Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

БЕЗОПАСНОСТЬ ПЕТЕРБУРГА

Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, образовавшийся на рубеже 1870-х и 1880-х годов, означал появление в Центральной Европе нового мощного и желающего расшириться силового центра. Хотя российское правительство со своей стороны стремилось избегать конфликтов с Германией и ее союзниками, все же петербургскому Главному штабу приходилось уже до заключения «Двойственного союза» с Францией серьезно учитывать в своих расчетах возможность войны на Западном фронте. Содержание оперативных планов в основном оставалось неизменным с 1880-х годов до Японской войны 1904-1905 годов. Главным театром боевых действий, согласно этим планам, должны были стать сопредельные с Германией и Австро-Венгрией районы, где и следовало сосредоточить в первую очередь силы, располагавшиеся в европейской части России. Задача обезопасить правый фланг возлагалась на Балтийский флот, число броненосцев которого должно было превосходить число броненосцев Германии и Швеции вместе взятых. На деле Россия никогда этого не достигла и все больше отставала от Германии, усиленно наращивавшей свой флот. В упомянутом выше общем оперативном плане Финляндия играла роль окраинного района. Военное значение Великого Княжества диктовалось географическим расположением столицы империи — Петербурга и связанными с этим намерениями соседней страны — Швеции. Царившие в Петербурге сильные подозрения в том, что Стокгольм вынашивает реваншистские намерения, ослабли в какой-то мере во второй половине XIX века. Во время Крымской войны Швеция, вопреки предположениям, соблюдала нейтралитет. То же повторилось и во время восстания в Польше в 1863 году, а год спустя в результате Датско-Прусской войны политический скандинавизм получил, как думали в Петербурге, удар, от которого ему было уже не оправиться. Шведскую армию считали и организационно, и по выучке, и по вооружению «устаревшей», с точки зрения современных для того периода времени требований ведения войны, ее потенциал был невелик. В 1884 году комитет под председательством начальника Главного штаба генерала Н.Н.Обручева, рассматривавший координацию морских и сухопутных военных сил в Западной России, дал заключение, в котором, как и ожидалось, внимание было обращено к границам с Германией и Австрией, где и могли развернуться возможные военные действия. На севере же Швеция и Дания с их небольшими военными ресурсами не могли особенно тревожить Россию. Так что заметных сухопутных военных действий на финляндском направлении не ожидалось. Комитет рассматривал положение Финляндии, имея в виду главным образом угрозы со стороны Германии и Великобритании. При этом особое внимание обращалось на безопасность Петербурга и важное в этом смысле северное побережье Финского залива и Свеаборгскую крепость — выдвинутую вперед опорную базу Балтийского флота.

Худшим недостатком Свеаборга комитет считал слабость в подготовке тыла. Для устранения этого следовало бы построить вокруг Хельсинки крепостной пояс протяженностью в 40 километров. Но в том, что таким образом цель будет достигнута, не было уверенности из-за «постоянно растущей враждебности финляндцев в отношении российских войск». В случае, если столица Финляндии оказалась бы в опасности, местное население не стало бы поддерживать защитников, а, наоборот, превратилось бы в угрозу для россиян. Поэтому все силы следовало употребить на то, чтобы нарастить непосредственно оборонительные возможности самого Свеаборга, отказавшись от защиты Хельсинки. Даже более того, усиленная артиллерия крепости гораздо эффективнее удерживала бы в повиновении и финнов. Проблемы побережья Ботнического залива и внутренних районов Финляндии комитет вообще оставил вне рассмотрения.

В 1885 году в российско-английских отношениях возник кризис, причиной которого послужил Афганистан, и в связи с этим в новой объяснительной записке начальник Главного штаба Обручев обращал особое внимание на район Балтийского моря и также на Финляндию. На этом направлении противник мог стремиться к атаке побережья, дабы связать российские силы или в качестве альтернативы серьезно попытаться отделить Финляндию от России и угрожать Петербургу. Несмотря на сложности прохождения шхер высадка десантов в Финляндии могла быть осуществлена сравнительно легко. Благоприятными для обороняющихся были лесистые районы в глубине суши, хотя в случае нападения Швеции знание местных условий и симпатия населения будут способствовать вторжению. Однако участие Швеции в войне продолжали считать маловероятным, а Германия вряд ли бы стала высаживать десант в Финляндии без поддержки морских держав (Великобритании); к тому же у Германии имелся и более прямой путь для нападения на Россию.

