдивую историю Финляндии». Это произведение, охватывавшее период от начала XVIII века до «наших дней», составил произведенный в генералы Бородкин. Так было положено начало многотомной серии, которая перед разразившейся в 1917 году революцией близилась уже к завершению. Николай II записал в дневнике, что решение, касавшееся закона о воинской повинности, было весьма важным и серьезным решением, которое уже давно его заботило.

Как и в случае с Февральским манифестом, сенат и теперь сначала затягивал опубликование Устава о воинской повинности, считая его незаконным, но все же вынужден был уступить. Довольный решением о публикации, фон Плеве назвал его в письме к Бобрикову «знамением разумного поворота в умах правящих кругов Финляндии, дающим надежду, что при продолжающейся настойчивости, мы достигнем полезных результатов без коренной ломки их (т.е. финляндцев) административного строя, что было бы желательно, так как управлять краем через петербургских столоначальников весьма трудно». Посланное сенатом осторожное возражение не имело, по мнению фон Плеве, значения и было в основном вызвано страхом перед общественным мнением. «Гора родила мышь».

В процессе постепенного разрушения самодержавной системы России соблюдение целенаправленной, требующей напряжения политической линии было невозможно. Этот основной структурный фактор проявился особенно сильно в период рассмотрения вопроса о воинской повинности в Финляндии. Происходившее в Государственном совете рассмотрение мотивировалось с самого начала с точки зрения необходимости осуществления существенно значимой общегосударственной координации. Февральский манифест, готовившийся, заметим, не Государственным советом, а временной комиссией, был издан именно для обеспечения важнейших «общегосударственных интересов». И единственный раз этот манифест применили на практике в связи с Уставом о воинской повинности. Главенствующая в тот момент «клика фаворитов» — Куропаткин, фон Плеве, Бобриков и др. — оказалась все же в Государственном совете в меньшинстве, и император в конце концов последовал даже не их предложению, а еще более радикальному, согласившись упразднить финские войска, на что уже давно нацеливались и надеялись Куропаткин и Бобриков. Вся затея с самого начала основывалась на двух моментах: на глубоком недоверии к «сепаратистской» Финляндии и ее обособленной армии — в основном имея в виду возможный международный кризис, и на том, что можно было способом, подчеркивавшимся Бобриковым, использовать военный вопрос в качестве средства и орудия борьбы с «негативной и невыгодной» для империи финляндской «государственностью».

Разумеется, конечный результат означал победу Бобрикова. «Общегосударственные интересы» сделали изрядный шаг вперед. Генерал-губернатор, находившийся как раз на военных маневрах в Красном Селе, констатировал, что опубликование манифеста произвело там «мощное впечатление». То же должно было быть и в Финляндии. Он писал своему помощнику Шипову: «Народ будет блаженствовать, страна богатеть, а крамольники возмущаться». Витте, разумеется, был совсем иного мнения. Манифест произвел дурное впечатление. «Очень жаль. То же самое можно было бы сделать так, чтобы привлечь сердца финляндцев к царю».

Проведение в жизнь мер, определенных манифестом, опытный в технике военной администрации Бобриков осуществлял действенно. В течение восьми месяцев финские стрелковые батальоны и их штабы были расформированы, и Военное министерство через штаб Финляндского военного округа взяло в свои руки командование оставшимися частями. Упраздненные части заменили войсками, присланными из империи. Преисполненный восхищения, Бородкин писал: «Такую работу мог произвести только Н.И.Бобриков, в совершенстве знакомый с техникой военной администрации. В исполнении этой стороны дела он явился своего рода Рубинштейном». Одновременно, в связи с этим, формально упразднили также и резервные роты. Практически их учения не проводились уже с 1899 года, и оружие их было в 1900 году по распоряжению Бобрикова отослано в Петербург «для обмена на новое». Однако обещанные ружья так никогда и не были получены. Осуществляя задачи переходного периода, были упразднены в 1903 году как ненужные финляндский кригс-комиссариат и милиционная экспедиция (военный отдел) сената.

