Едгин, или По ту сторону гор

XVI. Аровена

Читатель уже, наверное, уяснил вещь, о которой сам я начал подозревать, и суток не прожив в доме г-на Носнибора: хотя Носниборы оказывали мне всяческое внимание, я не в состоянии был сердечно к ним привязаться — ни к кому за исключением Аровены, которая во всём от остальных отличалась. Носниборы не принадлежали к лучшим образцам едгинцев. Я видел многие семьи, с которыми они обменивались визитами и чьи манеры очаровывали меня несказанно, но преодолеть изначальное предубеждение против г-на Носнибора, растратившего чужие деньги, я так и не смог. Г-жа Носнибор также была весьма практичной и даже суетной женщиной, однако послушав ее разговоры, можно было подумать, что возвышенней, чем она, нет существа на свете; Зулору я также на дух не переносил; но Аровена была само совершенство.

На ней лежали мелкие домашние заботы; она была на посылках и у матери, и у г-на Носнибора, и у Зулоры, и каждодневно давала тысячу доказательств добродушия и бескорыстия, какие в любой семье требуются от одного из ее членов. День-деньской только и слышно было: Аровена то, да Аровена это; но ей и в голову не приходило, что ее эксплуатируют, и с утра до вечера на ясном лице ее была написана всегдашняя готовность прийти на помощь. Зулора, чего уж, была девушка куда как видная, но из двух сестер Аровена была бесконечно более привлекательной, а что касается юной свежести и красоты, так просто ne plus ultra[15]. Я не стану и пытаться ее описывать, что бы я ни сказал, всё будет так слабо по сравнению с реальностью, что я лишь введу читателя в заблуждение. Пусть он представит самую прекрасную девушку, какую только сможет вообразить, и все равно образ будет бледнее истины. После всего сказанного вряд ли нужно добавлять, что я влюбился в нее по уши.

Она, должно быть, поняла, какие чувства я к ней питаю, но я изо всех сил старался ни малейшим знаком их не обнаруживать. Для того было много причин. Я понятия не имел, что скажут г-н и г-жа Носнибор, а ведь было ясно как день, что Аровена на меня и не взглянет (по крайней мере, до сих пор особенными взглядами она меня не дарила), если отец и мать отнесутся к моим искательствам неодобрительно, что было более чем вероятно, если вспомнить, что за душой я не имел ничего, кроме пенсиона в размере около фунта в день на наши деньги, который король мне пожаловал. Более серьезных препятствий я на тот момент не видел.

А между тем я был представлен ко двору, и мне говорили, что оказанный мне прием был сочтен при дворе на редкость милостивым; я имел несколько бесед как с королем, так и с королевой, и королева потихоньку вытянула у меня все мое земное достояние — и одежду, и всякие мелочи, за исключением, само собой, двух пуговиц, что я подарил Ирэм, утрата коих, похоже, изрядно огорчила королеву. Мне был пожалован придворный наряд, старое же моё платье ее величество надела на деревянный манекен, на котором оно, вероятно, и остается по сей день, если только его не сняли вследствие позднейшей моей опалы. Манеры его величества сделали бы честь самому утонченному английскому джентльмену. Он был очень доволен, услыхав, что образ правления у нас в стране монархический и что народ наш в массе твердо убежден в необходимости сохранять его неизменным; в конце концов, меня настолько воодушевило то очевидное удовольствие, с каким он меня выслушал, что я дерзнул процитировать ему прекрасные строки Шекспира:

Но я пожалел, что привел эту цитату, ибо мне показалось, что сии строки не настолько понравились его величеству, как я рассчитывал.

Пожалуй, нет смысла распространяться о моих придворных впечатлениях, но об одном из разговоров с королем стоит упомянуть, поскольку он был чреват весьма важными последствиями.