Наихудшим вариантом Обручев считал объединение «морских держав» в условиях войны, когда силы России будут связаны в Азии или на границах с Германией и Австро-Венгрией. Тогда высадка десантов была бы вероятной. Но теперь, в отличие от прежних времен, Россия все же была в состоянии быстро доставить в Финляндию по железной дороге подкрепления, а конец недолгого лета вынудил бы противника вскоре отступить. И в этом варианте положение Западной Финляндии и побережья Ботнического залива продолжали считать второстепенным. Туда можно было послать в лучшем случае лишь местные (финляндские) части. При нападении превосходящих сил противника русские были бы не в состоянии воспрепятствовать предательству населения; части лишь остались бы в окружении за 800 верст от остальных сил.

Полагая, что Швеция сравнительно «безопасна», политическое и военное руководство России все-таки относилось к этому утверждению с осторожностью. Подозрительность сохранялась, а к концу столетия, похоже, стала даже снова усиливаться. Бывший начальник главного штаба граф Ф.И.Гейден с самого начала своего генерал-губернаторства видел главной политической задачей борьбу против шведоманов Великого Княжества, которые, как он считал, искали поддержку у своей бывшей родины. Соответственно Гейден испытывал сильное недоверие к шведской внешней политике, подозревая Швецию в стремлении влиять на развитие ситуации в Финляндии, используя для этого тех финляндцев, которые были настроены прошведски. В рапорте военному министру П.С.Банковскому в 1886 году Гейден выразил сомнение в возможности военной угрозы положению России в Финляндии со стороны одной Швеции или даже при поддержке ее Великобританией. Полностью иной стала бы ситуация в случае, если бы империя оказалась в состоянии войны с «первоклассным материковым государством», т.е. с Германией. В возглавляемой Берлином коалиции кроме стран Тройственного союза могла также оказаться и Англия. Если Германия начнет войну, то Швеция, вероятно, выступит на ее стороне. Тогда Финляндия окажется своеобразной ареной боевых действий. В таком случае речь шла бы уже не только о побережье Финского залива, а о всей территории Великого Княжества «от Оулу до Выборга». Подготовленность к защите отдельных объектов от нападений неприятельского флота, подобных тем, какие имели место во время Крымской войны, представлялась явно недостаточной. Кроме того, было «необходимо приготовиться к противодействию неприятельскому наступлению внутри страны». В этой связи Гейден обращал особое внимание на необходимость укреплений в Оулу, Васе, Турку, Таммисаари, Хямеэнлинна, Хювинкяя, Рихимяки и Выборге.

Мнение Гейдена разделял и начальник штаба гвардии и Петербургского военного округа генерал-майор Н.И.Бобриков. Когда миновал Афганский кризис, отразившийся и в регионе Балтийского моря, под руководством Бобрикова была осуществлена полевая поездка по Карельскому перешейку группы штабных офицеров Петербургского и Финляндского военных кругов для выяснения местных оборонительных возможностей. В рапорте по завершении поездки Бобриков, в отличие от Гейдена, гораздо шире касался военно-политических аспектов. Ситуация в Финляндии, по оценке Бобрикова, требовала не только увеличения потенциала вооружений, но и усиления государственной власти России в указанной окраине империи. Дарованное поначалу провинции особое положение финляндцы мол, развили в государственную автономию, которая является серьезной помехой как обороне страны, так и вообще единству державы. Дело не только в особенностях армии Финляндии, но и в том, что в ее рядах царит крайняя нетерпимость к русской военной власти. Если бы финляндцы еще смогли обзавестись собственной артиллерией, их военная независимость была бы полной. Однако осуществлению этого пока препятствовала скупость: финляндское правительство терпело российские войска в Финляндии, чтобы сэкономить на расходах по содержанию собственной армии. Финляндцы содержали оснащенную и вооруженную армию численностью в 4 000 человек, имевшую резерв численностью в 12 000. Если придерживаться общеимперских норм, то в соотношении с двухмилллионным населением Великого Княжества соответствующие цифры должны быть 20 000 и 100 000 человек. Кроме того, финляндцы делали все, чтобы устранить влияние морского министерства на ведение дел в районах побережья. В расходах на флот они не участвовали никогда. В придачу ко всему, деятельность лоцманата и маячного ведомства характеризовалась крайней бережливостью и соблюдением только сугубо финляндских интересов. Низкий профессиональный уровень лоцманов, не владеющих русским языком, нередко приводил к крушениям военных кораблей. Но в то же время крепостям на побережье, занятым российскими гарнизонами, позволялось охранять финляндское мореходство и обеспечивать финляндцам продолжающееся обогащение.

