Едгин, или По ту сторону гор

XXII. Книга машин

«Некогда Земля была лишена как животной, так и растительной жизни и, согласно мнению лучших философов, являла собой горячий шар с постепенно остывающей корой. Если бы род человеческий уже существовал и его представителю удалось посетить Землю как чужую планету и если бы человек этот не имел никаких знаний о физических и прочих закономерностях неживой природы, разве не пришел бы он к выводу, что в стынущей лаве не могут зародиться и развиться существа, обладающие чем-то похожим на сознание? Разве не стал бы он с жаром отрицать, что в ней содержится потенциальная возможность для возникновения сознания? И все же с течением времени сознание на Земле возникло. Так не может ли случиться, что появятся новые пути, которыми придет в мир сознание, хотя ныне никаких признаков сего мы не замечаем?

Сознание (в принятом ныне значении), некогда бывшее совершенно новым явлением, которое обязано возникновением в равной мере деятельности отдельных особей и общему для них устройству репродуктивной системы (например, у растений, хотя о сознании в прямом смысле слова здесь говорить не приходится), — не может ли сознание возникнуть вновь как новая фаза разумности, которая будет настолько же отличной от всех ныне известных ее фаз, как разум животных отличен от такового у растений?

Нелепо даже пытаться предугадывать, что это будет за форма интеллекта (можно назвать это и как-нибудь иначе), это должно быть нечто, столь чуждое человеку, что опыт не поможет ему постигнуть природу сего явления; однако нет сомнения, что, зная о многообразных фазах жизни и сознания, уже явившихся в ходе эволюционного развития, опрометчиво было бы делать вывод, что далее не смогут явиться другие и что животная жизнь есть фаза конечная. Было время, когда в роли венца всего сущего выступал огонь, и были времена, когда ту же роль играли лёд и вода».

Посвятив вышеприведенным рассуждениям несколько страниц, писатель переходит к следующим вопросам, нельзя ли в настоящем выявить признаки приближения новой фазы жизни; нельзя ли уяснить, какова территория, на которой готовится ее пришествие и которая в будущем перейдет в ее владение, нельзя ли зачаточную ячейку этой формы жизни обнаружить на Земле уже сейчас. В ходе дальнейших рассуждений он отвечает на эти вопросы утвердительно и указывает при этом на машины высокого уровня сложности.

«Нельзя считать, что в будущем нам не угрожает развитие машинного сознания, полагаясь на факт, что ныне машины обладают сознанием лишь в ничтожно малой степени. У моллюска сознание было тоже на невысоком уровне. Подумайте, какой необыкновенный прогресс совершили машины втечение последних столетий, и заметьте для сравнения, как медленно прогрессируют царство животных и царство растений. Более высокоорганизованные машины — совсем не те создания, что были еще вчера, пять минут тому назад, если смотреть в масштабе исторических эпох. Допустим, в порядке дискуссии, что создания, в той или иной степени обладающие сознанием, существуют 20 миллионов лет — и посмотрите, как шагнули вперед машины за последнее тысячелетие! Почему бы миру не просуществовать еще 20 миллионов лет? А если так, то чего они не смогут достигнуть к концу этого периода? Не безопасней ли будет подавить исходящую от них угрозу в зародыше и пресечь их прогресс?

И кто может сказать, не обладает ли паровой двигатель своего рода сознанием? Где сознание начинается и где кончается? Кто проведет границу? Да и возможно ли ее провести? Разве всё на свете не переплетено между собой? Разве машины не связаны с животной жизнью бесконечно разнообразными нитями? Скорлупа куриного яйца сделана из тончайшего керамического материала и представляет собой машину в той же мере, что и подставка для яйца: скорлупа есть механическое приспособление для сохранения яйца, так же как подставка — скорлупы: и то и другое суть различные стадии исполнения одной и той же функции. Курица создает скорлупу внутри тела, но ведь скорлупа — это в чистом виде гончарное изделие. Ради удобства она устраивает гнездо, на этот раз вне тела, но ведь гнездо — такая же машина, как и яичная скорлупа. Ибо „машина“ есть всего лишь „приспособление“».

Возвращаясь к сознанию и пытаясь обнаружить его самые ранние проявления, писатель продолжает: «Есть растения, которые едят органическую пищу, и для ее поглощения им служат цветки: когда муха садится на цветок, лепестки смыкаются и крепко держат, пока насекомое не будет усвоено растением; но смыкаются они лишь вокруг съедобного: на дождевую каплю или на кусок ветки они не обратят внимания. Вроде бы лишенное сознания существо — а как зорко блюдет оно свои интересы! И ежели это бессознательные действия — где же мы имеем дело с сознательными?

Следует ли говорить, что растение не отдает себе отчета в том, что делает, просто потому, что у него нет глаз, ушей и мозга? Если мы говорим, что оно действует механически, не будем ли мы вынуждены допустить, что другие действия, по видимости умышленные, также совершаются механически? Если нам кажется, что растение убивает и съедает муху механически, не может ли растению казаться, что человек убивает и съедает барана механически?

Могут сказать, что растение лишено разума, потому что рост растения — процесс непроизвольный. Имея в наличии землю, воздух и нужный температурный режим, растение будет расти; оно подобно часам: однажды заведенные, они будут идти, пока не кончится завод или их не остановят — или парусному судну: оно будет плыть, пока в паруса дует ветер. Но разве не будет здоровый ребенок расти, если в наличии хорошая еда, питье и добротная одежда? И разве что угодно, будучи раз заведено, не будет идти, насколько хватит завода — и не остановится, когда энергия завода иссякнет? Разве не тот же процесс запуска в работу видим мы повсюду?

Даже клубень картофеля[32] в темном подвале до некоторой степени осознает, кто он и что с ним, и это малое знание отлично ему служит. Он превосходно знает, чего хочет и как получить желаемое. Он видит свет, проникающий через подвальное окошко, и выпускает ростки, которые ползут к источнику света: они ползут по полу подвала, по стене и выползают в окошко; если по пути им попадается кучка земли, картофель распознает ее и использует. Какие мыслительные процессы протекают в нем, когда он пускает корни, будучи посажен в землю, нам неизвестно, но можно вообразить, как он говорит: — У меня будет клубень здесь и еще клубень там, и, насколько смогу, я высосу из окружающей почвы всё для них полезное. Вот этого соседа я накрою своей тенью, а вот под этого подкопаюсь, и предел тому, что я совершу, поставит лишь ограниченность моих сил. Тот, кто сильнее, и кому досталось лучшее, чем мне, место для посадки, потеснит меня, а того, кто слабее, я сам потесню.

Клубень высказывает всё это посредством не слов, но действий, каковые суть лучший из языков. И если это не сознание, тогда что же такое сознание? Нам трудно сочувствовать клубню — и столь же трудно сочувствовать устрице. Ни тот, ни другая не издают ни звука, когда одного мы варим в кипятке, а другую вскрываем ножом, а звук взывает к нашим чувствам сильнее, чем что-либо, ибо мы сами привыкли поднимать столько шума вокруг собственных страданий. И поскольку они не досаждают нам криками боли, мы называем их бесчувственными; таковы они с точки зрения человечества; но ведь человечество не единственное, что есть на свете.

