Дьявол Дублина

Глава 33

Келлен

Поездка до аэропорта заняла всего полчаса, но из-за напряжения в машине они ощущались как чёртовы пять часов.

Шеймус был в дерьмовом настроении. Шон нервничал так, что, казалось, вот-вот сорвёт весь план. А Ронан демонстративно отсутствовал.

Потому что ублюдок был мёртв.

Шеймус, похоже, переживал это довольно тяжело. Я и не думал, что у этого сукиного сына вообще есть сердце, но тёмные очки, мрачная складка между бровями и полное отсутствие привычных язвительных подколов ясно давали понять: потеря правой руки и главного силовика — да ещё и от рук братвы, да ещё и в течение суток далась ему нелегко.

И правильно. К чёрту его.

— Гарды уже отправили Дарби домой? — спросил я, наблюдая за его реакцией в зеркале заднего вида.

Его и без того стиснутая челюсть дёрнулась.

— Ну так что?

— Ага, конечно, — сухо бросил он, когда Шон свернул на съезд к Дублинскому аэропорту.

В Ирландии все знают: «ага, конечно» означает ни хрена.

У меня закипела кровь, стоило только подумать обо всём, что могло случиться с Дарби за те двенадцать часов, что я её не видел. О том, что было бы, если бы братва не вмешалась. И о том, что может происходить с ней сейчас — после того как они вмешались.

Я знал, что они делают с хорошенькими девочками. Знал, за что другие богатые ублюдки готовы платить, если я провалюсь. Это была участь хуже смерти.

Та, от которой я готов был умереть, лишь бы её уберечь.

— Где Ронан? — спросил я, провернув нож.

Шон злобно зыркнул на меня в зеркало, направляя машину к задней части аэропорта, где взлетали частные самолёты.

Шеймус вяло пожал плечами:

— Наверное, по уши в той американской шлюхе.

Я приподнял бровь, но промолчал. Шеймус хотел, чтобы я сорвался, а я не собирался доставлять ему такое удовольствие. Сначала я не понимал, почему он так быстро отвернулся от меня, когда братва решила, что им нужна моя голова. Я был ему как сын. Делал всё, что он приказывал. Был идеальным, мать его, солдатом. Но теперь понял. Он делал это, чтобы избежать войны. Делал это потому, что он и старейшины — чёртовы трусы. И единственный способ, которым он мог оправдать себя, вести себя так, будто я это заслужил. Обращаясь со мной как с куском дерьма, он мог притворяться, что сам им не является.

Но чести среди воров нет. Мы все были кусками дерьма.

И я собирался это доказать.

Шон остановился перед небольшим частным джетом без опознавательных знаков. Трап уже был опущен, открывая лестницу, на которую, я поклялся себе, ноги Дарби никогда не ступят.

Я окинул взглядом взлётку, но мы, похоже, прибыли первыми. Часы на приборной панели показывали 11:59. Шеймус, должно быть, всерьёз боялся братвы. Он никогда ни на что не приходил вовремя.

Ровно в полдень из-за угла вырулил чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами, и мне понадобились все остатки самоконтроля, чтобы не перегрызть стяжки и не рвануть к нему напролом.

Алексей обычно путешествовал с куда более внушительным эскортом, чем одна машина, но за последние три дня я убил троих его людей, так что с подкреплением у него, вероятно, было туго.

Я ожидал, что Шеймус отпустит какую-нибудь колкость насчёт того, что мой транспорт прибыл, но он молча вышел из «Фольксвагена» Шона и открыл мне дверь.

Руки у меня были связаны за спиной, но ноги оставили свободными. Вероятно, потому что подниматься по трапу со связанными щиколотками было бы затруднительно, а ещё потому, что последнее, чего они хотели, это привлечь внимание. Этот участок взлётки хоть и был уединённым, но всё же оставался общественным местом.

Держа меня за бицепс и упирая дуло заряженного пистолета, спрятанного в кармане куртки, мне в бок, Шеймус повёл меня к «Мерседесу». Обе передние двери распахнулись, и наружу вышли Алексей и его водитель — тип в спортивном костюме с золотой цепью. С заднего сиденья никто не вышел, но это ещё не означало, что Дарби там нет. Братва обожала драму. Зная их, они наверняка берегли этот сюрприз напоследок.

Алексей щёлкнул пальцами в сторону водителя, и тот сразу же метнулся к багажнику, начиная выгружать вещи. Потом он ткнул в мою сторону, сложив пальцы пистолетом.

— Ты. — Его голос гремел, пока он шёл к нам. — Сначала ты убиваешь моего дядю. Потом ты убиваешь моих людей!

Слюна летела из его тонких губ, когда он остановился прямо передо мной и вцепился кулаком в мою рубашку. Я был выше его на несколько сантиметров, так что ему приходилось задирать голову, чтобы орать мне в лицо. Ему это, блять, не нравилось.

