Дьявол Дублина

Глава 5

Дарби

Два года спустя

Я всегда любила находиться дома в дождливый день. Когда за окном темнело и становилось жутковато, меня это приятно щекотало изнутри. Но в Ирландии, где у меня было всего семь дней, чтобы увидеть Келлена, и два из них уходили на дорогу, каждая секунда, проведённая у окна, залитого дождевыми полосами, тянулась как вечность.

Я пялилась в него всю ночь в самолёте. Пялилась весь день в автобусе. И теперь, когда мы наконец добрались до дедушкиного дома, я делала то же самое в гостиной, пока родственники сидели вокруг, обсуждая других родственников и попевая что-то под названием «ирландский лимонад», который мне даже не разрешили попробовать.

Хоть в автобусе мама позволила мне поиграть в «Angry Birds» на её телефоне.

Она сказала, что мне нельзя сидеть в гаджетах, пока в доме находятся тётя Шэннон и дядя Имонн, так что вместо игр, я сидела на полу и выкладывала узоры на ковре дедушкиными фишками для покера.

Ну да. Это же гораздо лучше, чем «Angry Birds».

Мама и тётя Шэннон сидели на диване перед окном. Я не прислушивалась к их разговору, но, когда их голоса стали тише — мои уши тут же навострились.

— Как там Джейсон? — прошептала тётя Шэннон, имея в виду моего отца.

Мама вздохнула.

— Всё так же. Пьёт. Кайфует. Живёт в холостяцкой берлоге в центре города со своими отвратительными музыкантами. Я даже не позволяю ему проводить там встречи под надзором, теперь, когда… — я подняла взгляд как раз в тот момент, когда как мама кивнула в мою сторону.

Тётя Шэннон посмотрела на меня. Потом сложила ладони перед грудью, и мама кивнула.

«О Боже!» — заорала я мысленно. — «Я вообще-то тут сижу!»

— Даже представить страшно, что там творится в этом доме, — мама покачала головой. — Как я вообще могла быть такой дурой?

— Татуировки, — рассмеялась тётя Шэннон. — Ямочки и татуировки.

Господи, как неловко.

— Кстати, раз уж о детях…

Тетя ухмыльнулась, отбрасывая с лица свои непослушные ярко-рыжие волосы. В молодости они были натурально рыжими, как у мамы и у меня, но сколько я себя помнила, она красила их в цвет входных дверей церкви.

— Только не говори ей, что я сказала, но… — она наклонилась ближе к маме и положила руку ей на колено. Ее ногти были такого же цвета, что и волосы. — Мэгги и Роб уже почти два года пытаются завести ребёнка.

Мэгги была моей двоюродной сестрой. Она вышла замуж за британца и переехала в Англию — дедушка говорил, что это «достойное наказание за восемьсот лет угнетения». Я не знала, что это значит, но тётя Шэннон дала ему за это по руке.

— Мне жаль это слышать, — сказала мама, отпив своего взрослого лимонада.

Она выглядела такой худой, сидя рядом со своей сестрой, ссутулившись над стаканом. В то время как тетя Шэннон была пышной, мама казалась тощей. Щеки тети покрывали румянец, в то время как мама выглядела непривычно бледной.

«Может, она тоже плохо спала в самолёте?» — подумала я.

— Врачи знают, в чём дело? — спросила мама.

— Пока нет, но я начинаю думать, что это может быть связано с тем, что было у мамы.

— Рак яичников? В её возрасте?

— Нет, но, может, у неё есть тот же ген. — Тётя Шэннон бросила взгляд на кухню, где был дедушка, и понизила голос ещё сильнее. — Подумай сама. Такая хорошая католичка… больше сорока лет в браке и всего трое детей? Думаю, у неё тоже были проблемы с зачатием. — Она скрестила руки на груди. — Начинаю думать, что внуков у меня вообще не будет.

— Вот оно, — протянула мама.

Её ирландский акцент всегда становился сильнее, когда мы были в Гленшире. Особенно если она пила.

— Я всё ждала, когда ты найдёшь способ свести это к себе.

— Ну что, Дарби, как там школа? Парень уже есть?