Если на это возразят, что поведение клубня есть совокупность сугубо химических и механических процессов и что причина этого поведения в химическом и механическом воздействии света и тепла, следует задать вопрос: разве не всякое чувство проявляется в химических реакциях и механических действиях? И не является ли всё, что мы относим к сфере духовности, не чем иным, как совокупностью нарушений равновесия у бесконечного ряда рычагов, начиная с настолько малых, что их не разглядишь и в микроскоп, и вплоть до человеческой руки и приспособлений, коими рука пользуется? Не работает ли мысль на молекулярном уровне, а если так, не должна ли на этой основе быть создана динамическая теория страстей? Мы спрашиваем, какой у человека темперамент, но не следует ли вместо этого спрашивать, работа какого рода рычагов человека создала и им управляет? Как они уравновешены? Сколько чего нужно взять, чтобы создать на том или ином рычаге нагрузку, благодаря которой человеку придется делать то-то и то-то?»

Автор продолжал в том духе, что он предвидит: настанет время, когда, изучив с помощью мощного микроскопа чей-то волос, исследователь поймет, можно ли, скажем, безнаказанно обидеть его обладателя. Далее слог его начал становиться всё туманней, так что пришлось отказаться от всяких попыток перевода — я попросту оказался не способен следовать за ходом его аргументации. Дойдя до следующей части сочинения, где вновь можно было свести концы с концами, я обнаружил, что рассуждения его построены теперь на других основаниях.

«Либо следует допустить, что множество действий, которые традиционно называют механическими и бессознательными, содержат больше элементов сознательности, чем считалось до сих пор (и в этом случае зачатки сознательности будут найдены во многих действиях машин высокого уровня сложности), либо (если признать верной теорию эволюции, но отказать в сознательности действиям растений и процессам кристаллизации) человеческий род ведет происхождение от объектов, у которых сознание отсутствовало полностью. В таком случае нет ничего заведомо невероятного в том, чтобы сознательные (и более чем сознательные — разумные) машины произошли от тех, что существуют ныне, если оставить в стороне общепризнанный факт, что у представителей машинного царства, по-видимому, нет ничего похожего на репродуктивную систему. Однако отсутствие признаков таковой именно что видимое, то есть мнимое.

Не поймите меня превратно, я вовсе не живу в постоянном страхе перед ныне существующими машинами; любую из известных машин можно счесть не более чем отдаленным прообразом будущей механической жизни. Сегодняшние машины по отношению к будущим суть то же, что древнейшие ископаемые ящеры по отношению к человеку. Самым громоздким из них предстоит, по всей вероятности, сильно уменьшиться в размерах. Иные из низших позвоночных имели куда более грандиозную массу и габариты, чем те, что передались по наследству их более высокоорганизованным, ныне живущим потомкам, и подобным же образом развитию и прогрессу машин часто сопутствует уменьшение их размеров.

Возьмем, к примеру, часы; рассмотрим их дивное устройство; понаблюдаем за хитроумной игрой миниатюрных деталей — а ведь это маленькое создание есть лишь продукт развития громоздких часовых механизмов, им предшествовавших, и в сравнении с предшественниками работают они ничуть не хуже. Придет день, когда те часы, что и в наше время остаются, как и прежде, громоздкими, — напольные и настенные — выйдут из употребления, вытесненные получившими широкое распространение маленькими часами — карманными и наручными; о больших часах можно будет сказать, что они вымерли, как ихтиозавры, тогда как часы, чьи размеры в течение ряда лет имеют тенденцию к неуклонному уменьшению, останутся единственным существующим видом вымершей расы.

Ни одной из существующих машин я не боюсь; боюсь я необычайной быстроты, с какой они становятся чем-то, совершенно отличным от того, чем были только что. Ни один класс существ в прошлые времена не совершал такого стремительного рывка в развитии. Не надо ли бдительно следить за этим невиданным прогрессом и воспрепятствовать ему, пока мы еще в силах? А если так, не следует ли из числа машин, применяемых в настоящее время, выбрать и разрушить те, что дальше всех продвинулись по пути прогресса, хотя бы мы и допускали, что сами по себе они безвредны?

Сегодня машины воспринимают впечатления через посредство человеческих органов чувств: одна едущая машина окликает другую, подавая пронзительный сигнал тревоги, и та немедленно дает ей дорогу; но только благодаря ушам водителя голос одной воздействует на другую. Не будь водителя, окликаемая осталась бы глуха. Было время, когда должно было казаться совершенно невероятным, что машины научатся звуком сообщать о своих нуждах, хотя бы и прибегая к посредничеству человеческих ушей; так нельзя ли представить, что настанет день, когда потребность в этих ушах отпадет, и восприятие звука будет обеспечено чувствительными элементами конструкции самой машины? И когда язык машин пройдет путь развития от крика, подобного крикам животных, до речи, такой же сложной, как наша?

Возможно, к тому времени дети научатся дифференцировать и интегрировать — как сейчас учатся говорить у матерей и нянек — или, не успев родиться, уже смогут разговаривать на гипотетическом языке и применять правило трех сумм; но всё это совершенно невероятно; мы не можем рассчитывать на столь значительный прогресс в развитии человеческих интеллектуальных и физических способностей, чтобы его можно было на равных противопоставить грандиозному прогрессу, какой судьба, скорей всего, готовит машинам. Кое-кто скажет, что человеческого морального влияния будет довольно, чтобы управлять ими; однако не думаю, что, всецело полагаясь на моральное чувство машины, можно считать себя в безопасности.

Вдруг величие машин в том и заключается, что они обходятся без этого хваленого дара — без языка? „Молчание, — сказано у одного писателя, — та из наших добродетелей, благодаря которой ближние согласны нас терпеть“.

Но возникают и другие вопросы. Что такое человеческий глаз, если не машина, которая служит твари, сидящей у человека в мозгу, для того, чтобы тварь могла выглядывать наружу? Мертвый глаз сохраняет почти все качества живого в течение некоторого времени после того, как человек уже умер. Дело не в том, что глаз уже не может видеть, а в том, что исчез неустанный наблюдатель, смотревший сквозь него. Глазу ли человеческому или большой видящей машине обязаны мы открытием множества миров? Что позволило человеку ознакомиться с лунным ландшафтом, с пятнами на Солнце и с географией планет? Всё это стало возможным благодаря мощи видящей машины, сам же он останется бессильным, если не присоединит ее мощь к личным качествам, не сделает эту машину неотъемлемой частью самого себя. Опять-таки, благодаря чему — глазу или видящей машине — узнали мы о существовании бесконечно малых организмов, неведомо для нас роящихся вокруг?

