Дьявол Дублина

Глава 37

Дарби

Год спустя

— Доброе утро, Дарби!

— Доброе утро, мисс Нора. — Я прошла по заросшей траве к покосившемуся забору, разделявшему наши участки, и оперлась локтями о столб. — Как там ягнята?

— Ох, отлично. — Норе было под пятьдесят, и густые каштановые волосы она заплетала в косу, спускавшуюся по спине. Она шла через море пасущихся овец и остановилась возле особенно крупной, стоявшей ближе всех к забору. — Сегодня будем знакомить их с остальным стадом.

Нора похлопала овцу по голове.

— Думаю, эта вот-вот разродится.

Беременная овца посмотрела на меня усталыми, печальными глазами, совершенно не вязавшимися с ярким жёлтым пятном краски на боку.

— Надеюсь. Бедняжка выглядит несчастной.

Нора улыбнулась.

— Она была из стада Пэта. Если бы ты его не продала, сейчас сама возилась бы с ягнятами.

Я рассмеялась.

— Одной нам более чем достаточно. Кстати, вы сегодня Влада не видели?

— Аye. — Нора огляделась. — Он, эм… о, вон он. — Она указала на единственную чёрную овцу во всём стаде. — Кажется, он втрескался в мисс Петунию.

— Тогда отправляйте его домой, когда она от него устанет.

— Обязательно. — Нора усмехнулась. — И, кстати, с годовщиной вас.

В её глазах мелькнула искорка, из-за которой мне показалось, будто она знает что-то, чего не знаю я.

Я вприпрыжку направилась к мастерской Келлена, что было непросто при такой длине травы. Минус единственной овцы заключался в том, что теперь у нас было целое пастбище, которое нужно было косить… или, как видно, не косить вовсе.

На деньги, вырученные за овец, Келлен смог превратить старый дедушкин сарай в настоящую столярную мечту. Верстаки, циркулярные пилы, токарные станки, молотки, стамески, шлифовальные машины — и опилки, куда ни глянь. Я обожала запах внутри. Древесный. Землистый. Мужской. Как он сам.

Иногда, ладно, каждый день, я брала ноутбук и занималась учёбой за столом, который он сделал для меня. Белый шум электроинструментов помогал сосредоточиться, а близость друг к другу расслабляться.

Раз в неделю я ездила к терапевту в Килларни. Келлен пока не был готов говорить о пережитом ни с кем, кроме меня, но многое из того, что я узнавала, помогало и ему. У нас обоих был комплексный ПТСР из-за череды травм — начиная с детства и заканчивая событиями прошлого года. Он проявлялся в чрезмерной привязанности друг к другу. Мы постоянно боялись, что с другим что-то случится — страх не совсем иррациональный, учитывая, что Братство всё ещё хотело нашей смерти. Но приступы паники становились всё реже. Мне помогало заниматься учёбой в его мастерской, а ещё, понемногу приучать себя выходить куда-то без него. Келлену это не нравилось, но он не сопротивлялся. А я даже завела хороших друзей в студии йоги рядом с кабинетом терапевта.

Как только мы решили остаться в Гленшире, я перевелась на онлайн-программу по английской литературе в Тринити-колледже. По настоянию Келлена я добавила дополнительную специализацию по творческому письму и начала писать жутковатую детскую серию по ирландским легендам и сказкам. На тот момент у меня уже были готовы “Призрак Гленшира”, “Дама озера”, “Ведьма из леса”, и я работала над “Феями чащи”. Издателя я пока не нашла, но зато у меня появился литературный агент, и это само по себе казалось сбывшейся мечтой.