— Я собирался отвезти тебя к моему отцу. Пусть бы он тебя убил. Отомстил за брата. Но теперь? — Его опущенный рот растянулся в кривой жёлтой ухмылке. — Ты будешь страдать. Сильно.

Я прекрасно знал, что это значит.

Дарби.

Мне стоило титанических усилий не смотреть поверх его головы на чёрный седан позади. Я не мог дать ни ему, ни Шеймусу понять, что что-то подозреваю, но это было почти невозможно, когда казалось, будто моё собственное сердце сейчас лежит на заднем сиденье, истекая кровью. Мне нужно было увидеть её. Убедиться, что с ней всё в порядке. Я знал, что она посмотрит на меня с тем же страхом и презрением, с каким теперь смотрели все. И я с этим смирился. То, что она чувствовала ко мне, было построено на лжи, но то, что я чувствовал к ней, будет преследовать меня до конца жизни.

Все три её минуты.

И тут с боку здания аэропорта вылетели две белые машины Garda с воющими сиренами и мигающими синими огнями. Голова Алексея резко повернулась в их сторону. Потом его маленькие глазки сузились и уставились на Шеймуса, который выглядел удивлённее всех.

— Ты тупой ублюдок! — заорал он на Шеймуса. — Ты за это сдохнешь!

— Это не я! — завизжал тот, бросив убийственный взгляд через плечо на Шона.

Шон пожал плечами и покачал головой с искренним изумлением, когда гарды подъехали и встали прямо перед нами, припарковавшись между машинами.

Когда они распахнули двери и навели на нас оружие, я с облегчением выдохнул. Это были не просто безоружные охранники аэропорта. Это были серьёзные ребята. Отряд быстрого реагирования. Я одолжил у Шона телефон в обмен на его пистолет и сделал анонимный звонок, сообщив, что русская братва удерживает пропавшую американскую девушку и собирается вывезти её из страны в полдень.

Если русские меня за это не убьют, то ОИБ точно. В преступном мире существовал негласный кодекс: полиция — табу. Всегда. Даже против врагов. Стукачи считались самой низшей формой жизни, а наказание за это обычно было медленным и садистским.

— Руки на голову! — заорал водитель правой машины.

— В чём проблема, парни? — Металлический ствол, упиравшийся мне в бок, исчез, когда Шеймус поднял обе руки и шагнул вперёд.

Алексей сделал то же самое.

— У нас есть основания полагать, что на борту этого самолёта может находиться лицо, представляющее интерес.

— Ты, посередине! — крикнул другой, и я понял, что сейчас всё пойдёт к чёрту. Быстро. — Руки на голову!

Шеймус и Алексей одновременно обернулись ко мне, и время будто замедлилось. Я ответил на их яростные взгляды выражением «пошли вы» на лице, затем развернулся к гардам спиной, показывая связанные за спиной руки.

— Блять, — прошипел Шеймус, и прежде чем слово слетело с его губ, пули уже полетели.

И Алексей, и Шеймус открыли огонь, отступая к своим машинам, и меня охватила паника, когда я понял, что они собираются сбежать. Что Алексей собирается сбежать.

С моей девочкой.

Я рванул сквозь хаос к «Мерседесу», отчаянно пытаясь открыть заднюю дверь со связанными за спиной руками.

Алексей был со стороны пассажира, используя открытую дверь как щит, стреляя по гардам и дожидаясь водителя.

Тип в спортивном костюме захлопнул грузовой люк самолёта и побежал обратно к машине как раз в тот момент, когда в дверях самолёта появились ещё двое бойцов братвы с автоматами АК-47, висящими на груди.

Когда мне наконец удалось распахнуть дверь и заглянуть внутрь, оглушительный грохот — сотни пуль в минуту, бьющееся стекло, крики раненых гардов — словно приглушился, превратившись в далёкий рёв, потому что я увидел то, чего никак не ожидал увидеть на заднем сиденье этого «Мерседеса».

Ничего.

Чёрные кожаные сиденья были совершенно пусты.

Её там не было.

Её, мать твою, там не было.

Алексей рявкнул что-то по-русски с пассажирского сиденья, и прежде чем я успел среагировать, его водитель втолкнул меня внутрь.

Я не мог ни упереться, ни отбиться, руки были связаны за спиной, и как только верхняя часть моего тела ударилась о кожаную обивку, я развернулся и впечатал ботинок водителю в грудь, отшвырнув его назад как минимум на пару метров.

Алексей попытался прижать меня за плечи, выкрикивая что-то, что, как я понял, означало «поехали, поехали, поехали!», потому что солдат в спортивном костюме нырнул за руль и рванул с места, оставив дверь открытой и мои ноги торчали наружу по колено.