Я повернула голову к дедушкиному старому креслу, где дядя Имонн сидел в полной форме Гарды — так здесь называют полицию. Я не знала, не успел ли он переодеться или просто пытался произвести впечатление на свою новую подружку Шерри. Бедняжка наполовину сидела, наполовину стояла на подлокотнике, пока Имонн обнимал её за талию. Выглядело это жутко неудобно.

Мама и тётя Шэннон почти не обращали на неё внимания. Я слышала, как тётя назвала её «разрушительницей семей» ещё до их приезда. Но Шерри выглядела, скорее как разрушительница автомобилей. Она была такой молодой — у неё, наверное, даже водительских прав не было.

— Нет, сэр, — ответила я, стараясь не ухмыльнуться.

В Джорджии люди были настолько вежливые, что их способ быть грубыми заключался в том, чтобы назвать кого-то «сэр» или «мэм» с лёгкой язвинкой.

Я всегда старалась звать дядю Имонна «сэр».

— Чепуха, — он качнулся в дедушкином кресле, и бедная Шерри чуть не свалилась с подлокотника. — Такая симпатичная девчонка? Да за тобой, небось, пара-тройка парней бегает.

Шерри улыбнулась своими большими глянцевыми губами.

— Особенно с такими волосами, — добавила она. — Парни любят рыжих.

— Пока не женятся! — хохотнул дядя Имонн, хлопнув себя по колену.

Кресло качнулось так сильно, что Шерри пришлось подняться на ноги, чтобы не упасть.

Я закатила глаза, пока он не видел.

Когда смех наконец стих, дядя Имонн спросил:

— Тебе сколько уже, тринадцать, четырнадцать? Ты так вымахала с прошлого приезда.

— Мне двенадцать, сэр.

— Двенадцать?! С такими-то сиськами? Чушь собачья.

— Достаточно, — нахмурился дедушка, выходя из кухни со стаканом чего-то коричневого, чтобы быть лимонадом. Лёгкая дрожь в его руке заставляла лёд звенеть. — Прости, лесси. Иди-ка лучше погуляй, пока не нахваталась ещё больше сквернословия от моего идиота-сына. — Он поднял взгляд к окну над моей головой. — Похоже, дождь наконец-то отправился в Англию. Там ему и место.

Фишки для покера рассыпались по ковру, когда я рванула через кухню и выскочила на задний двор, прежде чем мама успела сказать, что на улице слишком сыро.

К сожалению, я вспомнила, что босиком, только когда почувствовала, как грязь чавкает между пальцами ног.

— Чёрт!

На цыпочках я обошла раскисший двор вокруг дома и добралась до крыльца, где мама заставила меня снять мои новые жёлтые резиновые сапоги. Конечно же, теперь они были полны воды, спасибо, мам. Я вылила её себе на ноги, смывая грязь, а потом натянула сапоги поверх узких джинсов. Дома я бы ни за что их не носила — они были слишком детские, но как только я узнала, что мы едем в Гленшир, я купила их на свои собственные карманные деньги.

Надев сапоги и убедившись, что мама занята, я поспешила через задний двор к калитке. Мне так хотелось бежать, но в прошлый раз я усвоила: если бежать по грязи, то она отлетит фонтаном назад, а мне совсем не хотелось предстать перед Келленом с коричневыми брызгами на попе.

И вонять мокрым животным тоже не хотелось, поэтому я увернулась от сэра Тимоти Пушистика, когда увидела, как он трусит ко мне, весь промокший, с обвисшей шерстью после дождя.

— Прости, дружище, — виновато скривилась я, закрывая калитку. — Я тебя поглажу, когда вернусь, ладно?

Мне было неловко, не только потому, что он выглядел таким грустным, когда я защёлкнула за собой калитку, но и потому, что мои волосы, наверное, выглядели не лучше его шерсти. Я уже заметила боковым зрением, как они начинают пушиться.

Я представила тётю Шэннон и содрогнулась.

К счастью, мои волосы были куда длиннее её. Я перекинула их на одно плечо и на ходу заплела косу, поднимаясь по холму, но, когда потянулась за резинкой на запястье, обнаружила, что её нет.

Чёрт!