«Степень обеспеченности Петербурга со стороны Финского залива, — отмечал в рапорте Бобриков, — находится в зависимости не столько от силы непосредственно прикрытия ее укреплениями Кронштадта и Выборга, сколько от верно соображенной активной обороны балтийско-финского побережья и устойчивости нашей власти в Финляндии. Основное начало всякого военного дела — объединение командования в одних руках, должно выразиться в подчинении всех вооруженных сил и боевых средств обоих берегов Финского залива Главнокомандующему войсками гвардии и Петербургского военного округа». Соответствующие же полномочия относительно региона Балтийского моря следовало сосредоточить в руках Морского министерства. Для уравнения военных тягот было бы справедливо, по мнению Бобрикова, потребовать от Финляндии содержания 20 батальонов и 4 шхерных экипажей, что означало бы примерно пятикратное увеличение доли Великого Княжества. Финляндцы должны были бы также нести по меньшей мере половину расходов по оборонительным работам и вооружению. Следовало более тесно соединить части финляндской армии с российской и передать их под командование русских офицеров, а также отменить запрет на службу в финляндских войсках для неграждан Финляндии (граждан России).

Главную опасность Бобриков усматривал со стороны Германии, которая, по его словам, укрепляя свои позиции на Балтике, подготавливала предпосылки для подчинения Швеции Берлину, что в связи с этим вызывало тяготение Финляндии к «новому владыке». Высадку германского десанта, особенно в районе Ханко, Бобриков считал «вполне вероятной». Тревожными были слабость российской общеимперской власти в Финляндии, отчужденность финляндцев от метрополии и проявляющиеся ими прошведские симпатии. По мнению Бобрикова, в этих условиях удар, нанесенный извне, мог создать «новую политическую систему». Чтобы воспрепятствовать этому, следовало предпринять меры по объединению вооруженных сил и «централизации» управления Финляндией. .

Следует отметить, что на вопросы обороны Финляндии и связанную с этим угрозу со стороны Швеции обратили внимание именно персоны, отвечающие за этот сектор: генерал-губернатор и командующий Финляндским военным округом граф Гейден, а также начальник штаба (фактически командующий) гвардии и Петербургского военного округа генерал-майор Бобриков. В шкале приоритетов политического и военного руководства империей финляндский вопрос отнюдь не стоял столь высоко. Рекомендованные Гейденом и Бобриковым меры одобрены не были, и в 1890 году новый комитет составил новый доклад, в котором по вопросу обороны Балтийского региона в основном сохранялась линия, указанная Обручевым еще в 1884 году. Не обращая особого внимания на Швецию, считали наиболее вероятной высадку германского десанта в районе Либава (Лиепая)-Рига. Значение Финляндии по-прежнему ограничивалось защитой правого фланга, особенно с помощью крепости Свеаборг. Было сочтено, что в более детально разработанном оперативном плане нет необходимости.

