Едгин, или По ту сторону гор

X. Общепринятые мнения

В этой стране человек, если здоровье его пошатнется, если он подхватит заразу или его, до достижения 70 лет, одолеет телесная немощь, должен предстать по месту жительства перед судом присяжных и, будучи осужден, подлежит общественному порицанию и приговаривается к наказанию, более или менее суровому в зависимости от конкретного случая. Заболевания подразделяются на две категории: уголовные преступления и менее тяжкие правонарушения, как и у нас в отношении деяний, наказуемых по закону, — за серьезную болезнь следует и наказание весьма строгое, тогда как в случае потери зрения или слуха кем-либо, чей возраст превысил 65 лет и чье здоровье до сих пор не оставляло желать лучшего, виновный отделывается штрафом, который может быть заменен тюремным заключением при отсутствии средств для выплаты последнего. Но если человек подделывает чек, либо поджигает свой дом ради получения страховки, либо грабит кого-то с применением насилия, либо совершает любое другое из деяний, которые у нас считаются уголовно наказуемыми, его либо помещают в госпиталь, где за ним тщательнейшим образом ухаживают за казенный счет, либо, ежели материальное положение его благополучно, он извещает друзей, что страдает от жестокого приступа аморальности, как мы делаем, когда заболеваем физически, и те, глубоко сочувствующие, являются к нему с визитами и с интересом расспрашивают, как это всё случилось, какие симптомы обнаружились первыми и т. д. и т. п. — и на все эти вопросы он отвечает с величайшей откровенностью; ибо дурное поведение, хоть и рассматривается как явление не менее прискорбное, чем у нас болезнь, и бесспорно свидетельствующее о том, что с индивидом происходит нечто весьма скверное, считается результатом внутриутробных либо послеродовых злосчастных отклонений в развитии.

Однако самым странным является то, что хотя они приписывают дефекты морального порядка влиянию изъянов, роковым образом заложенных в природе индивида, либо воздействию злополучных факторов окружающей среды, но и слышать не хотят жалоб на несчастное стечение обстоятельств в тех случаях, какие в Англии вызывают к пострадавшему лишь симпатию и сочувствие. Неудача любого рода или даже горе, причиненное пострадавшему чьей-либо злокозненностью, рассматриваются как преступления против общества, поскольку другим неприятно об этом слышать. Таким образом, фатальное невезение или утрата благодетеля, от которого некто всецело зависел, наказываются почти столь же сурово, как телесное нездоровье.

Хотя такие идеи совершенно чужды нашим, признаки в чем-то сходных представлений можно найти даже в Англии XIX столетия. Если у человека обнаружился гнойник, медик скажет, что он содержит «скверную» субстанцию, а в народе говорят «у меня рука стала плохая» или «палец плохой», или «что-то я стал совсем плохой», когда всего лишь имеют в виду «болит», «заболел». У иных наций едгинские мнения прослеживаются еще отчетливей. Магометане, к примеру, по сей день приговоренных к заключению женщин размещают в больницах, а новозеландские маори отвечают на приключившееся с кем-то несчастье насильственным вторжением в дом «правонарушителя», а вторгнувшись, ломают, разбивают и сжигают всё его имущество. Итальянцы одним и тем же словом обозначают «бесчестье» и «злосчастье». Однажды я слышал, как итальянская дама высказывалась о молодом приятеле, который, по ее словам, был в избытке наделен всеми добродетелями, какие только есть под небесами. «Ма, — так она восклицала, — povero disgraziato, ha ammazzato suo zio» (Несчастный убил дядю).

Когда я рассказал знакомому об этой фразе, услышанной мной, когда я еще мальчиком побывал в Италии вместе с отцом, тот нисколько не удивился. Он сказал, что в одном итальянском городе в течение двух или трех лет его возил один и тот же молодой извозчик-сицилиец, обладатель приятной внешности и располагающих манер, но затем он потерял возницу из вида. На его расспросы о том, куда парень вдруг делся, ему пояснили, что он сидит в тюрьме, ибо стрелял в отца — к счастью, без серьезных последствий. Несколько лет спустя тот же обаятельный молодой возница вновь тепло поприветствовал моего собеседника, встретив того на улице. «Ah, caro signore, — воскликнул он, — sono cinque anni che non lo vedo — tre anni di militare, e due anni di disgrazia etc.» (Дорогой мой сэр, вот уж пять лет, как я вас не видал — три года отбывал воинскую повинность, а потом еще два — из-за того несчастья, что со мной приключилось). Эти последние два года бедняга провел в тюрьме. Угрызений совести в нем не было заметно и следа. Они с отцом были в превосходных отношениях и, судя по всему, должны были в таковых оставаться и впредь — если только один из них, по несчастью, вновь не нанесет другому смертельного оскорбления.