В новой ситуации лишился своего предназначения и Кадетский корпус в Фридрихсгаме (Хамине). По мнению Бобрикова, корпус воспитывал действительно хороших офицеров, служивших в России, как правило, безупречно. Но оставшиеся в Финляндии или вернувшиеся туда выпускники корпуса сразу же попадали в сферу влияния местных политиканов. Еще осенью 1897 года военный министр Ванновский предлагал императору провести реформу сепаратистского по духу и обвиняемого в русофобии Фридрихсгамского (Хаминского) кадетского корпуса. Однако осуществление этой идеи затянулось из-за разногласий между российскими чиновниками. Учебное заведение, имевшее хорошую профессиональную репутацию, получило защитника в лице комитета, возглавлявшегося генеральным инспектором военно-учебных заведений Великим князем Константином Константиновичем. Противился задуманному Куропаткиным и Бобриковым превращению Хаминского кадетского корпуса в сугубо русский и фон Плеве, поскольку родители-финляндцы тогда не стали бы больше посылать своих сыновей на учебу в это заведение, а оно при частичной реформе могло со временем выпускать подходящих, с российской точки зрения, воспитанников не только для армии, но и для занятия гражданских должностей в Великом Княжестве. По представлению Куропаткина император повелел 6 (19) августа 1902 года провести языковую и организационную русификацию корпуса, и она была проведена; однако делалось это столь круто, что привело к последствиям, которых опасался фон Плеве — нехватке учащихся. Когда же после упразднения основной части финляндских войск больше не требовалось готовить специально для них офицеров, а близость сугубо русских военно-учебных заведений Петербурга делала излишним содержание еще и русского кадетского корпуса во Фридрихсгаме, император 5 (18) июля 1903 года, по представлению Куропаткина, совсем закрыл Фридрихсгамский (Хаминский) кадетский корпус «за ненадобностью».

В связи с изданием закона 1901 года оказалось целесообразным сохранить часть «собственной армии» Великого Княжества. Поскольку, опасаясь возникновения «брожения», финляндских новобранцев все же не решались пока посылать в русские войска, требовалось хотя бы временно несколько финских воинских частей, чтобы призыв имел какую-то реальную почву. Частями, которые решено было сохранить, были избраны лейб-гвардии стрелковый батальон в Хельсинки и драгунский полк в Лаппеэнранта. В пользу первого свидетельствовало его положение в императорской лейб-гвардии; упразднение этих традиционно отборных частей случалось редко. Драгунский же полк был учрежден «незабвенным отцом» государя Александром III совсем недавно — в 1889 году. Однако драгунскому полку удалось просуществовать еще не так уж долго. Посетив в ноябре 1901 года Лаппеэнранта, Бобриков публично сделал резкое замечание командиру полка полковнику Теодору Шауману «об отсутствии в полку внутреннего порядка». Прослуживший безупречно в российской армии 34 года, пожилой полковник подал прошение об отставке. Проявляя солидарность, все офицеры полка последовали примеру своего командира, мотивируя это тем, что «обстоятельства лишают возможности продолжать службу». Но Бобриков не поддался давлению. Он предложил вообще упразднить драгунский полк, и полк был упразднен императором по представлению Куропаткина 24 ноября (7 декабря) 1901 года, а на его место в Лаппеэнранта были присланы русские кавалеристы — 55-й Финляндский драгунский полк. Предложение Бобрикова арестовать уволившихся из драгунского полка офицеров и в наказание послать их служить в империю или же выслать из края, не нашло одобрения у фон Плеве как не имеющее законных оснований. Такую же позицию занял и Высший военный суд России.

Куропаткин был доволен. «Сегодня на докладе государь утвердил мое представление об обращении Финского драгунского полка в русский. 8 финских стрелковых батальонов уже перестали существовать, равно как и 32 запасные роты. Остался лишь один лейб-гвардейский финский стрелковый батальон... Радость большая! То, что я мечтал достигнуть в три года осторожной работы, волею Государя достигнуто в несколько месяцев. Очень помогли нам своей несдержанною и страстною защитою финнов Витте и его компания».