Поскольку внешнеполитический и военный интерес империи был нацелен на Азию и на проблемы европейского «главного театра военных действий» в сопредельных районах границ с Германией и Австро-Венгрией, северо-западное Великое Княжество, несмотря на призывы Гейдена и Бобрикова, оставалось пока в стороне. Даже в такой огромной державе, как Россия, силы невозможно было расходовать беспредельно. Их следовало сосредоточить в первую очередь на направлениях главных ударов, а финляндское направление к таковым не относилась. Саму по себе Швецию не считали особо опасной, но за ее контактами с Германией из Петербурга следили временами с сильным подозрением. Весьма непрочным было доверие Петербурга к «опирающейся на Германию политике нейтралитета» Оскара II, за которой, как подозревали, скрывались секретные договоры.

Недоверие к Швеции прорывалось временами в российской прессе. По той же причине Александр III отказался в 1893 году одобрить преследовавшее экономические цели предложение сената Финляндии о соединении в Торнио железнодорожной сети Великого Княжества со шведской железнодорожной сетью. Такого же мнения придерживался и российский военный министр Ванновский, когда финляндцы вновь сочли этот вопрос актуальным в 1897 году. «В случае столкновения нашего с западными державами, к коим может присоединиться Швеция, оборонительные наши силы в Финляндии должны быть сосредоточены преимущественно в ее южной части, причем северная часть останется лишь под нашим военным наблюдением. Пока Швеция не будет иметь сплошного железнодорожного сообщения с Финляндией, в этой северной части нельзя будет ожидать каких-либо серьезных действий; с проведением же железной дороги из Улеаборга (Оулу) в Торнио откроется удобный путь для вторжения неприятельского отряда в упомянутую северную область края». Разница в ширине железнодорожной колеи больше не составляла решающего технического препятствия, к тому же, учитывая прошведские симпатии финляндского населения, можно было ожидать, что нападающие получат в свое пользование местное железнодорожное хозяйство и подвижной состав. Не обращая внимания на точку зрения Ванновского, попавшего в опалу, Николай II по представлению министра статс-секретаря Финляндии фон Дена решил вопрос о строительстве железной дороги в Торнио, удовлетворив просьбу финнов. Хотя Военное министерство и потерпело поражение в этом вопросе, но линия министерства в отношении Швеции была выражена достаточно ясно. Пусть прямой острой опасности на горизонте и не было, не в интересах России было способствовать и без того излишне прозападной ориентации окраины, а также добровольно улучшать возможности военного вторжения Швеции в Финляндию.

В рамках общей оборонительной концепции Россия на рубеже века не испытывала активного интереса к шведской территории, хотя на усиление военного потенциала соседней страны, например, на начавшееся строительство укреплений на Боденском направлении, обратили «с удивлением» внимание. Шведы же постарались объяснить как можно лучше, правдоподобнее, что речь идет об оборонительных мерах безопасности.

В 1900 году военный министр Куропаткин в стратегическом докладе императору относительно границ России, уделил несколько строчек и границе со Швецией, проходящей по «суровой, неизученной и редконаселенной территории». В самой северной части эта граница была «в какой-то мере искусственной», отсекая Финляндию от Северного Ледовитого океана. Несмотря на это, «выгоды, которые может принести уточнение границы, слишком минимальны, дабы послужить основанием для войны». Следовало даже, напротив, успокаивать опасающихся России шведов, дабы они не искали опоры безопасности в других великих державах. Принимая в январе 1901 года нового военного атташе Швеции Хеденгрена, Куропаткин рассказывал, что, знакомясь с организацией обороны, он лично побывал на всех границах России, кроме шведско-финляндской границы. «В связи с этим улыбка мелькнула на губах Его Превосходительства: «До Финляндии мне нет дела»». Речь тогда, разумеется, шла не о военно-политическом положении Великого Княжества в империи, а о границе по реке Торниойоки и о шведско-российских отношениях.

В упомянутом выше секретном докладе императору Куропаткин подчеркивал, что, говоря о северо-западном направлении, дело не в том, чтобы упорядочить границу со Швецией, а в том, чтобы устранить причины войн с этим государством. «Лишь мечтающая о независимости Финляндия может пробудить в Швеции надежды на отторжение Финляндии». В течение XIX века русские уделяли слишком мало внимания этой враждебно настроенной и полной сепаратистских устремлении провинции, населенной хотя и малочисленным, но упрямым народом. «Полное объединение» Великого Княжества с Россией путем целенаправленной и требующей времени напряженной работы, составляло одну из важнейших задач начинающегося XX века.