Прикинем, какова хваленая человеческая способность производить вычисления. Разве нет у нас машин, которые решают любые арифметические задачи быстрее и точнее? Кто из снискавших лавры на стезе гипотетики в любом из Колледжей неразумия может сравниться с иными из машин в указанной области? Всякий раз, когда требуется точность, человек устремляется к машине, заведомо предпочитая ее себе. Арифмометры никогда не пропускают цифру, ткацкие станки никогда не спускают петлю; машина всегда проворна и активна, тогда как человек быстро утомляется; она всегда собранна и мыслит четко, тогда как человек рассеян и в голове у него туман; ей не нужен сон, тогда как человеку необходимо спать, иначе он свалится от усталости; машина всегда на посту, всегда готова к работе, темп ее никогда не слабеет, терпение не истощается; мощь ее превышает объединенную мощь сотен людей, а движения ее быстрее птичьего полета; она может зарываться под землю и переправляться через величайшие реки, не боясь утонуть. И если таковы дела с зеленеющим деревом, то с сухим что будет?[33]

Кто скажет, вправду ли человек — существо, самостоятельно видящее и слышащее? В нем кишит и роится столько паразитов, что сомневаешься, не принадлежит ли его тело больше им, чем ему, и не являет ли он собою всего лишь разновидность муравьиной кучи? И не может ли сам человек стать чем-то вроде паразита, приживалом при машине? Влюбленной тлёй, ласково щекочущей машинную шкуру?

Кровь состоит из громадного количества живых частиц, снующих по магистралям и окольным дорожкам тела подобно тому, как люди снуют по улицам. Когда мы глядим с высокой точки на заполненные толпами оживленные улицы, разве не приходит нам в голову мысль о кровяных тельцах, бегущих по жилам и питающих сердце города? Не говоря уже о канализационных стоках, о скрытых нервах, служащих для передачи ощущений от одной части городского тела к другой, об отверстых в зевоте челюстях железнодорожных станций, с помощью коих кровоток доводится до сердца, вбирающего содержимое венозных линий и изрыгающего то, что наполняет артериальные, — и всё это в процессе непрекращающейся, свойственной человеческому телу пульсации? Когда город засыпает, до чего это похоже на жизнь тела с его меняющимся ритмом кровообращения!»

Здесь текст вновь стал настолько безнадежно мутным, что я был вынужден пропустить несколько страниц.

«Могут ответить, что как бы хорошо машины ни слышали и как бы разумно ни говорили, они всегда будут делать то и другое в наших интересах, а не в собственных; что человек всегда будет воплощать господствующий дух, а машина останется слугой; как только машина окажется негодной для исполнения службы, какой человек от нее ждет, она обречена на вымирание; что машины по отношению к человеку занимают ту же позицию, что и низшие животные, и, к примеру, тот же паровой двигатель — это всего лишь более экономичная разновидность лошади; так что машины — вовсе не те существа, коим предстоит дать начало новой форме жизни, более высокой, чем человеческая; напротив, только способности служить человеческим интересам они обязаны существованием и прогрессом и должны и теперь, и впредь быть у человека в подчинении.

Всё это хорошо. Но слуга неприметно, шаг за шагом, превращается в хозяина; и мы уже находимся в положении, когда человек вынужден будет ужасно страдать, ежели перестанет угождать машинам. Если бы все механические приспособления в одночасье обратились в ничто, так что ни ножа, ни рычага, ни лоскутка от одежды, т. е. вообще ничего у человека не осталось, кроме тела, такого же голого, как в момент рождения, и если б человек разом лишился всех знаний о законах механики, так что не смог бы уже соорудить никаких механизмов, и если бы вся произведенная с помощью механизмов и инструментов пища оказалась уничтоженной, так что род человеческий остался бы нагим на пустынном острове, то мы бы все вымерли в течение шести недель. Несколько злосчастных человеческих особей, возможно, и задержались бы на этом свете, но и те через год-два стали бы хуже обезьян. Самой душой человек обязан машинам; душа — машинный продукт: человек думает так, как думает, и чувствует так, как чувствует, благодаря работе, какую машины провели над ним, и их существование — точно такое же sine qua non[34] для его существования, как и наоборот. Этот факт мешает нам выдвинуть предложение о полном уничтожении всех механических приспособлений, но он настоятельно указывает на то, что мы должны разрушить по крайней мере те, без которых сможем обойтись, дабы они не смогли установить над нами тиранию.

С вульгарно-материалистической точки зрения может показаться, что больше всех преуспевают именно те, кто использует машины повсюду, где это приносит прибыль; но в том-то и хитроумие машин: они служат, чтобы стать господами. Они не строят козней против человека за то, что он постепенно истребляет их племя, — по той причине, что вместо истребляемых орудий он создает новые, еще лучшие; напротив, они щедро вознаграждают человека за то, что тот ускоряет их развитие, делает их всё совершенней. А вот пренебрегая машинами, человек навлекает на себя их гнев — они гневаются на то, что он использует слишком примитивные машины, на то, что не прилагает достаточных усилий, чтобы изобрести новые, на то, что, сломав, не заменяет их на исправные; но как раз всё то, на что они гневаются, мы и должны делать, и как можно быстрее; ибо хотя наше восстание против их зачаточной мощи принесет нам неисчислимые страдания, чего только нам не придется претерпеть, если мы станем медлить!

Они паразитируют на низменном предпочтении, которое человек оказывает материальным интересам в противовес духовным, и прельщают его тем, что дают ему оружие для борьбы и войн, без которых никакой вид живых существ не может двигаться вперед. Низшие животные прогрессируют благодаря тому, что сражаются друг с другом: слабый погибает, сильный дает потомство и наделяет его своей силой. Машины, будучи сами по себе не способны сражаться, предоставляют человеку вести борьбу вместо них и ради них; и доколе он исполняет эту функцию, всё у него идет хорошо — по крайней мере, он так думает; но как только человек перестанет отдавать все силы прогрессу машин, перестанет внедрять новое и лучшее и разрушать плохое и отжившее, он тут же окажется позади в гонке за первенство, а это значит, что ему придется многим поступиться и многое претерпеть, и может быть, погибнуть.

Так что даже сейчас машины согласны служить нам только в том случае, если мы будем служить им — причем то и другое сугубо на их условиях; стоит человеку эти условия не соблюсти, как машины тотчас останавливаются и либо с шумом ломаются, поражая обломками всех близстоящих, либо угрюмо замирают, отказываясь работать. Сколько людей живет в рабстве у машин? Сколько тех, кто всю жизнь, от колыбели до могилы, проводит, днем и ночью им прислуживая? Стоит лишь вспомнить о всё возрастающем числе тех, кто рабски к ним прикован, и тех, кто всю душу вкладывает в расширение и возвышение механического царства, как сразу становится ясно, что машины, используя нас, укрепляют свое господство.

Паровой двигатель требует пищи и поглощает ее, сжигая в топке, так же, как поглощает пищу человек; он поддерживает ее сгорание, нагнетая воздух, как поддерживает аналогичный процесс человек; ритмическое биение и циркуляция присущи ему, как и человеческому организму. Можно согласиться с тем, что человеческое тело — более разностороннее и изменчивое устройство, но ведь оно и гораздо древнее; дайте паровому двигателю хотя бы половину того времени, какое было в распоряжении человека, обеспечьте, чтобы в течение этого срока мы сохранили одержимость, с какой продолжаем его совершенствовать, — и чего только он не достигнет!