Он стал спрашивать о часах и поинтересовался, как же случилось, что к столь опасному изобретению терпимо относятся в стране, откуда я прибыл. Несколько смутившись, я признался, что часы у нас не редкость, но, видя, как помрачнело лицо его величества, осмелился добавить, что они быстро выходят из моды, и что иных механических устройств, которые он, скорей всего, не одобрил бы, у нас считай что и нет. Когда же он попросил меня назвать несколько наших наиболее передовых технических изобретений, я не отважился рассказать ему о паровых двигателях, железных дорогах и телеграфе и стал ломать голову, о чем бы ему поведать. И тут, из всего, что есть на свете, на ум мне пришли воздушные шары, и я сделал доклад о весьма замечательном полете, имевшем место несколько лет назад. Король был слишком деликатен, чтобы вслух усомниться в мною сказанном, но я почувствовал, что он мне не поверил, и с того дня, хотя он и продолжал оказывать мне внимание, коим я был обязан моему «гению» (ибо именно такова была оценка, данная моей внешности), но уже никогда не спрашивал о нравах и обычаях моей родины.

Вернемся, однако, к Аровене. Скоро выяснилось, что ни г-н, ни г-жа Носнибор не имеют ни малейших возражений против того, чтобы я, женившись, стал членом их семьи; физическое совершенство считается в стране Едгин преимуществом, перед которым меркнут почти все прочие недостатки, и моих светлых волос было вполне достаточно, чтобы смотреть на меня как на достойную партию. Но наряду с этим приятным фактом выяснился еще один, повергший меня в смятение: ожидали, что я женюсь на Зулоре, к которой я уже давно проникся глубоким отвращением. Поначалу я практически не замечал легких намеков и уловок, к которым прибегали с целью нас свести, но с течением времени они стали даже слишком откровенными. Зулора, неважно, любила она меня или нет, вознамерилась выйти за меня замуж, а из разговора с одним молодым джентльменом, с которым я свел знакомство, ибо он часто бывал в доме с визитами, и которого сильно невзлюбил, я узнал, что существует священное и нерушимое правило, согласно коему кто бы ни входил в семью путем заключения брака, должен жениться на старшей из дочерей, на тот момент незамужних. Юный джентльмен столь часто и столь настойчиво мне это повторял, что наконец до меня дошло: он сам влюблен в Аровену и только и мечтает о том, чтобы я убрал Зулору у него с дороги. Однако и другие тоже поведали мне ту же историю, дескать, есть у них в стране такой обычай, и я понял, что препятствие передо мной серьезное. Меня утешало лишь то, что Аровена с пренебрежением относилась к моему сопернику и не удостаивала его даже взглядом. Впрочем, она и на меня не глядела; тем не менее у ее равнодушия ко мне был другой оттенок по сравнению с равнодушием к нему; этим мне и приходилось довольствоваться.

Не то чтобы она избегала меня; мы много раз бывали с ней tete-a-tete, ибо матери ее и сестре очень хотелось, чтобы я часть своего пенсиона положил на депозит в Музыкальном банке, что согласовалось бы с велениями богини Идгран, ревностными приверженками культа которой были г-жа Носнибор и Зулора. Я не был уверен, остался ли мой секрет не разгадан Аровеной, но остальные ни в чем меня не подозревали, так что ей было поручено подвигнуть меня к тому, чтобы я открыл счет хотя бы pro forma; и вряд ли нужно добавлять, что она преуспела. Но сдался я не сразу; я наслаждался процессом уговоров и горячо с нею спорил, дабы не лишиться этого наслаждения, уступив слишком скоро; кроме того, некоторые колебания придавали самой уступке большую ценность. Именно в ходе разговоров об этом предмете я получил сведения о религиозных воззрениях едгинцев, которые сосуществуют с системой Музыкальных банков, не будучи официально признаны этими своеобычными учреждениями. Я по возможности кратко опишу эти воззрения в следующих главах, прежде чем вернуться к нашим с Аровеной приключениям.

Едгинцы оказались идолопоклонниками, хотя и просвещенного толка; и тут, как и в других случаях, можно было наблюдать расхождение между их официально исповедуемой верой и верой истинной, ибо вера подлинная, искренняя и сильная существовала у них, оставаясь непризнанной, наряду с почитанием идолов.