Вызванное в Великом Княжестве в 1901 году «незаконным» Уставом о воинской повинности противодействие со всеми протестами, массовыми петициями, уклонениями от призыва и т.п. уже широко рассмотрено в финляндской литературе, и в данной работе об этом нет надобности распространяться. Хотя в 1903-1904 годах уклонение от призыва значительно ослабело из-за страха перед наказаниями и агитации старофинской партии, Бобриков еще незадолго до смерти считал, что увеличение количества призываемых в 1904 году на действительную службу финнов «преждевременно и нежелательно». Лишь после того, как охватившее край брожение было бы достаточно утихомирено, можно было бы начать посылать финнов в российские войска, как и предусмотрено Уставом о воинской повинности, а до тех пор уравнение воинской тяготы осуществлять денежной компенсацией. Расчеты, касающиеся разницы воинской тяготы, пришлось, как уже упомянуто, сделать заново после упразднения финских батальонов и органов военного командования. Хотя Бобрикову и удалось выжать у сената частичную уступку в сумме 10 миллионов марок, в частности, для компенсации расходов, вызванных прибытием российских подразделений вместо упраздненных финских батальонов, вопрос о полном уравнении воинской тяготы оставался открытым до самой смерти генерал-губернатора, и затем выяснение этого перешло к его преемникам.

Бобриков считал, что не следует затягивать и упразднение лейб-гвардейского батальона. В апреле 1902 года, после разогнанных казаками массовых уличных демонстраций в Хельсинки против нового устава о воинской повинности, он подчеркивал Куропаткину, что надежды на «гвардейских интриганов» нет. «Толпа бросает камнями и булыжниками в русские войска и кричит ура финскому гвардейскому батальону. Не надеясь на офицеров, сам Гедлунд (командир батальона — Т.П.) как финляндец стал действовать лукаво, опасаясь бойкота». По желанию Бобрикова Гедлунду пришлось оставить должность. Новым командиром батальона был назначен в 1903 году по представлению Великого князя Владимира Александровича начальник роты Пажеского корпуса подполковник Н.Мексмонтан. Мнения генерал-губернатора Бобрикова на сей счет даже не спросили, а он-то рассчитывал, что эта должность будет замещена русским офицером для уменьшения «особенности» батальона.

Весной 1903 года генерал-губернатор поручил своему новому помощнику тайному советнику В.Ф.Дейтриху неофициально прозондировать мнения Куропаткина и фон Плеве относительно упразднения батальона. Оба министра не хотели, чтобы инициатива исходила от них, но пообещали поддержать генерал-губернатора, если он сочтет такую меру абсолютно необходимой. Проблема заключалась в том, что закон 1901 года о воинской повинности был пока что единственным случаем применения Февральского манифеста на практике. Поэтому быстрое изменение закона могло породить среди населения Финляндии ложные представления об обязательствах, налагаемых манифестом. Престиж империи все же не позволял полностью перейти на денежную компенсацию, что одновременно означало бы полное окончание военного обучения «ненадежных» финнов до тех пор, пока ситуация не созреет для распространения общегосударственного Устава о воинской повинности без изменений и на Финляндию.

Куропаткин стал все сильнее сомневаться в способностях Бобрикова проводить объединительную политику. «При каждом свидании я уговаривал его не трогать местных учреждений, сохранять порядок управления и блюсти местные обычаи. Указывая ему, по продолжительному знакомству с финляндскими порядками (18 лет живу в Терийоках), что Финляндия — страна культурнее нашей (разрядка Куропаткина — Т.П.) и что не нам надо посылать туда своих становых, но что мы сами можем многому научиться у них. Бобриков обещал, но, кажется, горячится».

Хотя военный министр и писал о «продолжительном знакомстве» и о том, что у финнов можно многому научиться, имеющиеся в распоряжении исследователей оригинальные материалы — прежде всего дневник и переписка Куропаткина — позволяют судить, что изменение его мыслей в этом направлении произошло в сравнительно поздний период, когда уже проявилась в России и Финляндии сила противостояния, вызванного политикой Бобрикова. Однако проведенная Куропаткиным линия предела в политике относительно Финляндии тем более значима, что он в отношении других национальных меньшинств империи не отступал от общей своей линии «Россия — русским». Встретив 1 января 1902 года на новогоднем приеме в Зимнем дворце Витте, генерал подчеркнул значение сохранения принципов самодержавия, поскольку без этого не удастся превратить народы окраин в «русских душой». В этом большая задача на будущее и миссия народа России. Инородцев следовало заставить гордиться принадлежностью к великой российской семье. Дарование конституции и созыв органа народных представителей означали бы, что уполномоченные от национальных меньшинств развалят единство державы. Витте, в свою очередь, высказал иное мнение: как раз притеснения, которым подвергаются национальные меньшинства, скорее приведут к революции, чем дарование этим меньшинствам относительной свободы.