Есть, впрочем, у парового двигателя ряд функций и узлов, которые, вероятней всего, останутся неизменными даже много лет спустя и которые переживут использование пара, каковой может уступить место чему-нибудь иному. Пара цилиндр-поршень, шатун, маховое колесо и некоторые другие части машины, по-видимому, не подлежат отмене, как у человека и многих низших животных сохраняются неизменными сходные органы и принципы работы организма, позволяющие им есть, пить и спать; так, у животных есть сердце, вены и артерии, глаза, уши и носы; животные, как и мы, вздыхают (даже во сне), плачут и зевают; они волнуются за детенышей; им знакомы чувства удовольствия, боли, надежды, страха, гнева, стыда; они обладают памятью и способностью предвидения; они знают, в каком случае им грозит гибель, и боятся смерти так же, как и мы; они обмениваются мыслями, а иные действуют сообща, заранее обдумав общие намерения. Сравнивать сходства можно до бесконечности; я делаю это единственно потому, что кто-то может сказать: раз непохоже, что будут улучшены основные элементы конструкции парового двигателя, вряд ли он и в целом претерпит существенные изменения. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой: он наверняка будет преображен и приспособлен для достижения бесконечно разнообразных целей, как преобразился человек, дабы превзойти животных в навыках и умениях.

Между тем, очевидно, что кочегар — такой же повар для двигателя, как наши повара для нас. А углекопы, работающие в шахтах и карьерах, а углеторговцы, а поезда с углем и люди, ими управляющие, а суда-углевозы — ведь это же целая армия, которую машины заставляют на себя работать! Разве так уж невероятно предположение, что ныне число людей, занятых обслуживанием машин, куда больше числа тех, что служат непосредственно людям? Разве машины не едят, как люди? Разве мы своими руками не создаем преемников, к которым перейдет наше верховенство на Земле, — создаем, день за днем сообщая их устройству все больше красоты и тонкости, день за днем одаривая их всё новыми умениями и всё в большей мере наделяя саморегулируемой и самодействующей силой, которая со временем будет им служить лучше любого интеллекта?

А ведь способность кормиться — свойство для машины совершенно новое! Плуг, лопата, телега получают питание посредством человеческого желудка; топливо, которое пускает их в ход, должно сгореть в топке, находящейся внутри человека или лошади. Человек должен съесть сколько-то хлеба и мяса, иначе не сможет копать; хлеб и мясо суть топливо, приводящее в движение лопату. Если плуг влекут по пашне лошади, энергия берется из травы, бобов или овса, каковые, будучи сожжены в брюхе у животного, дают ему силу, необходимую для работы; без этого топлива работа прекратится, так же как остановится двигатель, если пламя в топке погаснет.

Один ученый заявил: „Ни одно животное не обладает способностью производить механическую энергию, но вся работа, выполненная животным в течение жизни, и всё тепло, выделенное его телом, равно как тепло, какое может быть получено при сжигании сгораемых веществ, извергнутых его телом в течение жизни, и при сжигании останков животного, взятые вместе, составляют точный эквивалент теплу, какое может быть получено при сжигании пищи, которую животное потребило за жизнь, и того количества топлива, какое может сгенерировать столько же тепла, сколько и труп животного, сожженный немедленно после смерти последнего“. Если это так, как можно выдвигать против грядущей жизнеспособности машин возражение, что они, в нынешнем „детском“ состоянии, находятся, так сказать, на посылках у существ, которые сами не способны производить механическую энергию?

Однако главный пункт, служащий причиной для тревоги, таков: если в прошлом желудком для машин служили животные, то сейчас появилось много машин, имеющих желудки и поглощающих пищу самостоятельно. Это огромный шаг если не к одушевленности, то к чему-то столь ей близкому, чтобы от нашей жизни их уже не отделяло расстояние, большее, чем то, что отделяет животных от растений. И хотя человек должен остаться, в некоторых отношениях, существом высшего порядка, разве всё это не соответствует обычной практике природы, которая кое в чем отдает первенство животным, пусть в целом человек далеко их превзошел? Разве не позволила она муравью и пчеле сохранить превосходство над человеком в том, что касается организации жизни сообществ и распределения социальных ролей, птице — в отношении перелетов по воздуху, рыбе — плавания, лошади — силы и скорости, собаке — способности к самопожертвованию?

Кое-кто из тех, с кем я беседовал на эту тему, говорил, что машины никогда не смогут достичь состояния одушевленности или квазиодушевленности, поскольку у них нет репродуктивной системы, и непохоже, чтобы она у них когда-нибудь появилась. Если имеется в виду, что машины не могут вступать в брак и что мы, наверняка, сколько б о том ни мечтали, не увидим способный к деторождению союз двух паровых двигателей, равно как и юных отпрысков пары, играющих у входа в цех, — готов согласиться. Но это не слишком глубокое возражение. Никто не ожидает, что все черты ныне существующих форм будут повторены совершенно новым классом живых созданий. Репродуктивная система животных радикально отличается от таковой у растений, но и та, и другая равноценны. Так неужели природа исчерпала все свои творческие возможности в этой области?

Разумеется, если машина способна к систематической репродукции (воспроизводству) других машин, мы можем сказать, что у нее имеется репродуктивная система. И много ли существует машин, которые не были бы произведены другими машинами (причем в процессе не разового, но систематического производства)? Скажут: это человек заставляет их изготавливать другие машины. Но разве не насекомые дают возможность многим растениям репродуцироваться и разве не вымерли бы целые семейства растений, если бы их размножение не обеспечивалось классом посредников, совершенно для них чужеродных? Неужели кто-то станет утверждать, что у красного клевера нет репродуктивной системы, на том основании, что шмель (причем именно и только шмель) должен оказать ему посреднические услуги, прежде чем размножение станет для него возможным? Шмель есть часть репродуктивной системы клевера. Каждый из нас ведет происхождение от мельчайших существ, которые во всех отношениях были отличны от нас и действовали на свой лад, без тени мысли, что мы об этом подумаем. Эти микроскопические создания являются частью нашей репродуктивной системы; так почему бы нам не быть частью этой системы у машин?

Это правда, что машины, производящие различные механизмы, не производят машины своего вида. Наперсток может быть изготовлен с помощью нескольких разных машин, но он не изготовлен наперстком и сам не способен изготовить наперсток. И опять, обратившись к природе, мы в изобилии найдем примеры, которые убедят нас, что репродуктивная система может функционировать без того, чтобы потомство было непременно того же вида, что и родители. Очень немногие создания дают потомство в точности такое же, как они сами; они производят на свет не свою копию, но нечто, имеющее потенциал стать таким же, как родители. Бабочка откладывает яйцо, которое становится гусеницей, гусеница становится хризалидой, а уже хризалида становится бабочкой. И хотя глупо отрицать, что нынешние машины содержат лишь зачатки подлинной репродуктивной системы, разве мы не видели, что они лишь недавно обзавелись зачатками рта и желудка? И разве так уж невозможен прорыв, который приблизит возникновение репродуктивной системы, столь же эпохальный, как тот, что недавно приблизил появление подлинной системы поглощения и усвоения пищи?