Оглянувшись, я решила импровизировать. Я попробовала перевязать косу стеблем папоротника, но он сломался на первом же узле. Потом я сорвала с дерева лозу, которая выглядела куда прочнее, но она оказалась настолько крепкой, что я даже не смогла оторвать её от земли. Я вцепилась в неё зубами и как раз пыталась отгрызть её, когда кто-то поблизости прочистил горло.

Резко повернувшись на звук, я подняла взгляд на холм, улыбаясь.

И замерла.

Я помнила Келлена худым, хрупким, прекрасным, словно чёрную бабочку. Редким и экзотическим. Лёгким, как пугливое видение.

Теперь пугал он.

Его волосы были коротко острижены, как у солдата. Тёмные брови сведены в злом изгибе. Когда-то мягкие, румяные щёки стали впалыми и острыми. А его хмурый рот выглядел так, будто не улыбался с тех пор, как я в последний раз носила жёлтые резиновые сапоги. А может, и дольше. Я не могла вспомнить.

Но я всё равно ему улыбнулась.

— Келлен! — я бросила лозу на землю, надеясь, что он не видел, как я пыталась её перегрызть. — Я как раз шла тебя искать! Боже мой, ты так вырос!

Два суженных, стальных глаза смотрели на меня сверху вниз с лица, будто высеченного из камня. Там, где раньше оно было мягким и округлым, теперь было угловатым. Холодным. Твёрдым.

Я сжала кончик своей косы в руке, чувствуя себя полной идиоткой.

— Мы приехали совсем недавно. Перелёт был ужасный. Такая трясучка, что женщину рядом со мной вырвало… — я поняла, что начинаю болтать без умолку, заполняя тишину, пока поднималась к нему.

Когда мы были детьми, я просто придумывала игру, для которой Келлену не нужно было говорить. Но теперь он был подростком. Во что вообще играют подростки?

— Так ты, типа, уже учишься в старшей школе, да? — я не отрывала взгляда от земли, чтобы не споткнуться об корень или о злой взгляд Келлена. — Наверное, это так круто. Я так жду, когда пойду в старшую. Средняя школа — это вообще…

Слова застряли у меня во рту в тот момент, когда в поле зрения появились его грязные армейские ботинки. Я почти в него врезалась. Запрокинув голову, я проследила взглядом по его фигуре и поняла, что ошиблась.

Он был не холодным.

Он был обжигающе горячим.

Словно от него шёл пар, как от кипящего чайника. Он быстро дышал, совсем как в последний раз, когда я его видела. В доме отца Генри. Боже, тогда он был так зол…

— Эй… — я инстинктивно сделала шаг назад. — Ты… ты в порядке?

Я попыталась отыскать тот голубоватый отблеск за его ледяным взглядом — напоминание о том, что он всё ещё был из плоти и крови. Но он исчез. Как и тот мальчик, которого я помнила.

Келлен покачал головой и повернулся ко мне спиной, тяжело зашагав через холм, глубже в лес.

— Келлен, подожди!

Я побежала за ним, стараясь не наступать на колокольчики.

Он прошёл прямо по ним.

— Иди хотя бы помедленнее!

Я выглянула из-за его фигуры, пытаясь понять, куда он направляется, и у меня тут же отвисла челюсть.

Обветшалый коттедж превратился в настоящий дом. Кирпичи, валуны и обломки старых столбов от забора были скреплены цементом, восстанавливая верхнюю часть стен. Потёртый синий брезент, придавленный камнями, служил водонепроницаемой крышей, а в дверном проёме висела сине-белая полосатая занавеска от душа, завершая картину.

Келлен отшвырнул пластиковую занавеску в сторону, шагнул внутрь и резко дёрнул её за собой. Это было эквивалентом хлопка дверью в исполнении душевой шторки.

Я, не раздумывая, последовала за ним.

— Да скажи ты уже, пожа...

Как только импровизированная дверь закрылась за моей спиной, нас поглотила темнота. Узкая полоска приглушённого света просочилась между занавеской и полом, освещая лишь часть спального мешка, ножки стула и чёрные подошвы ботинок Келлена, меривших пространство шагами туда-сюда.