Я постучала костяшками по открытому дверному косяку, но Келлен не услышал из-за стука молотка и звона стамески. Он склонился над верстаком, заканчивая работу, над которой корпел всю неделю, и я беззастенчиво любовалась им. Защитные очки на макушке удерживали большую часть его волнистых тёмных волос, но один непослушный локон упал ему на лоб и так и просился, чтобы я намотала его на палец. Тёмные брови были сведены в сосредоточенной складке, нижняя губа исчезала между зубами, а вены и мышцы на руках вздувались, пока он полностью контролировал инструменты в своих шрамированных, мозолистых ладонях.

Чудо, что я вообще могла хоть что-то делать, когда он так выглядел.

Я всегда думала, что Келлен станет мебельщиком — ведь в детстве он делал именно мебель. Но оказалось, что он невероятно хорош и в резьбе по дереву, особенно в сложных кельтских узорах. Местная пивоварня нашла его работы в сети и заказала огромную вывеску с логотипом, ирландской арфой в обрамлении кельтских узлов. Теперь такую хотели все пабы Дублина.

— С годовщиной, — улыбнулась я, чувствуя, как краснею, едва Келлен поднял глаза и встретился со мной взглядом.

Интенсивность его взгляда до сих пор переворачивала мне желудок, особенно теперь, когда я точно знала, какие мысли скрываются за этой загадочной серой глубиной.

Келлен отложил инструменты и за три шага оказался рядом, притянув меня в поцелуй, от которого закружилась голова и заколотилось сердце.

— С годовщиной.

Боже, этот голос.

— Я встал пораньше, чтобы закончить работу и провести день с тобой. Не хотел будить.

— Спасибо. — Я улыбнулась, заправляя тот самый локон ему за ухо. — Можно посмотреть?

Келлен отступил в сторону.

— Такое же, как и остальные. Ничего особенного.

— Эй, что я тебе говорила? — Мои пальцы скользнули по объёмному переплетённому узору, и губы сами разошлись от восхищения.

Келлен встал рядом.

— Кажется, твои точные слова были: «Келлен, если ты ещё раз так скажешь, я дам тебе пощёчину».

Не глядя на него, я подняла руку и шлёпнула его по щеке. Я почувствовала его улыбку, но не увидела её — не могла оторвать глаз от шедевра на столе.

— Это невероятно, милый.

Он откинул мои волосы на плечо и коснулся губами моей шеи.

— Я ещё кое-что сделал и для тебя.

☘

— Можно уже открыть глаза?

— Ещё нет. Осторожно, тут корень.

— Я не могу быть осторожной, у меня глаза закрыты.

— Тогда смотри вниз, только не поднимай взгляд.

— Почему ты сразу так не сказал?

Руки Келлена на моих плечах остановили меня.

— Всё, мы пришли.

Когда я открыла глаза, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где мы. Мы стояли в нескольких ярдах от озера, рядом с огромным дубом, с которого всё ещё свисали оборванные остатки старых качелей Келлена. Ежевичные кусты были подстрижены так сильно, что тропинка теперь доходила прямо до воды.

Сначала я подумала, что это и есть подарок — аккуратная дорожка к озеру. Но потом заметила, что стояло у самой кромки сверкающей воды, посреди новой поляны, и у меня перехватило дыхание.

— Ох, Келлен…

Отполированная деревянная скамья цвета карамели сияла в позднем утреннем солнце. Вместо планок спинка была вырезана из цельного куска дерева в виде прямоугольного кельтского узла. Я никогда не видела ничего подобного. Слёзы затуманили зрение, пока я обходила её кругом, любовалась сложной резьбой на подлокотниках, точёными ножками. Но именно то, что Келлен вырезал в самом центре узла, окончательно прорвало плотину эмоций.

Дарби + Келлен

14 июня 2012

…

— Наши веснушки. — Я рассмеялась сквозь слёзы, проводя пальцем по трём идеальным точкам. — Боже мой, Келлен, я… я даже не знаю, что сказать. Это идеально. Это… это мы.

Келлен поднял мою левую руку и поцеловал отметину, которую мы делили с детства.

— Я знаю, что сегодня наша первая официальная годовщина, но для Сирши и для меня, — он кивнул в сторону скамьи, — мы с тобой женаты уже почти десять лет.