Возможно, репродуктивная система будет во многих отношениях построена на принципе делегирования функций. Лишь некоторые классы машин будут способны к „деторождению“, остальные займутся исполнением других функций в механическом сообществе, как большинство муравьев и пчел не имеет отношения к размножению, но, будучи занято добыванием и хранением пищи, и не думает о продолжении рода. Не стоит ожидать, что в случае машин осуществится полная или даже близкая параллель — ее нет сейчас, а вполне вероятно, не будет и никогда; но разве недостаточно аналогии, правомерной уже сегодня, чтобы заставить нас всерьез тревожиться о будущем и счесть долгом истребить зло в зародыше, пока мы еще в силах? Машины могут, в пределах своих возможностей, производить на свет машины любого типа, независимо от того, насколько те отличны от них самих. В будущем каждому типу машин, вероятно, будет соответствовать группа машин-производителей, и наиболее сложные машины будут обязаны существованием не двум родителям, а их множеству.

Мы заблуждаемся, считая сложно устроенную машину единой сущностью; это целый город или сообщество, каждый житель или член которого принадлежит к отдельному виду, принесенному, яко плод, по роду своему[35]. Мы смотрим на машину как на единое целое, мы называем ее особым именем и индивидуализируем ее; мы смотрим на собственные конечности и знаем, что сочетание частей формирует индивидуальность и что формирование это происходит в едином и обособленном центре репродуктивного действия; поэтому мы предполагаем, что репродуктивное действие, осуществляемое вне единого центра, невозможно; но предположение это ненаучно, и факта, что ни один паровой двигатель никогда не был полностью изготовлен другим паровым двигателем или парой двигателей того же типа, недостаточно, чтобы мы имели право утверждать, будто у паровых двигателей нет репродуктивной системы. Истина в том, что у любой детали двигателя есть собственный производитель, чья функция — производить на свет такие и только такие детали, тогда как сборка деталей в целое — задача другого отдела механической репродуктивной системы, которая ныне чрезвычайно сложна и труднообозрима во всей полноте.

Сейчас она сложна, но разве не может она стать более простой и четко организованной через сотню тысяч лет? Или через двадцать тысяч? Ибо человек ныне верит, что интересы его лежат именно в этом направлении; он тратит неисчислимое количество труда, времени, умственной энергии, стремясь поднять разведение машин на новый, все более высокий уровень; он уже немало преуспел во внедрении того, что во время оно считалось невозможным, и, кажется, нет пределов тому, что может быть достигнуто в результате накопления улучшений, если они и дальше будут передаваться от поколения к поколению, беспрерывно изменяя конструкцию машин. Всегда следует помнить, что человеческое тело стало таким, какое оно есть, потому что нынешнюю форму ему придали случайности и разного рода перемены, происходившие в течение многих миллионов лет, но никогда его устройство не прогрессировало со скоростью, хоть сколько-нибудь сравнимой со скоростью прогресса машин. Во всей истории с машинами это самый тревожный момент, и потому следует мне простить, что я так часто и настойчиво о нем напоминаю».

Далее следовало длинное и необычайно трудное для перевода отступление, посвященное различным расам и семействам существовавших тогда машин. Писатель пытался подтвердить свою теорию, указывая на ряд сходных элементов во многих машинах различного характера, что служило для обоснования тезиса об их происхождении от общего предка. Он делил машины на роды, подроды, типы, виды, подвиды и т. д. Он доказывал наличие связующих звеньев между машинами, имеющими мало общего, и отмечал, что некогда таких связей существовало гораздо больше, но они отмерли. Он указывал на атавистические наклонности машин и на присутствие во многих из них рудиментарных органов, слаборазвитых и ныне совершенно бесполезных, но свидетельствующих о происхождении от предка, которому функция, ими исполняемая, была полезна.

Я отложил до лучших времен перевод этой части трактата, которая была гораздо длиннее, чем всё приведенное выше. К сожалению, я покинул Едгин прежде, чем смог вернуться к работе, и хотя среди жизненных треволнений сберег перевод и ряд других бумаг, оригиналом трактата мне пришлось пожертвовать. Кошки скребли у меня на сердце, но благодаря этой жертве я выиграл десять минут бесценного времени, и если бы не это, и Аровена, и я неминуемо погибли бы.

Вспоминаю эпизод, связанный с этой частью трактата. Джентльмен, подаривший его мне, попросил показать мою трубку; он внимательно ее изучил, и когда обнаружил маленькую выпуклость на внешней стороне донышка чашки, судя по всему, сильно обрадовался и заявил, что это рудиментарное образование. Я поинтересовался, что он имеет в виду.

— Сэр, — ответил он, — этот орган идентичен ободку на донышке чашки для жидкостей; форма у него иная, а функция та же. Он служил, скорей всего, для того, чтобы от жара внутри трубки не портилась поверхность стола, на который трубку клали. Если вам случится заглянуть в историю курительных трубок, вы увидите, что у ранних образчиков эта выпуклость имела другую форму. Она была шириной во всё донышко и плоской, так что, когда трубку курили, трубку можно было опускать на стол, и следов не оставалось. То ли это нужно, то ли не очень — так и не решили, и функция выродилась в рудимент. Я бы не удивился, если бы с течением времени этот бугорок претерпел дальнейшие изменения и принял форму декоративного листка или спирали, или даже бабочки, а в каких-то случаях он, вероятно, попросту отомрет.

Вернувшись в Англию, я навел справки, и оказалось, что мой едгинский приятель был прав. Возвратимся, однако, к трактату; перевод мой возобновляется со следующего места:

«Давайте вообразим, что в отдаленную геологическую эпоху ранняя форма растительной жизни, наделенная способностью мыслить, размышляет о первых шагах зародившейся одновременно с нею жизни животной и, в упоении от собственной проницательности, предвкушает, как в один прекрасный день животные перестанут быть животными и превратятся в такие же, как она, „настоящие“ растения. Разве такое предположение более ошибочно, чем наше, когда мы воображаем: раз жизнь машин столь отлична от нашей, никакая более высокая, чем наша, фаза жизненного развития невозможна; или: поскольку механическая жизнь ничего общего с нашей не имеет, это вовсе и не жизнь?

Однако я слышал, как говорят: — Допустим, насчет жизни вы правы, и паровой двигатель обладает собственной мощью, но ведь никто не скажет, что он обладает волей? — Увы! Если мы вдумаемся, то увидим, что этот аргумент не опровергает гипотезы, согласно которой паровой двигатель есть одна из зачаточных форм новой фазы жизни. Кто во всем этом мире, как и в иных мирах за его пределами, обладает собственной волей? Только Тот, кто Неведом и Неисповедим!

Человек есть равнодействующая всех сил, оказывавших на него влияние, как до рождения, так и после. Все эти силы нашли в нем отражение. Его деятельность в любой момент зависит исключительно от его физической конституции и от интенсивности и направления воздействий, которым он подвергался и подвергается. Некоторые из этих сил уравновешивают друг друга; но каков он по природе, каковы прежние и нынешние внешние воздействия, на него влияющие, таковы будут и его поступки — и совершать их он будет с той же неизменностью и регулярностью, как если бы был машиной.

