Держава и окраина. Н.И.Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898-1904 гг.

КОНСЕРВАТИВНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ И ФИНЛЯНДИЯ В 1897-1898 ГОДАХ

Озабоченность «Московских ведомостей» финским «сепаратизмом» была высказана ими еще в 1863 году в полемике со шведоязычной финляндской газетой «Хельсингфорс Дагблад». Однако в самом начале следующего года эту полемику пришлось прекратить по требованию правительства. После этого в российских газетных полемиках вплоть до 1880-х годов критики особых прав Великого Княжества не велось, хотя Катков время от времени выказывал свою неудовлетворенность положением Финляндии как «соседней страны». Тем не менее его манера выражать это оставалась тогда весьма умеренной и осторожной.

Термин «Финляндский вопрос» начал входить в постоянное употребление в середине 1880-х годов. Катков, в выражениях становившихся уже все более энергичными, обвинял российских либералов в защите сепаратизма, поскольку они характеризовали административную связь Великого Княжества с Империей как персональную унию и восхваляли прогрессивность финляндской конституционной системы правления в сравнении с «отсталой» российской. «Московские ведомости» указывали на своих полосах, что финляндский сепаратизм революционен, и его главной целью является ограничение власти государя и достижение Финляндией государственной независимости. Это не обязательно предполагает баррикады и открытый мятеж. Финляндские лидеры, похоже, избрали сравнительно более долгий, но в то же время более безопасный путь закулисных интриг и козней.

Объединительные идеи были отложены Александром III в сторону в период, предшествовавший его смерти, а затем, в начале царствования Николая II, прекратилась в российской прессе полемика по «Финляндскому вопросу», в которой «Московские ведомости» получали мощную поддержку других консервативных газет, в том числе «Нового времени». Придерживаясь принятой правительством пассивной линии, «Новое время» наряду с сокращением своих публикаций по «Финляндскому вопросу» стало избегать и своих вольных комментариев к доходившим из Финляндии новостям. Союз «Московских ведомостей» и «Нового времени», выказывавший уже в 1894 году признаки распада, прекратился год спустя открытым разрывом: «Московские ведомости» обвинили «Новое время» в том, что на ее страницах в течение года публиковалась неверная информация, по вопросу о политике в отношении Финляндии.

Комментируя в январе 1897 года отставку с поста генерал-губернатора Финляндии графа Гейдена, «Московские ведомости» отмечали, что за время его пребывания в этой должности пост стал самым трудным из генерал-губрнаторств всей империи. Гораздо легче было, например, в Тифлисе или Варшаве. Проблемами в Хельсинки были недостаточность полномочий генерал-губернатора и окружавшие его там чиновники финляндской администрации, придерживавшиеся сепаратистских взглядов и «изолировавшие» своего начальника, препятствуя ему этим эффективно исполнять свои обязанности. Лишь в 1893 году у генерал-губернатора появился русский помощник.

Открывавшуюся в 1897 году сессию сейма Финляндии «Московские ведомости» приветствовали напоминанием финляндцам, что они с 1860-х годов пустились по пути, который привел к ослаблению связей с империей и может, пожалуй, привести в конце концов к полному отделению от России. И, мол, особенно в период с 1863 по 1888 год сейму Финляндии, сенату и министру статс-секретарю Великого Княжества удалось осуществить многие сепаратистские затеи, в числе которых, например, устав сейма, армия и уголовное законодательство. Правда, затем, к счастью, как считала газета, правительство начало ставить препятствия на пути финляндского сепаратизма и мало-помалу осуществлять объединительные реформы. Из задач ближайшего времени, по мнению «Московских ведомостей», важнейшей было законодательное оформление вмененной министру статс-секретарю еще в 1891 году обязанности поддерживать связь с министрами империи по относящимся к их компетенции делам, касающихся Финляндии, до окончательного представления их императору. Выдвигалось также требование провести в жизнь рекомендации «комитета Бунге», подготовившего вопрос об общегосударственном законодательстве. Не следовало забывать о денежной и таможенной реформах, но прежде них шли по важности изменение закона о воинской повинности, а также соединение сети финляндских и российских железных дорог путем строительства моста через Неву. Это последнее требование газета обосновывала ссылкой на опасность нападения Швеции, к отражению которого следовало подготовиться. Именно поэтому не могло быть и речи о предложении финнов, «игравших на руку Швеции», провести железную дорогу между Оулу — Торнио. Опасными для России агрессивными намерениями шведов объяснял идею железнодорожного пути Оулу Торнио и Ф. Еленев в статье, опубликованной «Новым временем». Шведское правительство обратило внимание российского правительства на эти публикации, расценивая их как враждебные, и по просьбе императорского Министерства иностранных дел Министерство внутренних дел сделало «Новому времени» замечание.