Я бросилась к нему, крепко обняла, зажмурилась ещё сильнее и беззвучно поблагодарила любое божество, духа, призрака или ведьму, которые приложили руку к тому, чтобы мы снова нашли друг друга. Мы прошли через ад порознь, но вместе наша жизнь была не чем иным, как раем.

И, надеюсь, таким же вечным.

— У меня тоже есть для тебя кое-что, — сказала я серьёзно, когда моё парящее сердце утяжелилось от того, что я собиралась сказать. Я указала на скамью. — Тебе, наверное, лучше сесть.

Мой самый дорогой Келлен,

Мне так много хочется тебе сказать. Я уверена, что что-то обязательно упущу, но, надеюсь, впереди у нас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга лучше. Если, конечно, ты этого захочешь. Если нет — я полностью пойму.

Одно лишь написание этого письма — уже сбывшаяся мечта. Я переполнена благодарностью твоей прекрасной жене за то, что она дала мне возможность снова обратиться к тебе. У меня дрожат руки, так что, пожалуйста, прости мой ужасный почерк.

Первое, что я хочу сказать, я люблю тебя, и скучала по тебе больше, чем ты когда-либо сможешь представить. Не проходит ни дня, чтобы я не видела перед собой твоё доброе, улыбающееся лицо и не жалела о том, что не была достаточно сильной ради тебя. Это сожаление я унесу с собой в могилу.

Второе — с днём рождения. Сегодня тебе исполняется двадцать четыре года. Мне безмерно жаль, что ты узнал об этом только сейчас. Правда. Я даже представить не могу, каково это было — жить, не зная.

Ты родился 28 февраля 1998 года. Мне тогда было пятнадцать. Четырнадцать, когда я забеременела. Несколько месяцев я не понимала, что со мной происходит. Я только чувствовала постоянную тошноту и видела, как набираю вес без всякой причины. В школе нам не рассказывали, как появляются дети, а в моей семье такие вещи вообще никогда не обсуждались.

Как, впрочем, и мои отношения с отцом Генри.

Мне было двенадцать, когда он сказал моим родителям, что видит во мне нечто злое. Он настоял, чтобы я после школы начала помогать в церкви — якобы для того, чтобы он лично занялся моим духовным развитием. Сначала у меня действительно была работа: вытирать пыль с полок, читать молитвы. Но через несколько месяцев он заявил, что зло внутри меня растёт. Я была в ужасе. Мне казалось, будто мне поставили смертельный диагноз. Я бы сделала всё, чтобы избавиться от этого «зла». Отец Генри сказал, что единственный способ не дать ему завладеть моей душой, это начать проводить со мной серию тайных, священных ритуалов.

Ритуалов, о которых мне было строго запрещено кому-либо рассказывать.

Его насилие — как я понимаю это теперь — продолжалось до тех пор, пока моя мать не узнала, что я беременна. Она избила меня, называла словами, смысла которых я тогда даже не понимала, собрала мои вещи в сумку. Я не успела попрощаться с братьями и сестрой. Потом она отвезла меня в Дом матери и ребёнка, которым управляли монахини. Там были десятки других незамужних беременных женщин и молодых матерей, с которыми обращались как со скотом. Уйти было нельзя. Если кто-то сбегал, охрана возвращала его обратно. Я оставалась там до тех пор, пока у меня не начались страшные боли в животе. Меня отвели в комнату, где посреди стоял лишь металлический стол, и оставили рожать одну.

Я подружилась с девушками, которые родили раньше меня. Через несколько дней, иногда недель, они спрашивали, где их ребёнок, и монахини просто отвечали: «Он ушёл». И всё. Позже на местах таких домов находили братские могилы с сотнями тел младенцев. Кого-то отдавали или усыновляли, но многие умирали от болезней и пренебрежения.