— Где она?! — заорал я, упираясь пятками в сиденье под задницей и заталкивая себя глубже в салон.

Кулак Алексей врезался мне в лицо.

— Где, блять, она?!

— Ты её никогда не увидишь. И никого. Никогда. Больше! — Он подчёркивал каждое слово ударами по глазу, носу, челюсти и щеке, но я почти не чувствовал боли, когда понял, что куда бы мы ни ехали, Дарби там не будет.

А это было недопустимо.

Я не мог позволить им увезти меня, пока не узнаю, где она. Пока не буду знать, что она в безопасности.

Подтянув колени к груди, я выбросил ноги вперёд и обеими ступнями ударил по голове водителя сбоку, впечатав её в стекло. От удара стекло пошло трещинами, а его тело обмякло, рухнув на руль и дёрнув его вправо.

Машину закрутило в резком развороте, пока Алексей, ругаясь по-русски, тянулся к рулю, пытаясь вывернуть его обратно влево. Этого отвлечения мне хватило ровно настолько, чтобы сесть и нырнуть к открытой двери.

По крайней мере, мне так показалось.

— Нет! — взревел Алекси, когда я вываливался из машины, вцепившись в воротник моей рубашки за долю секунды до того, как мои ноги коснулись земли.

Я рассчитывал сгруппироваться и перекатиться, как только ударюсь о взлётку, но вместо этого почувствовал, как ткань рубашки перетягивает мне горло. Пока верхняя часть моего тела висела над землёй, удерживаемая силой хватки и чистой, концентрированной ненавистью, нижнюю волочило по полосе. Ноги были защищены толстой кожей и денимом, но боковые стороны ладоней, запястья и предплечья, связанные за спиной и прижатые весом моего повисшего тела, сдирались заживо. Я дёргался, бился, пытался перекатиться на бок, но петля на шее лишь затягивалась сильнее с каждой моей попыткой вырваться.

Пока лёгкие горели, а зрение мутнело, боль разрасталась, как погребальный костёр, пока не осталось ни миллиметра моего тела, не охваченного пламенем. Разум метался не в поисках выхода, а в поисках уголка, где можно было бы спрятаться от агонии умирания.

И он его нашёл.

Пожар, пожиравший меня, сжался до размера потрескивающего огонька в дровяной печи. Асфальт, сдиравший кожу с костей, смягчился и превратился в плед на полу гостиной. Запах горящей плоти и резины растаял, уступив место землистому, дымному аромату кедра. А когда туннельное зрение наконец утянуло меня за собой, единственное, что я видел — веснушчатую девушку с полными губами и зелёными глазами, смотрящую вместе со мной на луну.

— Сначала она сопротивлялась, — сказала тогда Дарби; её рассказ о той ночи был навсегда выжжен у меня в душе. — Но… в конце концов она научилась умирать.

Тогда её взгляд метнулся к моему, и там, где раньше я видел страх, отчаяние и стыд, кружащиеся в изумрудной глубине, теперь была яростная, непоколебимая сила убеждённости. Розовые губы Дарби сжались в жёсткую, решительную линию, но я всё равно слышал её голос, приказывающий мне сквозь боль.

Перестань бороться.

И научись умирать.

Вот и всё.

Я перестал сопротивляться. Подтянул ноги к груди, лишив себя возможности хоть как-то удерживаться. И позволил телу стать мёртвым грузом.

Петля на шее затянулась так сильно, что мне показалось будто голову сейчас просто оторвёт, но затем я полетел, покатился, закувыркался… вдохнул. Было ощущение, будто меня швырнули в океан, но времени осознавать новые травмы не было. Потому что, когда я остановился и наконец открыл глаза, я понял кое-что.

«Мерседес» тоже остановился.

Прижав щёку к взлётке и чувствуя, как то, что осталось от моих рук, связано за спиной, я сумел подняться на колени. Я уже собирался встать, попытаться побежать к аэропорту, когда ощутил холодный поцелуй стали у затылка.

— Ты, мать твою, ублюдок. — Запыхавшиеся слова Алексея перешли в рык, когда он вдавил ствол мне в голову ещё сильнее. — Это конец. Сейчас.

И он был прав. Я не мог бежать. Я был не в состоянии драться. Всё было кончено.

Я закрыл глаза, опустил голову и потратил последние секунды своей жизни на безмолвную мольбу — к Богу, к Сирше, да хоть к чёртовому Сатане — сделать то, чего я не смог. Найти её. Спасти её. Дать ей жизнь далеко-далеко от ада, в который я её затащил, и принять мою потускневшую, избитую душу в уплату.

Я не знал, кто из них принял моё предложение, скорее всего, Сатана, и мне было всё равно. Потому что следующим звуком, который я услышал, был не выстрел, разносящий мне череп.

Это были сирены.

Много, мать их, сирен.