Полного понимания этого у нас нет, нам недоступно доскональное знание ни натуры человека, ни совокупности сил, на него действующих. Мы владеем лишь частичным знанием и неспособны составить общее суждение о человеческом поведении, разве что приблизительное; мы категорически отрицаем, что оно подчиняется непреложным законам, и объясняем его по большей части характером человека и влиянием случая, удачи, фатума; но всё это только слова, посредством коих мы избегаем признания в неведении; стоит поразмыслить, и мы поймем, что даже самые дерзкие фантазии и изощренные умозаключения принесут нам именно те и только те плоды, какие и должны были принести — не могли не принести, и в момент их обретения поймем, что это такая же неизбежность, как неизбежно падение сухих листьев, отряхиваемых ветром с дерев.

Будущее зависит от настоящего, а настоящее (чье существование есть всего лишь один из компромиссов, которыми полна человеческая жизнь — ибо „настоящее“ живет лишь с молчаливого согласия прошлого и будущего) зависит от прошлого, тогда как прошлое неизменно. Единственная причина, по которой мы не можем видеть будущее так же ясно, как прошлое, в том, что мы знаем слишком мало о реальном прошлом и реальном настоящем; и то и другое слишком громадно для нас, иначе будущее, в мельчайших деталях, предстало бы нашему взору, и мы утратили бы чувство настоящего времени из-за ясности, с какой видим прошлое и будущее; возможно, мы даже утратили бы способность отличать одно время от другого; однако это уже не относится к делу. Нам известно только, что чем больше мы знаем о прошлом и настоящем, тем легче нам предсказать будущее; и что человеку и в голову не придет сомневаться в точности своего видения будущего, если он полностью осведомлен о прошлом и настоящем и знаком с последствиями подобного прошлого и подобного настоящего по примерам из предшествующей жизни. Он знает, что должно произойти, и делает на это ставку.

И в этом заключено великое благодеяние, ибо на этом основании воздвигнуты здания морали и науки. Уверенность в том, что будущее отнюдь не случайная и изменчивая вещь и что за аналогичным настоящим будет с неизбежностью следовать аналогичное будущее, есть фундамент, на котором мы строим все планы; все сознательные поступки совершаются имея в основе эту веру. Не будь этого, мы остались бы в жизни без всякого руководства; мы лишились бы убежденности в правильности любых поступков, а значит, никогда бы их не совершали, ибо у нас отсутствовало бы понимание, что результаты, ожидаемые ныне, будут такими же, как в аналогичных предыдущих случаях.

Кто станет пахать и сеять, если не верит в надежность будущего? Кто станет заливать водой горящий дом, если нет уверенности, как вода подействует на пламя? Люди только тогда делают максимум возможного, когда чувствуют уверенность: будущее обернется против них, если этот максимум не будет сделан. Чувство такой уверенности — необходимое слагаемое суммы сил, на них воздействующих, и сильнее всего оно влияет на самых лучших и самых высоконравственных. Те, кто наиболее твердо убежден, что будущее крепко связано с настоящим и работой, какую они в настоящем выполняют, будут больше всех заботиться об урожае, который принесет настоящее, и станут возделывать настоящее с величайшим тщанием. Будущее выглядит как лотерея в глазах тех, кто думает, что одна и та же комбинация иногда может дать одни результаты, а иногда другие. Если таково их искреннее убеждение, они станут заниматься не работой, а спекуляциями; это люди безнравственные. Другие же, если вера их поистине живая, имеют сильнейший стимул к труду и к нравственному поведению.

Какое отношение всё это имеет к машинам, становится очевидным не сразу, но станет в недолгом времени. Пока же мне следует поглубже обсудить эту тему с друзьями, которые говорят, что хотя будущее обладает жесткой определенностью в случае неорганической материи, а в некоторых отношениях и в случае человека, во многих других случаях рассматривать его как нечто непреложное нельзя. К примеру, ежели поднести огонь к сухой стружке да дунуть кислородом, неизбежно разгорится пламя, но ежели трусливый человек столкнется с чем-либо ужасным, то в результате не обязательно кинется бежать. Положим, что так; однако если два труса, во всех отношениях сходные, столкнутся при одинаковых обстоятельствах с двумя ужасающими объектами, также друг на друга похожими, вряд ли кто-то усомнится, что и тот, и другой одинаковым образом дадут деру, пусть даже между первой из этих двух комбинаций и ее повторением протечет тысяча лет.

Очевидно, что результаты химических комбинаций повторяются несравненно чаще по сравнению с результатами комбинаций человеческих — это объясняется нашей неспособностью выявить тончайшие отличия в человеческих комбинациях, которые никогда не повторяются идентичным образом. Огонь есть огонь, и стружки есть стружки, но никакие два человека никогда не были и не будут совершенно одинаковыми; малейшее различие может полностью изменить условия задачи. Нужно накопить бесконечное количество зарегистрированных результатов, прежде чем мы сможем делать полноценные прогнозы по поводу будущих комбинаций; при этом достойно удивления, насколько уверенно мы уже сейчас можем судить о человеческом поведении — и несомненно, что чем старше мы становимся, тем уверенней судим, как персона будет себя вести в конкретных обстоятельствах; но ничего подобного не было бы, если б человеческое поведение не подчинялось определенным законам — а с тем, как они работают, мы всё лучше знакомимся на собственном опыте.

Если вышесказанное верно, методичность и повторяемость, которые присущи работе машин, не являются доказательством отсутствия в них жизненного начала или, по крайней мере, зачатков, из которых может развиться новая фаза жизни. На первый взгляд, паровой двигатель, даже будучи полностью исправен, поставлен на рельсы и запущен в работу, сам по себе не способен начать двигаться по железнодорожной колее; тогда как машинист, управляющий паровозом, может привести его в движение когда угодно; то есть у первого в действиях нет спонтанности и отсутствует свободная воля, у второго же то и другое в наличии.

До известной степени так и есть; машинист может заглушить двигатель, стоит ему захотеть, но в реальности ему этого хочется только в определенных пунктах, указанных ему другими, или в случае, если на пути обнаружится неожиданное препятствие и вынудит его. Хотение его не спонтанно; его со всех сторон обступает невидимый хор влияний, который оставляет ему только одну возможность — действовать так, а не иначе. Заранее известно, какой силой должны быть наделены эти влияния, как заранее известно, сколько угля и воды необходимо для двигателя; и любопытно отметить, что факторы, призванные оказать влияние на машиниста, имеют тот же характер, что и призванные повлиять на двигатель — это пища и тепло. Машинист подчиняется начальству, ибо получает от него пищу и тепло, и если его перестанут обеспечивать тем и другим или обеспечат в недостаточном количестве, он прекратит управлять паровозом; подобным же образом двигатель перестанет работать, если питание его будет недостаточным. Единственное отличие в том, что человек осознаёт свои нужды, а двигатель (если еще не отказался работать), судя по всему, нет; но это до поры до времени, о чем уже говорилось выше.