Боги, которым они поклоняются открыто, суть воплощения человеческих качеств, справедливости, силы, надежды, страха, любви и т. д. и т. п. Люди верят, что первообразы их существуют объективно и реально и обитают где-то за облаками, причем считается, как и в античности, что они похожи на мужчин и женщин, как телом, так и страстями, за исключением того, что они куда красивее и куда более могущественны; сверх того, они способны делаться невидимыми для взора. Их можно умилостивить, и тогда они приходят на помощь тем, кто просит. Они испытывают острый интерес к человеческим делам, и интерес этот благодетелен; но если они почувствуют к себе пренебрежение, гнев их не знает границ, и пасть он может скорее на первого, кто попадется им под руку, чем на того, кто их оскорбил; ярость их, стоит ей разгореться, слепа, но никогда не бывает беспричинной. И ничуть не менее сурово карают они тех, кто согрешил против них по неведению, пусть даже человек не имел возможности понять, что согрешает; извинений они не принимают и поступают так же, как английский закон, который считает, что по определению должен быть известен всем и каждому.

У них есть закон, согласно которому два материальных предмета не могут занимать одно и то же место в пространстве в один и тот же момент, и соблюдение его отслеживается и обеспечивается богами времени и пространства, и если летящий камень и человеческая голова попытаются оскорбить этих богов путем «присвоения права, коим не обладают» (так написано в одной из книг) и занять одновременно один и тот же участок пространства, суровое наказание, порою даже смерть, последует с неизбежностью, безотносительно к тому, знал ли камень, что человеческая голова находится там, равно как знала ли голова о намерении камня прилететь туда; таков их взгляд на обычные жизненные происшествия. Они считают, что божествам нет дела до мотивов. Согласно их воззрениям, совершённое деяние есть всё, а значение мотива стремится к нулю.

Так, человеку строго воспрещено обходиться без установленного количества воздуха в легких долее, чем несколько минут; и если по любому поводу он с головой погрузится в воду, бог воздуха крайне разгневается и терпеть такого не станет — неважно, погрузился ли человек в воду случайно или же намеренно, пытаясь ли спасти ребенка или желая, чисто из нахальства, выказать презрение к богу воздуха; бог воздуха убьет его, если только он не высунет голову из воды и тем не исполнит долг перед богом воздуха.

Это то, что касается божеств, управляющих делами физического мира. Кроме них есть боги, олицетворяющие надежду, страх, любовь и прочее в том же роде; им поклоняются в особых храмах, где им служат особые жрецы; их изображения высекают из камня, и считается не подлежащим сомнению, что изваяния эти дают точное представление о сих существах, имеющих не человеческую, но сверхчеловеческую природу. Если кто-то возьмется отрицать объективное бытие этих небесных созданий и утверждать, что нет в действительности такого существа, как прекрасная женщина по имени Справедливость с завязанными глазами и парой весов, которая живет реальной жизнью, скитаясь в отдаленных областях эфира, но что «справедливость» есть лишь олицетворение человеческих мыслей и действий — ему скажут, что, отрицая ее индивидуальность, он отрицает и существование справедливости как таковой, и что он не кто иной, как растленный ниспровергатель религиозных убеждений. Когда речь заходит о божествах, которым они официально поклоняются, для едгинцев нет ничего более ненавистного, чем любая попытка внушить им представления более высокого духовного порядка в сравнении с теми, каких они придерживаются. Мы с Аровеной на повышенных тонах поспорили на эту тему, и схватывались бы еще не раз, если бы я, благоразумно сыграв в поддавки, не позволил ей взять верх.

Уверен, в душе она сомневалась в непогрешимости собственной позиции, ибо не раз возвращалась к этому предмету.

— Разве вы не видите, — как-то воскликнул я, — что факт, что справедливость сама по себе восхитительна и превосходна, ничуть не пострадает от отсутствия веры в ее существование как личности? Неужели вы думаете, что чувство надежды будет у людей хоть на капельку слабее оттого, что они перестанут верить, что надежда — конкретное лицо?

В ответ она покачала головой и сказала, что с исчезновением у людей веры в индивидуальное бытие божеств исчезнут и все стимулы, побуждающие их благоговеть перед тем, что те собой олицетворяют; и с того часа люди уже не будут ни надеяться, ни вести себя по справедливости.