Я не могла допустить, чтобы это случилось с тобой. У тебя нет свидетельства о рождении, потому что я сбежала с тобой прежде, чем они успели оформить документы. Я спряталась в хлебовозке, которая как раз привозила товар. Когда водитель обнаружил нас, он сжалился надо мной. Он и его жена приютили нас, но мы не могли оставаться там долго — если бы их разоблачили, их бы наказали.

Я делала всё, что могла, в одиночку. У нас не всегда было жильё, но мы были друг у друга. Ты был для меня благословением, Келлен. Всегда улыбчивый, даже когда мы голодали или дрожали от холода. Но чувство вины за то, что я не могла заботиться о тебе должным образом, грехи, на которые мне приходилось идти ради еды и денег, всё это медленно разрушало меня. Я впала в глубокую депрессию, стала зависимой от наркотиков и алкоголя и в конце концов больше не могла заботиться о тебе вовсе.

В своём последнем акте любви к тебе я привела тебя к отцу Генри, попросила отдать тебя на усыновление, а потом попыталась покончить с собой сразу после того, как ушла.

Я мало что помню о том времени. Родители от меня отказались. Я годами металась между психиатрическими клиниками и тюрьмой. Но когда я, наконец, была готова завязать и начать собирать свою жизнь по кусочкам, меня приютила моя младшая сестра. Она видела по новостям расследования о Домах матери и ребёнка, и отчёты о насилии в церкви и хотела помочь мне всё исправить. Мы начали искать тебя, но нигде не было никаких записей. Когда я рассказала ей, что попросила отца Генри устроить тебя на усыновление, она сказала, что примерно в то время у него начал жить маленький мальчик. Мальчик, которого он называл настолько злым, что его невозможно усыновить, поэтому он сам взял на себя его «духовное развитие».

Мои родители вскоре после этого переехали в другой город, так что сестра не знала, что стало с тем мальчиком. Но когда мы вернулись в Гленшир, чтобы всё выяснить, нам сказали, что отец Генри погиб в пожаре, а мальчик, скорее всего, погиб вместе с ним.

Агония этого открытия, Келлен… для неё не существует слов. Это было больнее, чем, когда я отдала тебя. Тогда я хотя бы верила, что поступаю правильно. Мне и в голову не приходило, что отец Генри захочет оставить тебя себе. Священникам вообще запрещено иметь детей. Я просто хотела, чтобы он понёс ответственность за содеянное и нашёл тебе хороший дом. Но узнать, что тебя не только растил этот монстр, но что ты ещё и якобы погиб вместе с ним… это уничтожило меня.

После этого я оказалась в очень тёмном месте. Но моя сестра — надеюсь, ты когда-нибудь с ней познакомишься — не отказалась от меня. Твоя тётя Кара привела меня к терапии и в группы поддержки, где я научилась жить с этой болью. Но она никогда не уходила полностью.

До тех пор, пока Дарби не позвонила мне и не спросила, я ли твоя мама.

Я хочу, чтобы ты знал: даже если ты решишь, что никогда больше не захочешь меня видеть, сейчас я самая счастливая женщина в мире. И всё это благодаря тебе. Потому что ты оказался сильнее, чем я. Ты выжил там, от чего я должна была тебя защитить. Ты пережил кошмары, которые я могу лишь вообразить. Ты нашёл любовь, даже когда рядом не было никого, кто мог бы показать тебе, что это значит. Ты моё вдохновение, Келлен. Я невероятно горжусь тем, каким мужчиной ты стал.

С днём рождения, сын. Я буду любить тебя всегда. И навсегда.

Твоя мама, Кейт

Бумага слегка смялась в кулаках Келлена, пока я, затаив дыхание, ждала его реакции. Я уже знала, что было написано внутри. Кейт адресовала письмо мне, чтобы я передала его ему, когда придёт подходящий момент.

Как будто такой момент вообще мог существовать.