Соответственно, поскольку стимулы, побуждающие машиниста к работе, обладают необходимой мощью, не бывало случая (или случай этот маловероятен), чтобы работа вверенного человеку двигателя прекратилась из-за его, человека, разгильдяйства. Однако в принципе такое может случиться; может даже случиться, что двигатель выйдет из строя; но если поезд останавливается по тривиальной причине, за этим всегда стоит факт, что либо сила необходимых воздействий была неверно рассчитана, либо свойства человека были не до конца учтены — т. е. мы имеем дело со случаем, подобным поломке двигателя из-за скрытого технического дефекта. Но даже и тогда о спонтанности не может быть и речи; к такого рода происшествию приводят конкретные факторы; спонтанность же — всего лишь слово, означающее, что человеку неведома воля богов.

Не логично ли сделать вывод, что спонтанности нет и у тех, кто стимулирует работу машиниста?»

Здесь следует довольно мутное рассуждение; я счел за лучшее его опустить. Автор продолжает:

«Всё сводится к тому, что различие между жизнью человека и машины имеет более количественный, нежели качественный характер, хотя и в качественных различиях нет недостатка. У животного интуиция в отношении непредвиденных обстоятельств развита куда лучше, чем у машины. Машина обладает куда меньшей гибкостью и изменчивостью; круг совершаемых ею действий ограничен; ее сила и точность в ее сфере деятельности — сверхчеловеческие, но если перед ней встает дилемма, она пасует; когда в ее работе возникают помехи, она, бывает, теряет голову и идет в разнос, подобно буйнопомешанному в припадке ярости; но нужно опять вспомнить, что машины находятся на стадии младенчества; они всего лишь скелеты, еще не обросшие мускулами и плотью.

Велико ли число неожиданностей, к встрече с которыми подготовлена устрица? Их ровно столько, сколько есть ситуаций, в каких она, вероятней всего, может оказаться, — и не более. То же верно и для машин — да и для человека. Перечень несчастных случаев, ежедневно происходящих с человеком из-за недостаточной подготовленности, более-менее совпадает с аналогичным списком для машин; и опыт каждого дня позволяет им чуть лучше подготовиться к встрече с непредвиденным. Подумайте о чудесных приспособлениях для саморегуляции и самонастройки, которые ныне включены в состав парового двигателя, посмотрите, как он сам себе подает масло, как сообщает тем, кто его обслуживает, о своих потребностях, как посредством клапанов регулирует применение силы, как накапливает энергию и создает инерционный момент с помощью махового колеса, посмотрите на вагонные буфера, посмотрите, как все эти усовершенствования одно к одному подобраны, чтобы обеспечить бессрочную защиту от всех неожиданностей, грозящих машине бедой, — а потом подумайте о грядущей сотне тысяч лет и о совокупном результате, который принесут эти годы неуклонного прогресса, если только человек не очнется, не осознает свое положение и не поймет, что своими руками готовит себе гибель[36].

Ужасно, что человек так долго оставался слеп. Поставив себя в зависимость от энергии пара, он предался преумножению и распространению машин, ее использующих. Разом отказаться от ее применения не значит просто вернуться в то состояние, в каком мы находились до того, как начали ее использовать; нас ждет всеобщая катастрофа и период анархии, подобного которым мы не знали — все равно как если бы население вдруг удвоилось, а дополнительных источников питания не появилось. Воздух, которым мы дышим, не более необходим для нашей чисто животной жизни, чем машины, на чью мощь мы полагались, наращивая численность народонаселения, необходимы для цивилизации; машины потрудились над человеком, они и сделали человека человеком, как человек трудился, создавая орудие за орудием, и создал машинное царство; но теперь мы стоим перед альтернативой и должны сделать выбор: либо нынче же претерпеть тяжкие страдания, либо стать свидетелями того, как нас постепенно вытесняют наши создания, и в конечном счете занять по сравнению с ними положение не выше того, какое звери полевые[37] занимают по отношению к нам.

В этом и состоит главная опасность. Многие, похоже, склонны без возражений принять столь позорное будущее. Они говорят: хотя человеку суждено стать для машин тем же, чем лошадь и собака являются для нас, он продолжит существовать, и ему, возможно, будет даже приятней жить в качестве прирученной скотины под благодетельной властью машин, чем в нынешнем диком состоянии. К домашним животным мы относимся с большой добротой. Мы обеспечиваем их всем, что считаем для них наилучшим, и не может быть сомнения: то, что мы употребляем в пищу их мясо, не уменьшает, а увеличивает их довольство жизнью. Подобным образом есть основания надеяться, что машины станут обходиться с нами по-доброму, ибо их существование будет в огромной степени зависеть от нашего; они будут править нами железной рукой, но употреблять нас в пищу не будут; наш труд потребуется им не только для производства новых машин и для воспитания их молодежи, но и для повседневного их обслуживания; мы будем готовить им пищу и кормить их, возвращать им здоровье, если они заболеют, и либо хоронить их мертвецов, либо перерабатывать ушедших из жизни членов их сообщества, дабы их механическое существование обрело новые формы.

Сама природа движущей силы, чья работа обеспечивает прогресс машин, исключает возможность пренебрежительного отношения к человеческой жизни, равно как порабощения людей. Кстати, рабы вполне довольны жизнью, если имеют хороших хозяев, да и революция машин в наше время не случится; вряд ли случится она и через 10 000 лет, и даже спустя десятикратно больший срок. Разумно ли тревожиться из-за маловероятного события, столь отдаленного во времени? Человек — животное не слишком сентиментальное, когда затрагиваются его материальные интересы, и хотя найдутся пылкие души, которые, окинув себя горестным взором, проклянут судьбу за то, что не родились паровыми двигателями, а все же человечество в массе своей без лишних разговоров согласится на любую сделку, которая обеспечит его лучшей пищей и одеждой за меньшую цену, и не пойдет на поводу у беспочвенных подозрений только из-за того, что для него якобы возможен иной удел, более славный, чем тот, что стал привычным.

Сила привычки огромна, изменения же будут происходить столь постепенно, что понятия человека о том, какое положение надлежит ему занимать, никогда не будут грубо потрясены; рабство подкрадется бесшумно, незаметно; желания человека и машин никогда не вступят в такое противоречие, чтобы привести к столкновению. Среди машин война будет идти вечно, но им и здесь нужен человек как посредник, чьими руками борьба преимущественно и будет вестись. В сущности, нет оснований беспокоиться о будущем счастье человека, доколе он приносит машинам пользу; люди могут стать низшей расой, но жизнь их будет куда благополучней нынешней. А коли так, разве не глупо и не абсурдно завидовать благодетелям? И не справедливо ли будет обвинить нас в крайней недальновидности, если мы откажемся от преимуществ, какие иным путем получить не сможем, лишь из-за того, что они будут сопряжены с еще большей выгодой не для нас, а для других?