По главному вопросу — об отношении к автономному положению Финляндии — позиции «Московских ведомостей» и «Нового времени» в первой половине 1897 года значительно расходились. «Московские ведомости» указывали на сепаратизм северо-западной окраины, ее «пресловутое самоуправление», наличие которого и является главным препятствием к «счастливому решению» финляндского вопроса. Газета предусматривала, согласно своей принципиальной концепции, тесное объединение окраин с центром державы и для осуществления этого ждала от властей России «ассимиляции инородцев».

«Новое время» подчеркивало в 1897 году, когда открылась сессия финляндского сейма, что покушаться на автономное положение Финляндии никто и не думает, но что, если незначительный языковый спор между финноязычными и шведоязычными финляндцами обострится, им следует помнить и о существовании России как третьей стороны. Финляндский вопрос вышел за узковедомственные пределы и стал известен всей России. Добровольно избрав и закрепив единство с Россией, финляндцы тем самым, по мнению газеты, наилучшим образом подтвердят «известное и законное самоуправление».

В первой половине 1897 года в консервативной прессе России заметны явные различия точек зрения на финляндский вопрос. Газеты переживали тогда в подходе к этому вопросу своеобразный переходный период, который завершился с началом нового периода объединительства после назначения Бобрикова генерал-губернатором Финляндии. Свидетельством переходного периода является, например, такой факт, что в то время у «Московских ведомостей» не было своего корреспондента в Великом Княжестве.

Из сотрудничавших с газетой по совместительству «внештатных корреспондентов» в Финляндии самым выдающимся был преподаватель истории Хельсинкского русского лицея коллежский советник К.И.Якубов. С 1890 по 1896 год «Московские ведомости» напечатали 152 его корреспонденции, из которых большая часть была опубликована в качестве передовиц. Авторство Якубова было разоблачено в 1893 году. После этого преподаватель-журналист подвергся в Финляндии безжалостной травле, в результате которой его жизнь стала невыносимой. Дело кончилось тем, что Якубов заболел физически и душевно и вынужден был в 1896 году оставить учительскую работу.

Новый период публикации статей, касавшихся Финляндии, начался в «Московских ведомостях» в 1897 году, когда хельсинкским корреспондентом газеты утвердили П.И.Мессароша. Венгр по происхождению, выходец из Харьковской губернии, где он работал адвокатом, Мессарош получил известность в связи с финляндским вопросом. В 1897 году он опубликовал книгу под названием «Финляндия — Государство или Русская окраина?», пронизанную страхом перед мятежом и революцией, страхом, характерным для консервативно-националистического направления.

Стержнем книги Мессароша было утверждение, что, мол, финляндские воротилы подготавливают в отношении России события, «совершенно аналогичные польской драме 1863 года». Чтобы предотвратить повторение случившегося в Польше, Мессарош требовал от российских властей энергичных мер по осуществлению полного слияния Финляндии с империей. Исходя из этой общей оценки ситуации, он давал различные практические рекомендации. Поскольку Россия в свое время ценой крови завоевала Финляндию, объединение окраины с империей должно происходить мирно, чтобы русскому народу не пришлось вновь проливать кровь из-за Финляндии.

Предложения по реформам, с помощью которых осуществилось бы объединение, Мессарош приводил и в книге, и в своих статьях, опубликованных в «Московских ведомостях». Систему сессий сейма — представительственного института, добивающегося статуса парламента, — следует упразднить, превратив сейм в местное совещательное собрание. Особые таможенную и денежную систему следовало упразднить. Распространяющую «заразный яд сепаратистских теорий» финляндскую армию следовало полностью слить с российскими вооруженными силами, поскольку в случае вспышки кризиса эта армия стала бы ядром мятежа. Предоставление Александром II финскому языку статуса государственного (в Финляндии) было «ошибкой», которая лишь способствовала «самостоятельности» окраины. Систему управления и судебную систему Финляндии следовало и по существу, и по структуре, и по языку привести в единство с остальной империей. В качестве печатного органа, поддерживающего генерал-губернатора, следовало учредить русскоязычную газету, которая поначалу могла бы выходить и параллельным финноязычным тиражом.