Я села рядом с ним, оставив между нами не меньше фута, но всё равно чувствовала тепло, исходящее от его тела, пока он смотрел на озеро глазами такими же глубокими и наполненными влагой.

Мне казалось, что я совершила ужасную ошибку. Келлен сделал мне этот невероятный подарок, а я в ответ принесла ему только боль.

Мне хотелось прикоснуться к нему, утешить, но всё в нём казалось колючим, напряжённым, будто ощетинившимся. Поэтому я положила руку себе на колено и сжала её.

— Это много, я знаю.

— Как ты её нашла? — резко спросил Келлен, всё ещё глядя прямо перед собой.

— Отец Доэрти, — ответила я, удивлённая тем, что он вообще заговорил. — Он был так добр ко мне, когда умер мой дедушка, что я подумала: может, он поможет узнать больше о твоей маме. У церкви хранятся всевозможные архивы, и, конечно же, там оказалась семья Донованов, которая раньше жила здесь. У них было две дочери и три сына. Я не думала, что кто-то из дочерей достаточно взрослый, чтобы быть твоей матерью, но всё равно решила их найти. Оказалось, они вместе владеют пекарней в Лимерике, и когда я позвонила по номеру… Кейт ответила с первого гудка. Будто она ждала моего звонка.

Келлен сглотнул, но ничего не сказал, и я продолжила, заполняя тишину. Надеясь, что нам не придётся затрагивать другую часть письма Кейт. Слона в этих лесах.

— Она звучала такой счастливой, Келлен. Она думала, что ты мёртв, как и я. И сейчас у неё всё хорошо. Она печёт просто невероятные торты. Я видела фотографии на сайте пекарни. Наверное, от неё тебе и достался талант...

— Он говорил, что мой отец — дьявол, — резко бросил Келлен. Его голос был хриплым, будто ему приходилось проталкивать слова сквозь застрявший в горле острый осколок эмоций.

Я откинулась на спинку скамьи, словно само величие этих слов заняло всё пространство внутри меня. Потом я обдумала сказанное и медленно кивнула.

— Он был прав.

Мы сидели так очень, очень долго. Пока черты лица Келлена не смягчились, а напряжение в его позе не начало таять. Пока его рука не нашла мою — всё ещё сжимающую моё колено — и не стиснула её.

— Ты в порядке? — я повернулась и изучила его красивый профиль.

Келлен помедлил. Потом, глубоко, до самой души вздохнув, кивнул.

— Думаю, я всегда знал. Где-то глубоко внутри. Просто не хотел в это верить.

Я сжала его руку в ответ, и мы снова погрузились в тишину. Достаточно долгую, чтобы я набралась смелости выложить последнюю бомбу на голову моего бедного, ни о чём не подозревающего мужа.

— Знаешь, что может помочь тебе почувствовать себя лучше? — я скривилась в неловкой улыбке.

Келлен повернулся ко мне, приподняв одну шрамированную, подозрительно изогнутую бровь.

— Сегодня твой день рождения, и я нашла потрясающую пекарню в Лимерике, так что… — я сглотнула, когда лицо Келлена побледнело. — Я как бы… вроде бы… спросила одну из владелиц, не захочет ли она привезти тебе торт.

Я приготовилась к его гневу, вполне заслуженному, но вместо этого увидела, как двадцать четыре года напряжения и боли исчезают с его лица. Его грозовые глаза расширились, губы приоткрылись, и из него вырвался внезапный смех, которого я никогда раньше не слышала. Он был не пустым и не усталым. Не саркастичным и не циничным. Он был взволнованным, нервным и самым милым, самым очаровательным звуком на свете.

— Так… ты не злишься? — мои брови взлетели с надеждой. — Я ещё могу всё отменить, если ты не готов, просто после того письма я подумала…

Бесцветные глаза Келлена заблестели от непролитых слёз, пока он смотрел на меня с недоверием.