В следующей главе я на нескольких примерах покажу, как едгинцы обходятся с тем, что мы называем несчастьем, жизненными тяготами или болезнью, но сейчас вернусь к тому, как они ведут себя по отношению к случаям, которые у нас считаются уголовными преступлениями. Как я уже говорил, эти последние, хотя в судебном порядке не наказуемы, рассматриваются как требующие исправления. Существует класс людей, специально обученных искусству воздействия на души человеческие; люди эти называются распрямителями. Они практикуют в точности как доктора в Англии, и за визит получают гонорар, вручаемый как бы тайком, под сурдинку. Люди ведут себя с ними (как и у нас пациенты с врачами) с полной откровенностью и с готовностью им подчиняются — иными словами, безоговорочно на них полагаются, ибо знают, что в их собственных интересах измениться в лучшую сторону как можно быстрее и что им не грозит попасть в число отверженных обществом, как это случилось бы, если б их одолел телесный недуг, пусть даже им придется пройти весьма болезненный курс исправительной терапии.

Говоря, что они не станут отверженными, я не имею в виду, что едгинец не будет страдать от социального дискомфорта вследствие совершенного мошенничества. Друзья отступятся от него, его общество уже не будет для них столь же приятным, как мы не имеем охоты водить компанию с теми, кто беден или вечно болен, или кого преследуют неудачи. Никто, кому знакомо чувство самоуважения, не станет вести себя на дружеской ноге с теми, кому меньше, чем ему, повезло с происхождением, житейским благополучием, деньгами, внешностью, талантами — да с чем угодно. В самом деле, эта доходящая до отвращения неприязнь, какую испытывает счастливец по отношению к несчастливцу либо ко всякому, кто стал жертвой несчастья, выходящего за рамки бытовых неурядиц, — такая неприязнь не только вполне естественна, но и желательна для любого общества, будь то человеческое или звериное.

Факт, что едгинцы не относят такие провинности к уголовным преступлениям (в отличие от телесного нездоровья), не мешает наиболее самолюбивым из них выказывать пренебрежение к приятелю, который, к примеру, ограбил банк, до тех пор, пока тот не «восстановится». С другой стороны, им даже в голову не приходит держаться с грабителем высокомерно или надменно — хотя именно такой тон является у них вполне резонным в отношении страдающего физическим недугом. Если телесное нездоровье они всячески стараются скрыть, прибегая к притворству и пускаясь на любые хитрости и уловки, какие только могут изобрести, то совершенно откровенны, когда дело идет даже о самых ужасающих случаях умственного расстройства, какие бывают в природе, — впрочем, надо отдать им справедливость, последние встречаются здесь нечасто. Есть среди них, однако, некоторое число, так сказать, духовных ипохондриков, которые делают из себя посмешище, из-за повышенной нервозности вообразив, что они суть свирепые чудовища, в то время как в действительности все время ведут себя как приличные люди. Это, конечно, исключения; в целом же едгинцы руководствуются той же мерой скрытности и откровенности в отношении душевного благополучия, как мы в отношении телесного здоровья.

Приветствия, принятые у нас, вроде фразы «как дела?» и подобных, рассматриваются у них как чудовищная бестактность; здесь среди людей благовоспитанных совершенно нетерпимы даже такие вполне дежурные лестные замечания, как «вы сегодня хорошо выглядите». Они приветствуют друг друга словами «надеюсь, нынче с утра вы в хорошем настроении» или «надеюсь, вы оправились от приступа раздражительности, который так вас мучил, когда мы виделись в последний раз»; и если приветствуемое лицо не в настроении или все еще склонно раздражаться по пустякам, оно тут же в этом признаётся, и ему соболезнуют. Распрямители так продвинулись в своем искусстве, что присвоили особые имена, сочиненные на основе «гипотетического языка» (которому учат в Колледжах неразумия), всем известным формам психических недомоганий и классифицировали их согласно системе, каковая, хоть я и не сумел в ней разобраться, хорошо работает на практике; ибо, выслушав человека, они всегда могут ему объяснить, что с ним происходит, а то, как легко они сыплют длинными терминами, убеждает пациента, что они до тонкостей вникли в его случай.