По мнению Мессароша, школы Финляндии были засорены сепаратизмом, вследствие чего их необходимо без исключения подчинить Министерству народного просвещения России. В противном случае они лишь будут продолжать «наращивать сепаратизм за российские деньги». Высокий, как утверждают, уровень культуры окраины — следствие особых прав, щедро пожалованных Россией за свой собственный счет. Финляндскую школу как институт следовало сделать русской и по языку, и по учебным программам вплоть до начального «народного» образования. Упреждая возражения, что изменения школьной системы потребуют денег и времени, Мессарош не считал эти проблемы непреодолимыми. Средства легко найдутся за счет упраздняемых должностей и ведомств, необходимых при особом положении Финляндии. Хотя реформы, разумеется, не могли быть осуществлены «за один день», следовало все же помнить, что финляндские крестьяне способны при необходимости быстро научиться русскому языку. Примером тому являются взрослые жители окраины, поселившиеся в Петербурге. Изучение языка в школьном возрасте шло бы еще быстрее. В губерниях Прибалтики народное образование на русском языке продвинуто уже довольно далеко, и в Финляндии можно действовать подобным же образом.

Особым объектом критики Мессароша была должность министра статс-секретаря Финляндии, и в своей книге он требовал упразднения этой должности. Однако весной 1898 года Мессарош объявил, что он частично отказывается от линии, изложенной в книге, и поддерживает временное сохранение указанной должности, если только на нее будет назначаться русский, гражданин России. О причинах изменения точки зрения, произошедшего отнюдь не случайно, несколько ниже.

По убеждениям Мессароша, Богу следовало дать молодому царю силы «достигнуть слияния всех народов Российской империи в одно целое великое государство, в котором на всем его необозримом пространстве будет господствовать один Самодержавный Русский Царь, в котором каждый, от мала до велика, будет повиноваться одному лишь русскому закону, и где могучая русская речь будет смело раздаваться как в Храме Божьем, так и Суде Царском и в хижине бедняка». Изложенную в книге программу российская либеральная пресса успела с ходу заклеймить как представляющую крайнее направление. С другой стороны, газета «Московские ведомости» не видела никакой необходимости присоединяться к либеральной точке зрения, а проявила солидарность со своим корреспондентом, опубликовав положительную (написанную самим же Мессарошем под псевдонимом) рецензию на книгу.

Несмотря на широту и позднее проявившуюся актуальность писаний Петра Ипполитовича Мессароша, они были лишь частицей формировавшегося тогда антифинляндского фронта в российской прессе. Как справедливо заметил Швейцер, отсрочка в принятии предложений комитета Бунге лишала возможности карьерного продвижения многих «экспертов по Финляндии», появившихся в комиссиях, подчиненных комитету. Теперь эти «эксперты» искали нового применения приобретенным ими знаниям и квалификации. К числу этих специалистов принадлежал и служивший в отделе прессы министерства внутренних дел журналист Ф. Еленев, который в середине 1890-х годов опубликовал две своих книги, широко трактовавших Финляндский вопрос.

В своих сочинениях Еленев особенно яростно нападал на закон 1878 года о воинской повинности, обвиняя министра статс-секретаря Финляндии в обманных действия, направленных на то, чтобы склонить государя к проведению реформы. Роль финляндского сейма следовало (за точно обозначенными исключениями) сократить до сугубо совещательной. Официальное обнародование законов и инструкций следовало проводить на русском языке, присовокупляя перевод на местное наречие.

Сейм следовало лишить права налогообложения, а гражданам России дать право занимать чиновничьи должности и в финляндских губерниях. Еленев предостерегал от передачи такого предложения на рассмотрение сейма, поскольку там оно вызвало бы яростное сопротивление. К тому же дело было срочным, ибо если финляндцы, опираясь на шведские законы, успеют еще больше ограничить права российского монарха, планируемое мероприятие может обрести «неприятный революционный характер». Это предсказание Еленева оказалось весьма верным позже, когда был издан Февральский манифест.

Во время вакансии должности генерал-губернатора Финляндии внимание консервативно-националистических кругов к Великому Княжеству вызывалось не одним только национальным фанатизмом или стремлением отвлечь внимание общества империи от иных внутриполитических проблем или желанием отдельных публицистов обеспечить свое политическое или экономическое будущее. Подоплекой были также подозрения, что в Финляндии усиливаются настроения на отделение от России — постепенно или путем прямого мятежа. Этими подозрениями объясняется отразившийся в подходе к Финляндскому вопросу страх, порожденный оживившимся в то время в России революционным движением. Именно этот страх в сочетании с муссировавшейся прессой еще с начала 1890-х годов угрозой шведско-германского сотрудничества повлиял на то, что в требования единства державы консервативно-националистические круги вцепились почти намертво.