Я не смог ее переубедить, да всерьез этого и не желал. Она во многих случаях соглашалась с мной, но никогда не меняла взглядов, поставленных мною под сомнение; она и по сей день ни на йоту не отступила от религии своего детства, пусть в ответ на мои многократные мольбы и согласилась принять крещение в англиканскую веру. Впрочем, она все же сделала «заметку на полях» своей изначальной веры, гласящую, что я и дитя, ею рожденное, суть единственные человеческие существа, освобожденные богами от отмщения за неверие в их, богов, олицетворенное бытие. Что мы двое от него избавлены, это для нее очевидная истина. Иначе никакими доводами ее нельзя было бы в этом убедить. Как это вышло, она не знает, да и знать не хочет; есть вещи, которых лучше не знать, и эта — одна из них; но когда я говорю ей, что верю в ее богов ничуть не меньше, чем она — и что разница тут в словах, а не в сути, она не без демонстративности замолкает.

Должен признаться, однажды она почти одержала победу, спросив, какие у меня будут мысли, если она скажет, что мой Бог, чью природу и свойства я старался ей разъяснить, есть лишь выражение высочайших человеческих представлений о доброте, мудрости и могуществе; что с целью создать более живое представление о столь грандиозном и блистательном умозрительном построении человек олицетворил последнее и дал ему имя; что доктрина воплощения божества в личности ничего не стоит, поскольку избавление от случайностей человеческого бытия становится для него невозможным; что людям следует поклоняться Божественности, где бы и в чем бы они ее ни находили; что «Бог» есть лишь способ, которым люди выражают присущее им религиозное чувство; что поскольку справедливость, надежда, мудрость и т. п. в совокупности составляют добродетель, постольку и Бог есть выражение, охватывающее в целом всю добродетель и всё благое могущество; что людям не более грозит перестать любить Бога, если они прекратят верить в Его существование как личности, чем перестать любить справедливость, если они обнаружат, что как реальная персона она не существует; и что, более того, они никогда воистину не возлюбят Его, пока не составят о Нем именно такого представления.

Всё это она поведала мне в своей безыскусной манере и отнюдь не столь связно, как я тут излагаю; лицо ее зарделось от воодушевления, ибо она поверила, что убедила меня в моей неправоте и в том, что справедливость не может не быть живой личностью. Надо сказать, моя уверенность в собственных доводах и правда слегка пошатнулась, но я быстро оправился и указал ей, что у нас есть книги, в чьей подлинности невозможно сомневаться, ибо точно установленный возраст каждой их них насчитывает не менее 1800 лет, и что в них содержатся самые что ни на есть точные отчеты людей, с которыми непосредственно говорило Божество, и в том числе пророка, коему было дозволено созерцать сзади облик Божий из-под ладони, наложенной на его лицо[17].

Звучало это убедительно; и говорил я таким торжественным тоном, что она даже слегка напугалась и ответила лишь, что у них тоже есть книги, в которых сказано, что предки их видели богов. Тут я понял, что, сколько бы мы дальше ни спорили, никакие аргументы ее не убедят; и, боясь, что она перескажет матери всё, что я наговорил, и что я, не дай бог, могу утратить чувство нежной привязанности, которое, как мне подсказывала интуиция, она начинала ко мне питать, я решил предоставить ей идти собственным путем и убеждать меня, в чем ей хочется; и пока мы не поженились, свое сатанинское копыто я ей больше не показывал.

Тем не менее ее замечания засели у меня в голове, и с тех пор я встречался со многими весьма набожными людьми, понаторевшими в вопросах богопочитания, но напрочь лишенными истинно религиозного чувства; с другой стороны, мне приходилось видеть, как светятся лица тех, кто преклоняется перед божественным в природе или в искусстве — в картинах и статуях; в полях, в облаках и в море; в мужчине, женщине и ребенке — но в ком я никогда не замечал интереса к разговорам о природе и свойствах Бога. Поистине, стоит произнести лишь слово из лексикона теологов — и наше чувство божественного омрачается и гаснет.