Доярка для босса с ребёнком (СИ)

Глава 1

— Эй, впердинцы! — кричит кто-то, а затем раздаётся гомерический хохот. И снова протяжное: — Впер-дин-цы!

Я обречённо вздыхаю и, глянув на лучи от фар, пляшущие на стене, переворачиваюсь на другой бок. Городские! Что с них взять? Катаются по ночам, бесы полошные, только скотину пугают. И чего к названию нашей деревеньки привязались? Хорошее название. Вдохновляющее жить и развиваться.

«Вперёд», — гласила белая вывеска, которую я два года назад увидела сквозь слёзы.

Тогда это слово спасло меня, и сейчас каждое утро я смотрю на неё, чтобы прожить ещё один день. Ведь с каждым закатом боль потихоньку уходит, а с каждым рассветом душа наполняется безмятежностью, какая бывает лишь в бесконечной утренней тишине.

Кстати, об этом.

Приподнимаюсь и тянусь к тумбочке, на которой лежат часы. Три пятьдесят.

— Скоро уже вставать, — ворчу, проклиная про себя городских бездельников.

И охота им тратить два часа на дорогу, чтобы ездить по деревенским разбитым улочкам и орать во всё горло? Ладно, хоть сегодня безвредные нагрянули — только горланят. Недавно какие-то придурки в дом попытались влезть — испугалась очень. А другие в огород зачем-то сунулись. Калитку сломали, грядки потоптали… Вот зачем им это? С жиру бесятся!

— Впер-дин-цы! — тают вдали голоса, а следом пропадает и шум моторов.

Наступает благословенная тишина, но мне уже не до сна. Поднимаюсь и подхожу к потемневшему от времени алюминиевому умывальнику. Протягиваю к нему свои круглые ладони с короткими пальцами без намёка на маникюр и жму снизу вверх на металлический шарик.

Вода льётся, охлаждая кожу, капли стучат по алюминиевому тазу, который стоит на полу. Я умываюсь, а потом тщательно расчёсываю светлые волосы и смотрю на себя в мутное от старости зеркало.

Чёткости нет, но так даже лучше. Я не вижу ни своего излишне широкого лица, ни пухлых щёк. Не расстраиваюсь из-за ста двадцати килограммов, снизить которые не удаётся, даже питаясь исключительно огурцами.

Врачи говорили про гормоны, цыганка про венец безбрачия, а я думаю, что это моё проклятие. А как иначе это назвать? Мне уже тридцать семь, а у меня ни семьи, ни детей. Только старый дом, корова и две козы. А ещё неприятная история, о которой даже вспоминать не хочется!

Со стуком кладу расчёску на комод и смотрю на чёрно-белое фото женщины, которая спасла мне жизнь и рассудок. Бабы Поли не стало в прошлом году, но она всегда будет жить в моей памяти, как самый родной человек в этом мире, несмотря на то, что нас не связывают кровные узы. Ещё одно доказательство, что свои хуже чужих.

Накидываю телогрейку, — разгар лета, но по утрам свежо и сыро, — подхватываю ведро и выхожу из дома. Со стороны сарая слышу нетерпеливое мычание и прибавляю шаг. Пришло время дойки.

— Как спалось, милая? — оглаживаю коровий бок, и Мерсе́дес доверительно тыкается в меня широким мокрым носом.

Моя кормилица протяжно мычит, а Беляночка и Розочка поддерживают её весёлым блеянием.

— А вы потерпите, — велю им и ставлю ведро под вымя. — Все по очереди.

Сегодня собираюсь на базар, чтобы выручить денег на починку забора. Козий сыр и творог уже приготовила, осталось надоить молока. Сажусь на облезлую табуретку и начинаю плавно, но сильно и быстро давить на соски, и вниз устремляются белоснежные струи.

Пальцы у меня короткие и толстые, — ни красоты, ни изящества! — зато сильные и ловкие. Ведро быстро наполняется, в воздух поднимается парок, и через некоторое время я выпрямляюсь и вытираю рукавом взмокший лоб.

— Умница, — глажу коровий бок и, поднимаясь, осторожно вытаскиваю полное ведро. — Скоро вернусь.

Выношу молоко из сарая и ставлю на крыльцо. Накрываю приготовленным заранее чистым льняным полотенцем и подхватываю пустое ведёрко поменьше, чтобы подоить козочек. Возвращаюсь в сарай и приступаю к делу, как вдруг слышу снаружи шум.

Опять городские безобразники?

Вскочив, выбегаю из сарая и при виде опрокинутого ведра охаю. Белый ручеёк бежит по сырой от росы земле, а вокруг никого. Оглянувшись, вздрагиваю при виде поваленного забора.

— Вот же придурки! — выдыхаю со злостью. — Совсем больные!

Подхватив пустое ведро, решительно иду на улицу и вижу недалеко роскошный чёрный автомобиль, к которому идёт незнакомец. Как раз от моего дома идёт! Со спины видный такой: высокий и широкоплечий, одет в хороший костюм, но это ничего не значит. Дурь в голове не зависит от уровня достатка!

— А ну, стой! — кричу во всю силу. — Извинись, мелкий пакостник, не то ведро на голову надену!

Мужчина останавливается и, обернувшись, прищуривается.

— Мелкий пакостник?

С лица тоже ничего так. Похож на знаменитого актёра боевиков. И чего неймётся?

— А как тебя ещё назвать? — приближаюсь, намереваясь выбить извинения. — Забор сломал, молоко пролил! Что за радость ездить по деревням и пакостить людям? Стресс на работе? Скука? Или приключений захотелось? Так я устрою!

И замахиваюсь ведром, а мужчина, отпрянув, закрывается руками. Я, разумеется, бить не собираюсь, лишь хочу немного отомстить. На безупречном костюме незнакомца расцветают кляксы от молока, и я довольно улыбаюсь:

— А теперь садись в свою дорогую тачку и катись колбаской! Не то действительно сделаю из тебя снеговика!

И снова замахиваюсь ведром, но мужчина выставляет вперёд ладони:

— Бабушка, успокойтесь!..

— Бабушка? — ахнув, смотрю на него с изумлением. — Бабушка?!

Мне, конечно, не двадцать лет, но бабушкой называть себя не позволю. И вообще, судя по виду, мужчина не сильно моложе меня. На вид ему тридцать с небольшим. Три-пять лет разницы не дают права обзывать кого-то старушкой!

— Ну не дедушка же, — раздражённо выдыхает незнакомец и, пока я вспоминаю литературные слова, чтобы выразить своё возмущение без применения ведра, быстро продолжает: — Поясните про мелкие пакости. Я не понял…

— Полиция всё доступно объяснит, — решительно заявляю ему. — И расскажет о наказании за преднамеренную порчу имущества!

Круто развернувшись, стремительно иду к своему дому, чтобы вызвать управу на обнаглевшего вандала, как вдруг слышу тоненький голосок:

— Папа, ты зябиль в машине очки!

Замираю, не веря ушам.

Ребёнок?!

Медленно оборачиваюсь и вижу, что одна из дверей автомобиля распахнута, а к вандалу бежит очаровательная девчушка лет четырёх или пяти. Протягивает ему очки, которые незнакомец цепляет на породистый нос, а потом смотрит в мою сторону и говорит:

— М-да… Неувязочка вышла.