По сравнению с фон Плеве, Витте и Куропаткин были в 1903 году уже заходящими звездами. Министру финансов пришлось по желанию императора оставить свой пост в августе 1903 года. И положение военного министра тоже тогда уже изменилось: «медовый месяц» в отношениях с императором не просто сменился на «рутину брака», а прямо-таки превращался в предразводную ситуацию. Поскольку Куропаткин возражал против инспирируемой Безобразовым и другими «безответственными советниками» авантюристической политики на Дальнем Востоке, вопрос об оставлении им поста военного министра возник уже летом 1903 года во время его беседы с императором. Однако тогда отставка задержалась по причине отсутствия подходящего кандидата на эту должность. Вопрос решился, когда разразилась Русско-японская война и весной 1904 года воодушевленный общим настроением Куропаткин стал главнокомандующим на Дальнем Востоке, а должность военного министра принял генерал В.В.Сахаров, бывший до этого начальником Главного штаба.

Зимой с 1904 на 1905 год, когда признаки революции начали проявляться все сильнее, Куропаткин, погубивший в Маньчжурии свою военную репутацию, спрашивал с надеждой в письме к Витте не возьмет ли тот бразды правления в свои руки и направит страну на путь реформ: «удастся ли Вам отодвинуть назад и предать забвению мрачную эпоху Горемыкина, Сипягина и фон Плеве?» Армия вздохнула бы свободнее, если бы свободнее дышала Великая Россия, рассуждал Куропаткин, сожалея, что реакционные советники, к которым он причислял и Бобрикова, имели пагубное влияние на императора, желавшего свободы своему народу. Не проявляя жалости к кающемуся, Витте, час которого еще не настал, счел все же необходимым указать, что не забыл прошлого. Россия действительно в жалкой ситуации. Среди виновных в этом также и Бобриков. «Все инородцы по вине той политики, которой и Вы, обращался Витте к Куропаткину, — сочувствовали, нам теперь не опора».

Зато Бобриков держался на своем до конца. «История Польши, имевшей свою армию, показала уже, насколько опасно предоставлять инородческому элементу развивать в своей среде обособленную военную силу. Сепаратизм, пренебрежение к России и финский местный патриотизм росли в Финляндии вместе с увеличением ее войска». После того, как окраина была бы подчинена дисциплине, пробил бы час и последней особой финской части лейб-гвардейского батальона. С началом Русско-японской войны Бобриков с удовольствием отправил бы батальон на фронт, в Маньчжурию. Однако возможные военные успехи финнов могли бы привести к нежелательным для «русского дела» политическим последствиям. Поскольку к тому же гвардейские части вообще не посылали на Дальний Восток, генерал-губернатор отказался от развития этой идеи. Бывшего своего соратника, Куропаткина, Бобриков вспоминал не слишком-то тепло, сомневаясь уже весной 1904 года в письме к Бородкину в способности Алексея Николаевича справиться с требованиями, налагаемыми на него должностью главнокомандующего на Дальнем Востоке.

В Финляндии же было сравнительно спокойно, и Бобриков был уверен, что ситуация не изменится из-за войны, поскольку «гвозди вбиты крепко... Система управления изменяться не будет... Слава богу, финских войск больше не существует... Оценивая ситуацию, каждый настоящий русский человек должен признать всю важность и неизбежность упразднения этих войск... Святая Русь спасена от тяжких инцидентов в Финляндии». Пули Эугена Шаумана лишили потомков возможности узнать, остался ли бы Николай Иванович при своем мнении, обладай он опытом более поздних событий.