— Вау, — я огляделась, пока глаза постепенно привыкали к темноте. — Теперь это выглядит как настоящий дом. Как ты...

Что-то с грохотом врезалось в стену напротив, и я вскрикнула, инстинктивно закрывая голову руками.

— Келлен, что с тобой?! — крикнула я в темноту. — Просто поговори со мной!

Ответом стал рёв, такой глубокий и оглушительный, что пластиковая дверь за моей спиной задрожала.

— Ты обещала!

Я не видела его лица, но видела, как его ботинки остановились прямо передо мной. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Слышала тяжёлое, рваное дыхание.

Зажмурив глаза, я отвернулась, тихо всхлипнув.

Келлен тут же отступил на шаг. Он прочистил горло, и мне показалось, что он собирается сказать что-то ещё, но вместо этого снова начал мерить комнату шагами. Туда-сюда. От стула к спальному мешку.

Он здесь спал.

Помни меня.

Пожалуйста. Пожалуйста, вернись.

Вот из-за чего он был так зол. Я не вернулась в прошлом году.

Я представила, как Келлен ждал меня здесь день за днём, совсем один, и глаза защипало от слез.

— Прости, — прошептала я. — Мне так жаль. Я хотела приехать. Правда очень хотела, но мама сказала, что в прошлом году мы не могли себе этого позволить.

Голос дрогнул, пока я смотрела, как его взрослые ботинки протаптывают дорожку в недавно выметенном земляном полу.

— Папа перестал платить алименты, у мамы были большие медицинские расходы… Ей понадобился ещё год, чтобы накопить на билеты.

Ноги Келлена замерли.

— Я хотела тебе сказать.

Я протянула руку и сделала шаг вперёд. В темноту.

— Я пыталась найти тебя в интернете, но не знаю твоей фамилии.

Шаг.

— Я пыталась отыскать и церковь — думала, может, смогу отправить тебе письмо или найти чей-нибудь e-mail… но у неё даже нет сайта.

Шаг.

— И я не могла попросить дедушку передать тебе сообщение, потому что он не хочет, чтобы я с тобой общалась.

Сделав последний шаг, я положила ладонь Келлену на спину.

Она была горячей. Его футболка промокла от пота, а лопатки поднимались и опускались с каждым резким, звериным вдохом. Я опустила взгляд на спальный мешок на полу и задумалась, как часто он спал здесь один. Я подумала о том дне, когда мы встретились, как я нашла его плачущим на этом самом месте с разбитой губой. О последнем разе, когда видела его — в крови, с обрезанными волосами. О том, где его мать и знает ли она вообще, в чьи руки отдала своего сына?

Но больше всего я думала о том, почему никогда раньше не задавалась этими вопросами?

Быть рядом с ним в таком состоянии было страшно — он напоминал дикого зверя в клетке: резкие движения, метающийся взгляд, оскаленные зубы и обжигающее дыхание. Но выбора у меня не было. Волшебная колючая проволока обвилась вокруг моего сердца и медленно тянула меня к нему.

Расстояние между нами исчезало дюйм за дюймом, пока я не встала прямо перед ним. Не убирая руки со спины, я обвила другой рукой его горячее, влажное тело и прижалась к нему полностью. Поднявшись на носочки, я положила подбородок ему на плечо и в тот же миг, когда наши бешено бьющиеся сердца оказались на одном уровне, я почувствовала, как невидимые шестерёнки, тянувшие меня к нему, остановились. Я почти услышала щелчок — как будто ключ наконец-то встал в замок.

— Я не забыла тебя, — прошептала я, крепче обнимая его. — Я никогда тебя не забуду.

Келлен сначала не двигался. Он вообще перестал дышать. Но потом медленно поднял сжатые в кулаки руки и обнял меня за талию. Он опустил подбородок, притягивая меня ближе, и когда наконец выдохнул, дрожащий воздух разлился по моей коже, как тёплое одеяло.

Это было лучшее чувство в мире.

Мы стояли так долго. Я чувствовала, как бешено бьется пульс на его шее. Мне захотелось повернуть голову и прижаться губами именно к этому месту.

И… я сделала это.