Законы, направленные против больных и болезней, публика частенько обходит с помощью нехитрых выдумок, которые никого не вводят в заблуждение, но если вы хоть намеком покажете, что поняли их лживость, это сочтут проявлением величайшей невоспитанности. Так, спустя день или два после моего прибытия к Носнибору, одна из дам, пришедших ко мне с визитом, извинилась за то, что ее муж не явился лично, а лишь прислал карточку, в качестве причины назвав то, что, проходя нынче утром по рыночной площади, он украл пару носков. Я уже был подготовлен, что ни в коем случае не должен выказывать удивления, так что лишь выразил сочувствие и добавил, что, хотя нахожусь в столице еще столь малое время, уже едва удержался, чтобы не стибрить платяную щетку, и хотя на этот раз поборол искушение, однако, как это ни печально, опасаюсь, что, увидев еще какой-нибудь предмет, представляющий для меня интерес и при этом не слишком горячий на ощупь и не слишком тяжелый, вынужден буду предать себя в руки распрямителя.

После того как дама удалилась, г-жа Носнибор, державшая ухо востро, пока я говорил, похвалила меня. С точки зрения едгинского этикета нельзя было выразиться учтивей. Она объяснила, что «украсть пару носков» или «заиметь носки» (выражаясь не вполне литературно) — общепринятый оборот, к которому прибегают, желая дать понять, что персона, о которой идет речь, недомогает.

Несмотря на всё сказанное, они испытывают острое чувство удовольствия, когда осознают, что и сами они, и окружающие пребывают «в порядке». Они высоко ценят психическое здоровье, любят его в других людях и прилагают всяческие усилия (сообразуясь и с иными обязанностями), чтобы сохранить здравость ума и души. Им глубоко претит связывать себя узами брака с семьями, которые пользуются репутацией «нездоровых». Стоит им замарать себя гнусным или позорным поступком, как они немедленно посылают за распрямителем — часто даже если только думают о том, что находятся на пороге его совершения; и хотя их терапевтические методы бывают чрезвычайно болезненными, включая строгое заточение, длящееся целые недели, а в иных случаях и жесточайшие физические муки, я не слышал, чтобы разумный едгинец отказался делать то, что велит распрямитель, так же как разумный англичанин не откажется подвергнуться даже самой опасной операции, если пользующие его врачи скажут, что она необходима.

Мы никогда не пытаемся скрыть от врача ничего, касающегося нашего состояния, из опасения, что, не имея полной картины, он пуще нам навредит. Мы позволяем ему производить над нами самые скверные манипуляции и терпим их, не пикнув, ибо не считаем, что навеки обречены болезни, а кроме того, знаем, что доктор сделает все возможное, чтобы нас вылечить, и что он может судить о нашем недуге лучше, чем мы. Но, окажись мы на месте едгинцев, нам пришлось бы скрывать симптомы болезни, как они и делают, почувствовав физическое недомогание; мы же поступаем подобным образом, когда дело идет о недугах нравственных и умственных — виртуозно притворяемся здравыми, пока нас не выведут на чистую воду, и боимся, как бы нас, пусть лишь раз, не подвергли такому наказанию, как порка, — боимся сильнее, чем ампутации руки или ноги. Эта хирургическая операция меньше нас пугает, ибо конечность отнимут вежливо, с уважением, руководствуясь желанием выручить нас в затруднении, а доктор будет полностью сознавать, что лишь по чистой случайности его телесная конституция такова, что сам он не находится сейчас в том же положении, что и пациент. Едгинцы же переносят еженедельную порку и сидят по два-три месяца на хлебе и воде, ежели распрямитель рекомендует такую методу.

Не думаю, что даже мой хозяин, мошенническим путем выудивший у доверчивой вдовы ее состояние, должен был реально подвергаться страданиям более тяжким, чем те, коим подвергается человек, с готовностью предающий себя в руки врача. И все же время для него настало отнюдь не легкое. Звуки, слышанные мной, неложно свидетельствовали, до чего ему было больно, но уклониться от наказания он не пытался. Он был совершенно уверен, что всё это для его же пользы; и я считаю, он был прав. Не могу представить, чтобы этот человек вновь рискнул растратить чужие деньги. Может, и растратит — но прежде чем он это сделает, должно пройти много-много времени.

За время пребывания в тюрьме и путешествия я успел открыть многое из описанного выше, но всё это до сих пор казалось столь странным, что я постоянно испытывал страх, как бы не допустить неделикатность из-за неспособности смотреть на вещи с той же точки зрения, что и окружающие; однако после нескольких недель у Носниборов я стал лучше понимать, что к чему, особенно наслушавшись рассказов о «недуге» хозяина, ибо он не уставал вновь и вновь во всех подробностях распространяться на эту тему.