— Злюсь? — он выдохнул дрожащий воздух, закончившийся ещё одним неверящим смешком. — Господи, Дарби. В этой жизни я хотел всего две вещи. Тебя… и её.

☘

После того как мы «освятили» новую скамейку — и бросили в озеро несколько роз в качестве извинений Сирше за то, чему она только что стала свидетелем, следующие несколько часов я готовилась к нашему маленькому празднику на троих, пока Келлен метался, бормотал себе под нос и сгрызал ногти до мяса. В итоге я отправила его обратно в мастерскую, потому что он делал меня ужасно нервной.

Когда я наконец услышала, как хлопнула дверца машины, я едва не споткнулась о собственные ноги, выбегая на подъездную дорожку.

— Кейт! Привет! — я помахала, хотя она не могла меня видеть, наполовину наклонившись в салон, чтобы что-то достать с заднего сиденья. — Я Дарби. Я так рада, что вы смогли приехать. Вы даже не представляете, как много это значит...

Остаток тщательно отрепетированного приветствия вывалился из моего раскрытого рта, когда Кейт закрыла заднюю дверь своего синего седана, показав мне маленькую девочку у себя на руках — не старше четырёх лет.

Она была словно куколка: светловолосая, с большим пальцем во рту и огромными сонными голубыми глазами.

Совсем не похожая на Кейт, такую же черноволосую и притягательную, как её сын.

Кейт тепло улыбнулась мне, но то, как она держала ребёнка, почти используя её как живой щит, дало мне понять, что Келлен был не единственным, кто нервничал из-за этой встречи.

— Очень приятно познакомиться, Дарби. Со мной есть ещё кое-кто, кто тоже рад с тобой познакомиться. Это моя племянница Скарлет. Скарлет, скажи «привет».

Девочка помахала мне, не вынимая большой палец изо рта — четыре растопыренных пальчика зашевелились над её носом.

— Когда она узнала, что мы с её мамой печём торт на день рождения её кузена, она настояла, чтобы я взяла её с собой. Упрямая малышка.

Глаза девочки расширились, когда она огляделась по сторонам. Потом она с чмоканьем вытащила палец изо рта.

— У вас есть овцы?

Она заёрзала, пытаясь вырваться из рук Кейт.

— Мы живём в городе, — объяснила Кейт, поставив девочку на землю. — В Лимерике не так уж много овец.

— У меня есть одна овца, — рассмеялась я, опускаясь на колени перед ребёнком, пока её голова крутилась во все стороны. — Его зовут Влад. Но сейчас он в гостях у друзей. Он очень общительный, так что любит сбегать и играть с другими овцами, когда ему скучно.

— А как ты его находишь? — нахмурилась она.

— Ну, если бы он был белый, мы бы ставили на нём синее пятно под цвет дома. Но его шерсть чёрная, так что его легко узнать.

— Чёрная овца! — Скарлет посмотрела на тётю, но Кейт её уже не слушала.

Её взгляд был прикован к чему-то за моей спиной.

И в глазах стояли слёзы.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, на кого она смотрит. Но я всё равно повернулась.

Келлен стоял примерно в десяти футах от нас, с нечитаемым выражением лица и настороженным взглядом, направленным на недостающую часть самого себя. Он так ждал этой встречи, но теперь, когда она была здесь… боль, исходящая от него, была невыносима. Он пытался отключить свои эмоции, я это видела. Точно так же, как тогда, когда он сдался ОИБ. Когда он прощался со мной. Мне отчаянно хотелось забрать у него эту боль. Этот холод. Но я не могла.

Всё, что мне оставалось, бросить на Кейт взгляд, говорящий: «Ещё раз причинишь ему боль — и я тебя убью», и попытаться понять, что делать с ребёнком.

— Скарлет, — сказала я, нарушая тишину, — я хочу познакомить тебя с Келленом. Сегодня у него день рождения.

Светлые бровки девочки сошлись в недоумении, прежде чем она снова посмотрела на Кейт.