В тот миг, когда мои губы коснулись его тёплой, пахнущей летом кожи, дыхание Келлена снова оборвалось. Всё его тело напряглось в моих объятиях, пока я стояла на носочках и целовала его шею.

Медленно отстраняясь, я почувствовала, как щёки вспыхнули жаром.

Но затем я ощутила движение, и уже я задержала дыхание, когда мягкие, нерешительные губы коснулись моего виска.

Этот жар опустился в живот, а лицо само расплылось в улыбке. Хихикнув, я обняла Келлена крепче и поцеловала его шею ещё пять раз.

Я не врала дяде Имонну, когда сказала, что у меня не было парня.

Но если он спросит снова — возможно, мне придётся солгать.

— Пойдём, — сказала я, схватив Келлена за руку и потянув его к выходу из домика, пока не сделала что-нибудь совсем безумное. Например, не поцеловала его в губы.

Прежде чем я успела отодвинуть пластиковую «дверь», длинная рука Келлена опередила меня, откинув её в сторону и придерживая для меня. Я улыбнулась так широко и покраснела так сильно, что не смогла даже посмотреть на него. Келлен учился в старшей школе! Мне нужно было успокоиться.

Спокойно, спокойно, спокойно.

— Так… чем ты тут развлекаешься, кроме строительства? — спросила я, надеясь звучать взросло, или скучающе, или как-нибудь ещё.

Келлен не ответил.

Я повернулась, чтобы посмотреть на его лицо и тут же пожалела об этом.

Глаза, которые ещё мгновение назад были жёсткими и полными ненависти, теперь были крепко зажмурены. Тёмные брови сошлись от напряжения, а шея дёрнулась, когда он с трудом сглотнул так сильно, что я услышала характерный звук.

Я задала ему вопрос.

И он пытался на него ответить.

Всё сразу встало на свои места, вот почему раньше он ушёл в темноту дома, прежде чем заговорить. Он не хотел, чтобы я это видела. Те немногие слова, которые он говорил мне раньше, казались почти случайными — будто он был слишком расслаблен или слишком зол, чтобы контролировать себя. Но смотреть, как он сознательно пытается говорить, было невыносимо больно. Как бы сильно я ни хотела снова услышать его голос, ещё больше я хотела избавить его от этих мучений.

Я протянула руку и взяла его за ладонь. Пальцы ощущались странно, костяшки через чур сильно выступали, а один из пальцев не сгибался как положено. Но он всё равно сжал мою руку.

— Всё хорошо, — сказала я, проводя большим пальцем по его шершавым костяшкам. — Ты можешь просто показать.

Келлен кивнул. Его плечи опустились одновременно от облегчения и поражения.

От этого мне стало ещё хуже.

Не отпуская моей руки, Келлен повёл меня вниз по тропинке, по которой, должно быть, ходил тысячу раз с тех пор, как я была здесь. Она была такой узкой, что места хватало лишь для одного, поэтому я шла за ним, слушая, как жёлуди хрустят под ботинками, словно гравий.

Хотя дождь уже прекратился, над деревьями всё ещё нависал тяжёлый серый купол облаков. Когда мы подошли к озеру, солнечных бликов на воде не было — только густой туман и кружащиеся листья, сорванные ветром со своих веток.

Прямо перед колючими зарослями ежевики у берега Келлен остановился и повернулся ко мне с выражением, от которого в животе вспорхнули чёрные бабочки. Его губы изогнулись в почти-улыбку, а глаза озорно блеснули, метнувшись от меня к гигантскому дереву рядом.

Я проследила за его взглядом. К стволу была приставлена старая деревянная лестница. А выше, на ветке так высоко, что я не могла представить, как туда вообще смог добраться человек, висел длинный толстый канат с узлом на конце.

Келлен приподнял одну бровь и этого было достаточно, чтобы решить мою судьбу.

Этот взгляд убедил бы меня прыгнуть со скалы. В действующий вулкан.

Но только после того, как он прыгнул бы первым.

Почувствовав мою готовность, Келлен улыбнулся — по-настоящему улыбнулся, и это стоило всех неприятностей, которые ждали меня дома за промокшую насквозь одежду.