По-видимому, он подвизался на городской фондовой бирже в течение многих лет и скопил огромное состояние на сделках по купле-продаже акций, не выходя за рамки общепризнанно законного или, во всяком случае, рискованного, но позволительного ведения дел. Однако в ряде случаев он испытал сильное искушение загрести денег, намеренно введя в заблуждение контрагента, и провернул операции с двумя или тремя суммами, которые не делали ему чести и самого его покоробили. К несчастью, он отнесся к укорам совести легкомысленно и не придавал значения симптомам начинавшегося недуга, пока не появилась возможность совершить мошенничество очень большого масштаба — он изложил мне суть обстоятельств, и действительно, махинация выглядела хуже некуда, но излагать здесь ее детали я не считаю нужным. В общем, он ухватился за эту возможность — и осознал, что с ним не все в порядке и что расстройство это весьма серьезное, когда было уже слишком поздно. Слишком долго он пренебрегал самим собой.

Он тут же поехал домой, а дома как можно осторожней, стараясь не слишком их напугать, сообщил новость жене и дочкам и послал за одним из самых знаменитых распрямителей королевства, дабы тот вместе с их семейным практикующим распрямителем провели консилиум, ибо случай явно был крайне серьезный. По прибытии светила он изложил ему историю, выразив опасение, что моральные устои его не иначе как пошатнулись, причем недуг сильно запущен.

Знаменитость, сказав несколько ободряющих слов, заверила, что не все потеряно, и приступила к постановке более точного диагноза. Распрямитель задал ряд вопросов о родителях г-на Носнибора: не страдали ли они моральными расстройствами? Ему было отвечено, что ничего серьезного у них не наблюдалось, но вот его дед со стороны матери, на которого он, как считается, похож внешностью и некоторыми чертами характера, был отъявленный негодяй и закончил дни свои в госпитале. А другой родственник, брат его отца, прожив в высшей степени безобразную жизнь, был, в конце концов, излечен философом новой школы (каковая, насколько я смог уяснить, относилась к старой школе примерно так же, как гомеопатия к аллопатии). Распрямитель на это покачал головой и, похохатывая, заметил, что излечение, вероятней всего, произошло естественным путем. Задав еще несколько вопросов, он выписал рецепт, после чего отбыл.

Я видел этот рецепт. Он предусматривал, во-первых, выплату штрафа в пользу государства в размере, вдвое превышающем растраченную сумму; во-вторых, диету, состоящую из хлеба и молока, сроком на 6 месяцев; и, в-третьих, ежемесячную суровую порку в течение 12 месяцев. Я был удивлен, заметив, что из суммы штрафа ни гроша не будет выплачено бедной женщине, чьи деньги были растрачены. Поинтересовавшись, почему так, я узнал, что ей грозило бы судебное преследование с разбирательством в Суде по делам неуместной доверчивости, если б она не избежала когтей правосудия, умерев вскорости после того, как узнала о разорении.

Что касается г-на Носнибора, он получил одиннадцатую порку в день моего прибытия. Я виделся с ним после полудня, и он все еще морщился от боли; но у него не было иного выхода, кроме как исполнять предписание распрямителя, ибо так называемое санитарное законодательство в Едгин весьма строгое, и если распрямитель не будет удовлетворен тем, как исполнены его распоряжения, пациент подлежит отправке в госпиталь (где будет обитать вместе с нищебродами), а там ему придется куда хуже. Так, по крайней мере, написано в законе, но это не значит, что написанное непременно исполняется.

Позднее мне выпал случай присутствовать на беседе г-на Носнибора с семейным распрямителем, на которого было возложено наблюдение за исполнением лечебных предписаний. Меня поразило, с каким искусством тот избегал вопросов, в которых содержался хотя бы намек на интерес к физическому самочувствию пациента, хотя у хозяина вокруг глаз были отчетливо видны желтые круги, свидетельствующие о разлитии желчи. Сделать замечание по этому поводу значило грубо нарушить профессиональный этикет. Мне говорили, впрочем, что иногда распрямитель считает нужным вскользь поинтересоваться, нет ли у пациента физического расстройства, если находит это важным для работы по основному диагнозу; но ответы, которые он получает, бывают, как правило, неискренними и уклончивыми, так что ему приходится, в меру способностей, делать собственные выводы. Люди здравомыслящие, насколько мне известно, утверждали, что распрямителю на условиях строгой конфиденциальности следует рассказывать обо всех физических недомоганиях, которые могли сыграть ту или иную роль в данном случае; однако пациенты, что вполне естественно, осторожничают, ибо не желают уронить себя в глазах распрямителей, к тому же последние крайне невежественны в вопросах медицинской науки. Мне рассказывали про даму, имевшую смелость признаться, что одолевавшие ее сумасбродные фантазии и припадки страшной тоски, по поводу которых она обратилась за советом к распрямителю, возможно имели причиной ее физическое недомогание. «Вам следует бороться с этими проявлениями, — сказал ей распрямитель тоном благожелательным, но вместе с тем строгим. — Для телесного состава пациентов мы сделать ничего не можем; эти материи — не наша епархия, и я бы желал, чтобы вы избавили меня от дальнейших подробностей». Дама ударилась в слезы и клятвенно пообещала, что никаких недомоганий у нее впредь не будет.