Уже в рапорте о «полевой поездке» по Карельскому перешейку в 1886 году Бобриков вел речь о необходимости объединения финляндской и российской армий. На это же много раз указывалось и в консервативной националистической прессе. Согласие царского правительства на организацию особой финской армии, основанной на воинской повинности, было дано в 1878 году, когда России пришлось решать многогранные проблемы, вызванные Русско-турецкой войной 1877-78 годов. Правда, тогдашний военный министр Д.А.Милютин считал, что у Великого Княжества не обязательно должны быть все признаки самостоятельного государства, и уж коль скоро дело касается закона о воинской обязанности, то армия Финляндии должна быть частью русской армии в смысле выучки, командования и использования. Принятым законом Милютин совершенно не был доволен. Раздраженный военный министр считал, что закон отражает «явное стремление к сепаратизму и является попыткой устранить из армии Финляндии все русское». Положительным, с точки зрения военного министра, являлся все же тот факт, что закон был принят лишь на десятилетний испытательный срок, по истечении которого можно было вернуться к его рассмотрению. Консервативно-националистическая пресса России со своей стороны заботилась о том, чтобы время окончания испытательного срока не было забыто.

По истечении десятилетнего срока с момента учреждения в 1881 году финляндской армии П.С. Ванновский — преемник Милютина на посту военного министра — вновь возбудил вопрос во всеподданнейшем докладе императору, датированном 29 августа 1891 года. Основные места этого доклада были во многом повторением критики, высказанной еще Милютиным. Особая армия Финляндии — чужеродна в едином организме военных сил империи. Ни одна из частей государства не смеет иметь свою собственную внешнюю политику, так же, как и свою армию. Во всем мире эти функции являются компетенцией центральных властей. В соответствии с этим финляндскую армию следует подчинить Военному министерству России, произведя все вытекающие из этого организационные изменения. В законе о воинской обязанности Финляндии видно грубое стремление подчеркнуть автономность и вообще обособленность от остальной империи, что частично усилило политически оппозиционную атмосферу в Великом Княжестве. Всего 9% финнов призывного возраста служило в финляндской армии, в то время как в России повинность охватывала 35%. Время службы в финляндской армии было 3 года, в российской — 5 лет. Следовало уравнять как условия повинности, так и продолжительность службы в армии.

Следовало также сделать возможным использование финляндских воинских частей где угодно за пределами Великого Княжества: будь то внутри империи или за рубежом. Из воинской присяги следовало изъять слова о верности «законам страны», ибо военные служат императору, а не местным органам власти. Уставом о воинской повинности были определены организация войск, подчиненность, численность и т.п., и именно этим сомнительным параграфам была придана конституционная сила. Кроме того, обязанности финляндских воинских частей ограничены обороной территории Великого Княжества. А это значит, что в случае, если неприятель, обойдя окраину, нападет прямо на столицу империи, Финляндии будет даже не обязательно объявлять хотя бы мобилизацию. С общегосударственной точки зрения это совершенно нетерпимо. Столь же мало можно было согласиться с тем, что закон устанавливал для генерал-губернатора постоянное положение начальника Финляндского военного округа. Оборона побережья Балтийского моря могла потребовать включения Великого Княжества в Петербургский военный округ ранее высказывавшаяся Бобриковым мысль вновь всплыла на поверхность. До тех же пор, пока сохранялся местный военный округ, вопросы командования следовало во всяком случае унифицировать и Военное министерство занималось бы финскими частями, а правительство Финляндии возмещало бы империи эти расходы.