Я упрямо упёрла руки в бока, хотя не могла не улыбаться в ответ.

— Я не говорила, что собираюсь это делать.

Келлен просто сел на землю с той же улыбкой и начал расшнуровывать ботинки. Потом он поднял взгляд и намеренно опустил его к моим ногам.

— Уф, ладно, — фыркнула я. Прислонившись к дереву, я стянула один мокрый резиновый сапог, потом второй. — Но если я умру...

Чёрная футболка Келлена упала мне под ноги, и я внезапно остро осознала, что он теперь стоял с голым торсом. Всего в нескольких шагах слева от меня.

Не смотри. Не смотри. Не смо...

Зззззип.

Краем глаза я увидела, как Келлен наклонился. А через пару секунд поверх его футболки шлёпнулись поношенные, рваные джинсы.

О боже.

Мелькнула бледная кожа и клетчатые боксёры, но мой взгляд был полностью прикован к куче одежды у моих ног.

Лестница рядом со мной заскрипела и застонала — Келлен быстро взбирался наверх.

Я застыла в нерешительности. Мне нужно было посмотреть, как он это делает, чтобы понять, как сделать то же самое самой, но пялиться на Келлена в одном нижнем белье казалось… неправильным.

Скрип прекратился, и Келлен прочистил горло.

О боже, он ждёт, чтобы я посмотрела.

Сглотнув, я повернулась и прищурилась, глядя вверх на почти раздетого мальчишку на лестнице, и… всё оказалось не так уж страшно. Как будто он был в купальных шортах. Я постоянно видела мальчишек в таком виде у бассейна в нашем жилом комплексе. Ничего. Страшного.

Келлен поднял канат, показывая, что внизу на нём был большой узел, и ещё один примерно в полутора метрах выше. Ухватившись обеими руками за верхний узел, он оттолкнулся от лестницы и встал ногами на нижний узел, когда канат взмыл над озером. Достигнув максимальной точки, Келлен отпустил руки, выгнулся назад и сделал идеальное сальто, войдя в воду ногами вперёд.

В тумане образовалась дыра — она становилась всё больше и больше, пока он снова не прорвался сквозь неё. Вода разошлась кругами, когда он тряхнул головой из стороны в сторону. Это было то самое движение, которым мальчишки у нашего бассейна убирали мокрые волосы с лица, только у Келлена больше не было длинных волос. Осталась лишь привычка.

От этого мне стало грустно.

Но когда он посмотрел на меня и победно ухмыльнулся, это чувство довольно быстро исчезло.

Я старалась не пялиться, пока он выбирался из воды с другой стороны дерева, где не росла ежевика, но не смогла. У Келлена появились кубики пресса. Кубики!

Может, это просто потому, что он худой. Я бы тоже, наверное, была с кубиками, если бы была такой худой.

О боже. Он сейчас увидит, какая я не худая.

И эти уродливые фиолетовые растяжки на бёдрах.

И этот уродливый хлопковый спортивный лифчик, в котором я летела, чтобы не спать в обычном. О боже.

Мне просто надо оставить одежду на себе.

Но тогда она намокнет, и мама поймёт, что я купалась в озере, а мне даже нельзя к нему подходить.

К чёрту.

— Оставайся там! — крикнула я, встав с противоположной стороны дерева. — И отвернись!

Мне показалось, что я услышала тихий смешок, когда стянула свою футболку и джинсы и аккуратно положила их поверх одежды Келлена. Я не хотела испачкать их и дать маме ещё один повод злиться, когда я вернусь домой.

— Не смотри, ладно?

Я посмотрела на своё тело, прежде чем полезть на лестницу, и тяжело вздохнула. Я так скучала по своему старому телу. Новое кровоточило, болело, отекало и воняло, если я забывала использовать дезодорант, но больше всего я ненавидела то, как на него пялились. Мальчишки у бассейна. Девчонки. Учителя в школе, которые отчитывали меня за майки без рукавов и измеряли длину шорт линейкой. Взрослые мужчины вроде дяди Имонна. В старом теле я была просто Дарби. В новом просто телом.

Зато мой уродливый хлопковый лифчик и трусики подходили друг к другу. Не знаю почему, но от этого мне стало немного легче.