— Ты сказала, что сегодня день рождения моего кузена.

— Так и есть, милая, — хрипло ответила Кейт, её голос был на грани срыва. — Это он.

Скарлет нахмурилась и снова посмотрела на Келлена.

— Но он такой старый.

Келлен и Кейт рассмеялись одновременно, их короткие смешки прозвучали в унисон, и в этот момент я поняла.

Всё будет хорошо.

Келлен подошёл и, встав рядом со мной, наклонился и протянул руку своей кузине, будто за всю взрослую жизнь ни разу не встречал детей.

— Приятно познакомиться, Скарлет.

Она оглянулась на Кейт, которая кивнула в знак одобрения, затем повернулась обратно и с энтузиазмом хлопнула его по ладони.

— Дай пять!

— Скарлет, — я улыбнулась, стараясь не рассмеяться, — хочешь пойти со мной поискать фей?

— Фей?!

— Именно. — Я встретилась взглядом с Кейт, убедившись, что она не против, прежде чем протянуть руку. Скарлет без колебаний схватила её. — Они живут вон там, в тех лесах, но их очень трудно найти.

Когда мы повернулись к дому, взгляд Келлена смягчился, скользнув по нам двоим, и что-то внутри меня расцвело.

— Обязательно зайдите внутрь и возьмите печенья, прежде чем пойдёте, — сказал Келлен, обращаясь к Скарлет, но совершенно неподобающий жар в его взгляде предназначался мне. — Говорят, заварные кремовые — их любимые.

Я бросила на Келлена предупреждающий взгляд, прежде чем увести ребёнка подальше от беспорядочного, болезненного мира взрослых, в утешительные объятия магии, так же, как когда-то мой дедушка сделал для меня.

— Ты умеешь быть совсем-совсем тихой? — спросила я, наслаждаясь тёплой пухлостью её маленькой ладошки в моей. — У фей отличный слух, и если они почувствуют человека рядом, то исчезнут вот так.

Я щёлкнула пальцами, и Скарлет прыснула со смеху.

— Я могу быть тихой, — сказала она, демонстрируя лучшую походку на цыпочках. — Видишь?

— Ого. Это очень тихо, — я открыла кухонную дверь и жестом пригласила её войти.

Когда Скарлет прошла под моей рукой, она спросила:

— А ты когда-нибудь видела фею, мисс Дарби?

Мой взгляд скользнул поверх её головы к мужчине, стоящему на подъездной дорожке. Келлен стоял прямо и уверенно, лицом к своей самой глубокой, самой старой ране — со скрещёнными на груди руками и лицом, твёрдым, как отполированный камень. Это была непробиваемая броня, но я знала, что за ней прячутся заплаканные глаза и рассечённая губа немого мальчика, которого я встретила в лесу много лет назад.

— Видела, — тихо ответила я, не в силах отвести взгляд.

— Правда? — ахнула Скарлет. — А как она выглядела?

— У него были дикие волосы, как чёрное пламя, и глаза цвета дыма. И он был грустным и напуганным…

И хотел убежать.

Я видела это по тому, как были напряжены плечи Келлена и как твёрдо он стоял, сейчас он тоже хотел убежать. Спрятаться. Защитить себя. Но когда Кейт достала с пассажирского сиденья белую коробку с тортом и повернулась к нему, её ладонь прижалась ко рту, заглушая рыдание, я увидела, как тот маленький мальчик храбро шагнул вперёд.

И обнял свою маму.

Я тихо закрыла дверь, чтобы не мешать им, и повела Скарлет в дом.

— Но сейчас он намного счастливее, — улыбнулась я, и моё сердце было полно, как никогда прежде.

— Из-за печенья? — спросила она, слушая лишь вполуха и глядя в окно кухни на пастбище, лес и фиолетовую гору за ними.

— Именно, — рассмеялась я. — Добрый народ любит печенье.