В докладе Ванновский констатировал, что общественное мнение России требует уравнения воинской повинности и слияния финляндских воинских частей с российской армией. «При известных современных условиях мы не можем затрачивать большого количества наших боевых сил на охрану этой окраины и должны по возможности шире пользоваться для этой цели местными средствами и способами, достичь же этого нельзя будет до тех пор, пока финские войска не будут русскими по духу и стремлениям». Главному штабу следовало образовать два комитета, из которых один прояснил бы вопрос воинской обязанности Финляндии и уравнения ее повинности с российской, а другой — вопросы руководства армией, ее организации и другие, не касающиеся воинской повинности вопросы. 8 сентября 1891 года Александр III начертал на полях этого документа: «Совершенно одобряю все эти предположения».

3 апреля 1893 года перед тем как сформировать предложенные комитеты, военный министр Ванновский созвал высокого уровня совещание для выработки инструкций этим комитетам. В совещании под председательством военного министра участвовали генерал-губернатор Финляндии Гейден, начальник Главного штаба Обручев, член военного совета империи генерал от инфантерии Якимович, начальник канцелярии военного министерства генерал-лейтенант Лобко, помощник начальника Главного штаба генерал-лейтенант Величко, помощник командующего Финляндским военным округом генерал-лейтенант Гончаров, а также полковник Бородкин, исполнявший обязанности секретаря. Отказавшись от идеи прямого распространения порядков империи на Финляндию — осуществление их наткнулось бы на ряд практических трудностей, вытекающих из автономного положения Великого Княжества — совещание решило рекомендовать введение для Финляндии особого Устава о воинской обязанности. Разумеется, на основе единообразия. Все параграфы, касающиеся командования, организации, использования армии, а также не относящиеся к закону о воинской обязанности, следовало устранить. Что касается воинской повинности, то было сочтено наилучшим пока что избегать увеличения численности финляндских войск. Это не было бы желательно «из-за известных особых обстоятельств». Можно согласиться с мнением советского исследователя Л. В. Суни, что подоплекой служили явно политические мотивы, говоря иначе, сомнения в надежности финляндцев. Зато уравнения повинности можно было достигнуть, введя для Великого Княжества достаточно высокий, особый военный налог. Такой же порядок применялся уже по отношению к мусульманскому населению Кавказа и Средней Азии, для которого нормы воинской обязанности были также ниже общегосударственных норм. Исчисление размера требуемого от Финляндии возмещения входило в задачи образуемых комитетов. В остальном не видели существенных замечаний к проекту решения, намеченного в 1891 году. В этой связи необходимо, однако, отметить, что, согласно объявленному в данной стадии мнению совещания, законопроект о воинской обязанности Финляндии, после того, как генерал-губернатор даст о нем свое заключение, должен быть направлен на рассмотрение сессией сейма Финляндии и сенатом, а также Государственным советом России.

Однако же генерал-губернатор Гейден был резко не согласен с большинством участников совещания. Организационная реформа, направленная на единообразие, которой добивалось военное министерство, угрожала его независимому положению в качестве несомненного начальника военного округа со своим особым штабом, не говоря уже о соответствовавшем этому престиже. Защищающий свое «жизненное пространство» генерал-губернатор принялся усердно добиваться сохранения статус-кво. Он утверждал, что запланированные меры не увеличат боеспособности финляндских частей, а напротив, повлияют на нее отрицательно, будучи ненужно оскорбительными для автономии Финляндии и ее законов. В направленном императору письме Гейден не мог, разумеется, нажимать на исключение из обсуждения затрагивающих его положение организационных вопросов, напротив, он признавал необходимость их рассмотрения. Зато он обращал внимание, что в предлагаемой новой системе военнообязанные станут всеми средствами стараться избежать призыва на военную службу, и это следует учесть. Уже сейчас вызывающий тревогу размах эмиграции станет еще больше. Уклоняющихся от исполнения воинской обязанности пришлось бы принуждать силой, что могло бы привести уже к вооруженным столкновениям.