Лестница покачивалась и скользила по стволу дерева, когда я начала подниматься. Я добралась до третьей перекладины сверху, прежде чем осознала: при мысли о том, что Келлен будет смотреть, как я лезу по лестнице в нижнем белье, мне хотелось умереть — но мысль о том, что я могу сорваться и действительно умереть, была всё-таки страшнее.

Так что я собралась с духом и попросила помощи.

Ну, точнее, попыталась попросить, но к тому моменту, как я запнулась:

— Э-эм, Келлен, ты не мог бы… — он уже прочитал мои мысли, подбежал и упёр лестницу в дерево, удерживая её обеими руками.

Я взглянула вниз, умирая от стыда из-за того, как близко его лицо оказалось к моей заднице, но Келлен вообще на меня не смотрел. Его взгляд был прикован к земле перед собой.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Я была ниже его, и чтобы дотянуться до верхнего узла на канате, мне нужно было залезть до самого верха. Но лестница теперь казалась в миллион раз устойчивее, и, глубоко вдохнув, я обхватила руками ствол дерева — держаться за лестницу уже не получалось — и ступила на вторую перекладину сверху. Лестница сдвинулась на дюйм вправо под моим весом, но Келлен тут же её удержал.

Я выдохнула и сделала это снова.

Как только я оказалась наверху, три вещи дошли до меня одна за другой: первое — я ни за что не смогу спуститься обратно; второе — я ни за что не дотянусь до каната, не отпустив дерево; и третье — с такой высоты невозможно упасть и не сломать себе хотя бы одну кость.

— Келлен? — я зажмурилась и вцепилась в дерево ещё крепче. — Я… кажется, я застряла.

Я почувствовала, как лестница чуть сдвинулась, прежде чем услышала характерный хруст листьев и желудей под ногами Келлена внизу.

Я уже открыла рот, чтобы закричать ему, чтобы он вернулся, но тут же закрыла его, когда почувствовала, как лестница ушла в землю ещё на дюйм. Она дрожала и тряслась с каждым движением, пока Келлен поднимался, и когда все затихло, что-то влажное и шершавое стукнуло меня по боку.

Посмотрев вниз, я увидела Келлена, стоящего примерно на середине лестницы и держащего над головой длинную, покрытую мхом палку. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от поверхности моих бёдер, но он по-прежнему на меня не смотрел. Его взгляд был сосредоточен на канате, который он зацепил и подтянул ко мне концом палки.

Верхний узел теперь был всего в нескольких сантиметрах от моего плеча. Всё, что мне нужно было сделать, — это протянуть руку и схватиться за него.

«Я могу это сделать», — подумала я, глядя на перекрученный кусок верёвки.

Вообще-то, я обязана это сделать. Это буквально единственный способ спуститься.

Я тяжело сглотнула, глядя на море колючей ежевики между мной и озером.

Отпустив дерево левой рукой, я потянулась и схватилась за канат чуть выше верхнего узла.

Пока всё шло хорошо.

Затем я выдохнула и взялась за канат второй рукой.

И всё остальное произошло словно в замедленной съёмке.

Как только я отпустила дерево, канат потянул меня от него прочь. В панике я прыгнула с лестницы и сумела поставить обе ноги на нижний узел, но у меня было лишь полсекунды, чтобы порадоваться этому успеху, прежде чем я поняла, что оттолкнулась недостаточно сильно. Я едва вылетела за пределы кустов ежевики — и тут же понеслась обратно.

Только теперь я ещё и вращалась.

За мгновение до удара о дерево я успела увидеть Келлена, стоящего наверху лестницы с вытянутой рукой. Я была так рада его видеть, так уверена, что он меня спасёт, и настолько дезориентирована, и ошеломлена, что совершенно забыла приготовиться к столкновению.

Я врезалась вдуб с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух.

И узел из моих рук.

К тому моменту, как я поняла, что падаю, я уже была на полпути к земле.

Последнее, что я увидела, прежде чем миллион крошечных шипов вонзились в мою кожу, это лицо Келлена, искажённое ужасом, когда он смотрел на меня сверху лестницы.

Держа в руках пустой канат.