Но вернемся к г-ну Носнибору. Ввечеру к особняку зачастили экипажи: посетители желали справиться, как он перенес очередную порку. Экзекуция была очень болезненной, но сердечное участие со стороны стольких людей доставило ему великое удовольствие, и он даже стал уверять меня, что испытывает искушение вновь совершить скверный поступок ради заботы, какую друзья его проявили к нему в пору его восстановления (вряд ли нужно пояснять, что говорил он это не всерьез].

Всё время, пока я находился в стране, г-н Носнибор продолжал усердно заниматься бизнесом и существенно увеличил свое и без того огромное состояние; но я никогда и ни от кого не слышал даже намека на то, чтобы он вновь «занедужил» или заработал деньги иначе чем совершенно безупречным способом. Мне по секрету сообщили, что, по заслуживающим доверия сведениям, здоровье его нисколько не пострадало от лечения, прописанного распрямителем, но друзья его предпочли не проявлять излишнего любопытства, и по возвращении его к делам на этот факт с общего согласия закрыли глаза: не ставить же в вину такой мелочи человеку, который, что ни говори, а натерпелся. Ибо телесные недуги считаются у них простительными в тем большей степени, чем меньше их причины зависят от телесной конституции болящего. Так, если некая персона разрушает здоровье излишествами за столом либо пьянством, это относят на счет психического расстройства, каковое и привело к названным последствиям — соответственно, персона эта заслуживает снисхождения. Но они совершенно безжалостны к таким недугам, как лихорадки, катары или легочные заболевания, которые нам представляются не зависящими от воли индивидуума. Единственно, они с большей терпимостью относятся к болезням лиц юного возраста — таким, как корь, — которые они ставят в один ряд с иными прегрешениями молодости и смотрят на них как на проявление извинительной юношеской опрометчивости (если заболевания эти не слишком серьезные и если в дальнейшем «грех» искупается выздоровлением].

Вряд ли нужно пояснять, что должность распрямителя принадлежит к тем, что требуют долгой и сугубо специальной подготовки. Совершенно очевидно, что тот, кому предстоит излечивать моральные недуги, должен быть на практике знаком со всеми их проявлениями. Студент, готовящийся стать профессиональным распрямителем, должен посвятить определенный период времени практическим замятиям в области каждого из пороков, отдаваясь этим трудам с поистине религиозным роением. Эти периоды именуются «постами», и каждый длится до тех пор, пока студент не убедится, что может одержать верх над любым из наиболее распространенных пороков в собственной душе, а значит, может дать пациентам совет на основании собственного опыта.

Те, что намереваются стать не распрямителями широкого профиля, но узкими специалистами, посвящают себя углубленному изучению области, где будут по преимуществу практиковаться. Иные вынуждены продолжать исследования в течение всей жизни, и некоторые мужи науки, беззаветно ей преданные, находят поистине мученический конец, доводя себя до гибели пьянством, обжорством или посредством другого порока, избранного ими в качестве предмета научной специализации. Впрочем, преобладающее их большинство не наносит себе никакого вреда, совершая ученые вылазки в различные сферы порока, изучение коих вменено им в обязанность.

Сказать, что едгинцы сплошь и рядом являют собой образцы незапятнанной добродетели, было бы преувеличением. Мне не раз приходилось быть свидетелем того, что подлинные или предполагаемые добродетели предков сказываются в потомках лишь в третьем или даже четвертом поколении. По словам распрямителей, самое большее, что можно с уверенностью утверждать касательно добродетели, это что все-таки имеет место существенный перевес в ее пользу и что в целом намного лучше находиться на ее стороне, а не на противной; но они советуют не забывать, что весьма распространены добродетели кажущиеся, которые увлекают людей на ложный путь, а когда те спохватываются, бывает уже слишком поздно. Самые лучшие из людей, говорят они, не выделяются ни добродетельностью, ни порочностью. Я рассказал им об изображенной Хогартом в картинках притче о ленивом и прилежном подмастерьях[14], но, похоже, прилежный подмастерье не показался им привлекательной личностью.