С теми, кто прибегает к подобным аргументам, у меня нет ничего общего. Я с равным ужасом отшатываюсь как от представления о том, что человеческий род когда-нибудь будет вытеснен и превзойден иной расой, так и от веры в то, что предками моими — пусть и в отдаленнейший период времени — были не человеческие, а иные создания. Если б я поверил, что тысячу тысяч лет назад хоть один из моих предков принадлежал к иному виду, чем я, я бы потерял самоуважение, и жизнь утратила бы для меня интерес и прелесть. То же самое чувство испытываю я и к потомкам и верю, что чувство это однажды станет всеобщим и страна решится раз и навсегда остановить любой механический прогресс и уничтожить всё, что было достигнуто за последние 300 лет. На большем я не настаиваю. Можно не сомневаться, что мы вполне обойдемся оставшимся, и хотя я бы предпочел, чтобы разрушению подверглось также созданное в течение предыдущих 200 лет, однако сознаю необходимость компромисса и настолько пожертвую личными убеждениями, что соглашусь на 300 лет. Меньшего будет недостаточно».

Так завершалась теоретическая атака, которая привела к разрушению машин в стране Едгин. Была только одна серьезная попытка на нее ответить. Автор ее утверждал, что машины следует считать частью физической природы человека и что они не что иное, как его экстракорпоральные конечности. Человек, говорил он, это «механизированное млекопитающее». Низшие животные держат конечности, так сказать, дома, они принадлежат исключительно их телам, но у человека много таких, что не привязаны к телу и расположены обособленно, в различных частях мира — иные под рукой, для повседневного пользования, другие за сотни миль. Машина есть дополнительная конечность — в этом суть, начало и конец механизации. Собственными конечностями мы пользуемся так же, как машинами; нога — тот же деревянный протез, но настолько совершенный, что такой никакому мастеру изготовить не под силу.

Понаблюдайте за землекопом с лопатой; правое предплечье искусственно удлинено, а кисть играет роль сустава. Круглая головка на конце черенка лопаты похожа на нарост в конце плечевой кости, сам черенок — дополнительная кость, а железное полотно — форма кисти, позволяющая ее обладателю вскапывать землю методом, какой его кисти недоступен. Совершенствуясь таким путем (на что животные неспособны), иначе говоря, «позаботившись о том, чтобы прибавить себе росту хоть на локоть»[38] — в условиях, над которыми у нее нет даже видимости контроля, — цивилизация озарила род человеческий: с течением времени возникли общественные учреждения, традиции дружества и товарищества, наука «неразумия» и склад ума и образ мыслей, которые так высоко поднимают человека над животными.

Развитие цивилизации и механический прогресс шли рука об руку, поддерживая друг друга; начало всему было положено, когда человек научился пользоваться палкой, а поиск удобств и выгод обеспечил непрерывность движения вперед. Фактически, внедрение машин есть тип развития, с помощью которого человеческий организм активно прогрессирует, и каждое новое изобретение служит прибавкой к ресурсам тела. Пользование «набором конечностей» возможно для всех, у кого хватает денег на покупку железнодорожного билета, ибо поезд — это семимильные сапоги, которые одновременно могут надеть 500 человек.

Единственная серьезная опасность, которую предвидел писатель, состояла в том, что машины настолько нивелируют разницу в физических и умственных способностях людей и настолько ослабят конкуренцию, что многие физически ущербные лица окажутся скрытыми в массе и передадут ущербность потомкам. Он боялся, что избавление человека от нынешних нагрузок может вызвать вырождение человеческого племени и в конце концов тело станет чистым рудиментом, а человек превратится в душу и приложенный к ней набор механизмов, в высокоумный, но бесстрастный источник и элемент механического действия.

«Много ли в жизни ситуаций, когда мы можем обходиться без вынесенных за пределы тела конечностей! Наше физическое состояние меняется в зависимости от времени года, возраста, улучшения или ухудшения материального благополучия. Если на улице ненастье, мы вооружаемся органом, который принято именовать зонтиком и который предназначен для защиты одежды или кожных покровов от вредного воздействия дождя. Сегодня у человека есть много экстракорпоральных членов, которые для него куда важнее, чем наличие густой шевелюры, и уж во всяком случае важнее бакенбард. Память его обращается к записной книжке. С возрастом он становится все более сложносоставным, на носу появляются приспособления для улучшения зрения, многие обзаводятся искусственными зубами и волосами; а если человек относится к состоятельным, то имеет в распоряжении большой ящик на колесах, пару лошадей и кучера».

Этот писатель ввел в обиход оценку людей в лошадиных силах и придумал классифицировать их по родам, типам, видам и подвидам, присвоив категориям названия, заимствованные из гипотетического языка и включающие указание на количество конечностей, которыми они могут управлять в любой момент времени. Он показал, что чем ближе люди к абсолютному богатству, тем более высоко и тонко они организованы, и никто, кроме миллионеров, не обладает полным набором конечностей, объединяющих человечество в единое целое.

«Эти мощные организмы, ведущие банкиры и коммерсанты, в течение одной секунды устанавливают связь с особями, принадлежащими к тому же роду, на всем земном пространстве; для их могучих и тонко устроенных душ не существует материальных препятствий, тогда как души бедняков засорены и стеснены в движениях материальным, налипшим на них, как патока облипает мушиные крылья или как зыбучий песок засасывает человека: их глухим ушам нужны дни и недели, чтобы расслышать то, что издалека сообщает им собрат, в то время как у более высокоорганизованных классов на это уходит секунда. Кто станет отрицать, что тот, чья идентичность определяется тем, что в его распоряжении находится литерный поезд, и кто может поехать, когда ему заблагорассудится, туда, куда пожелает, есть личность более высокоорганизованная, чем тот, кому пожелать подобного могущества — все равно что пожелать обзавестись птичьими крыльями (и с теми же шансами получить желаемое), и у кого ноги — единственное средство передвижения? Этот старый враг философов, материя, субстанция, губительная в основе и по существу, петлей сжимает шею бедняка и душит его, но для богатого материя нематериальна: тщательно продуманная организация экстракорпоральной системы освобождает душу.

В этом секрет очевидного пиетета, который бедные испытывают к тем, кто богаче; было бы величайшей ошибкой считать, что это почтение имеет причиной мотивы, которых следует стыдиться: это естественное уважение, какое все живые существа питают к тем, кого признают стоящими выше их на лестнице животной жизни; оно аналогично благоговению, какое собака чувствует к человеку. У диких племен необыкновенным почетом бывает окружен обладатель огнестрельного оружия, и на протяжении всех памятных человечеству веков людям было свойственно чувство, что те, кто больше всего стоит, и есть самые достойные».

В этом духе он продолжал еще долго, пытаясь показать, какие перемены в распространении животной и растительной жизни на территории королевства были вызваны тем или иным изобретением и как каждое было связано с моральным и интеллектуальным развитием человеческих особей; он особо описал вклад иных из них в создание и преобразование человеческого тела, равно как и вклад, который внесут они в будущем в разрушение последнего. Однако проповедь первого писателя имела куда больший успех, и ему удалось подстрекнуть народ к уничтожению всего, что было изобретено за предшествующий период длительностью в 271 год, каковой промежуток был согласован всеми партиями после нескольких лет споров, следует или не следует пощадить некую разновидность катка для глаженья белья, особо популярную у прачек. Наконец победило мнение, что каток представляет опасность, и он оказался под запретом, подпав под 271-летнее ограничение. Засим последовала реакция и ряд гражданских войн, едва не превративших страну в руины, но всё это находится уже за рамками моего повествования.