Сопротивление генерал-губернатора, борющегося за свое положение и престиж, было столь упорным, что император счел за лучшее все это дело пока отложить. Таким образом, реформу воинской обязанности постигла та же судьба, что и комитет Бунге. Окончательный результат находился в зависимости от структурных черт российского самодержавия, а не от внешнеполитических факторов. Высказывалось предположение, что на стремление к усилению военного потенциала Финляндии оказывала влияние новая союзница России — Франция. Однако это не находит подтверждения ни в одном из доселе известных источников. Наоборот, одновременно с рождением «Двойственного союза» касавшаяся Финляндии военная реформа как раз оказалась в неподвижном состоянии.

Для Гейдена окончательный результат явился как бы вознаграждением за урон, нанесенный его престижу в связи с «заморозкой» мнения генерал-губернатора комитетом Бунге. Возможно, что это обстоятельство частично убедило Александра III принять решение благоприятное для генерал-губернатора. Хотя Гейден и добился отклонения реформы закона о военной обязанности, это осталось его последней победой. Смерть супруги в мае 1894 года была тяжким ударом для пожилого воина, слухи о приближающейся отставке которого после этого явно усилились как в России, так и в Финляндии. Из-за пошатнувшегося здоровья Гейден с начала 1896 года фактически больше не исполнял свои обязанности. Так что принятая в январе 1897 года отставка Гейдена с поста генерал-губернатора не явилась уже неожиданностью.

С отстранением Гейдена военное министерство не упустило возможности воспользоваться ситуацией. Планировавшиеся с начала десятилетия комитеты, подготавливающие изменение финляндской армии, приступили наконец к работе в 1896-1897 годах под руководством генерала от инфантерии В.Д.Дандевилля. Общим членом в них, кроме председателя, был полковник М.М.Бородкин. Комитеты углубились в работу, а должность генерал-губернатора Финляндии оставалась пока вакантной. Хотя отставка Гейдена давно уже ожидалась, отсутствие заранее намеченного преемника в определенной мере свидетельствует о том, что у Петербурга тогда не имелось цельной комплексной политики в отношении Финляндии. Косвенно это подтверждается также и тем, что отставка Гейдена произошла как раз накануне открытия сессии сейма, которая таким образом должна была заседать в отсутствие высшего представителя власти — факт, на который «Московские ведомости» тотчас же, досадуя, обратили внимание.

Имея в виду предстоящую военную реформу, Николай II считал уже в начале 1897 года подходящим кандидатом на пост генерал-губернатора Финляндии начальника штаба Петербургского военного округа, генерала Н.И. Бобрикова, которому и поручил ознакомиться с делами и представить программу будущего управления краем. Это поручение не являлось безусловной предпосылкой того, что царь с самого начала намечал Бобрикова проводником некоей конкретной политики, не считая, пожалуй, вопроса об армии; скорее даже кандидат получил полномочия сам наметить и конкретизировать направляющие линии политики России в Финляндии. Как можно будет увидеть дальше, кандидат в генерал-губернаторы не очень-то был воодушевлен новым заданием, и порой, казалось уже, что вся затея проваливается. В прессе и обществе наряду с Бобриковым назывались и другие имена кандидатов на то, чтобы отправиться в Хельсинки. Среди них были принадлежавшие к высшей аристократии России князья А.К.Имеретинский, Н.С.Долгорукий и Г.С.Голицын. Однако Имеретинский предпочел должность генерал-губернатора в Варшаве, Голицын отправился главнокомандующим на Кавказ, а бывший посланник России в Персии Долгорукий решил продолжать дипломатическую карьеру. Императору забот хватало. Находясь на Белостокских маневрах, он писал 25 августа (6 сентября) 1897 года матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне: «До сих пор я себе ломаю голову кого назначить (генерал губернатором) в Вильну, и, право, не знаю о ком и думать, кроме как о генерал-адъютанте Черткове! Осенью Игнатьев уйдет из Киева (с поста Киевского генерал-губернатора. — Т.П.) — опять пустое место. А в Финляндии уже более года нет генерал-губернатора. Все это не особенно весело, милая Мама, но я твердо верю, что Господь поможет найти нужных, честных и полезных людей».

Тут и возникает вопрос: чем руководствовался Бог, обратив в конце концов взор Николая II на Н.И.Бобрикова?