Едгин, или По ту сторону гор

XV. Музыкальные банки

По возвращении в гостиную я обнаружил, что тема Махаины иссякла. Дамы, отложив рукоделие, куда-то засобирались. Я спросил куда. Они ответили — и как мне показалось, чего-то недоговаривая, — что едут в банк снять денег.

Я уже пришел к выводу, что меркантильные дела у едгинцев ведутся по системе, полностью отличной от нашей; впрочем, до той поры я мало что толком уяснил, кроме того, что у них есть две коммерческих системы, из которых одна взывает к воображению клиента с куда большей энергией, чем всё, к чему мы привыкли в Европе, поскольку здания банков, следующих этой системе, декорированы с избыточной пышностью, а коммерческие операции сопровождаются музыкой, отчего и сами учреждения именуются Музыкальными банками, хотя для европейского уха музыка эта ужасна.

Что касается системы, я в ней и тогда не разобрался, и еще менее могу это сделать сейчас: в ней используют особый язык (или шифровальный код), который едгинцам понятен, но иностранцу усвоить его нечего и надеяться. Правила этого языка то согласуются друг с другом, то друг другу противоречат, как в самой запутанной грамматике — или как в китайском произношении, где, как мне говорили, малейшая перемена ударения или интонации полностью меняет смысл высказывания. Если описание мое кажется невнятным, прошу отнести это на счет того факта, что мне так и не удалось хоть сколько-нибудь постичь, что к чему.

Впрочем, по поводу кое-чего я все-таки сделал определенные выводы; я выяснил, что у них имеются две различные системы денежного обращения, каждой из которых управляют специальные банки, и для каждой существует собственный код. Одна из систем (к ней как раз относятся Музыкальные банки) считается наиболее четко выстроенной и обеспечивает выпуск валюты, в которой должны выполняться все денежные операции. Насколько я мог понять, все, кто претендует на респектабельность, держат большую или меньшую сумму на счетах в этих банках. С другой стороны, если я в чем-то действительно уверен, так это в том, что средства, там депонируемые, не имеют коммерческой ценности вне этой системы; управляющие и кассиры Музыкальных банков получают жалованье не в собственной валюте. Г-н Носнибор захаживал в эти банки, преимущественно в большой головной столичный банк — но не очень часто. Сам он был столпом одного из банков другого рода, хотя, как оказалось, и держал в кое-каких «музыкальных» по маленькой конторе. Дамы, как правило, ездили туда без него; так же было принято и в других семействах, за исключением разве что особо торжественных случаев.

Мне давно уже хотелось побольше узнать об этой странной системе, и я с охотой поехал бы вместе с хозяйкой и ее дочерьми. С тех пор как у них поселился, я едва ли не каждое утро видел, как они выезжают из дома, и заметил, что всякий раз в руках у них кошельки, которые дамы держат не то чтобы напоказ, но всё же так, чтобы встречным сразу было понятно, куда они направляются. Мне, однако, еще ни разу не предлагали поехать с ними.

Не так просто передать все особенности человеческого поведения, и вряд ли я смогу описать специфические чувства, которые отразились на лицах дам, когда я застал их на пороге перед поездкой в банк. Тут было что-то от сожаления, а в то же время они как будто были не прочь взять меня с собой, но сами предлагать мне этого не хотели, и еще как будто они полагали, что мне вряд ли пристало просить, чтоб меня взяли. Тем не менее я был твердо настроен добиться от хозяйки определенности касательно поездки, и после коротких переговоров и многажды заданного вопроса, совершенно ли я уверен в том, что мне хочется поехать, было решено, что я могу к ним присоединиться.

Мы проехали по нескольким улицам, застроенным внушительными домами, и, свернув за угол, оказались на широкой пьяцце, в дальнем конце которой стояло великолепное здание, имевшее странный, но благородный облик, и весьма старинное. Фасад прямо на площадь не выходил, будучи отделен стеной-ширмой с арочным проемом, ведущим на огороженную территорию. Проехав под аркой, мы оказались на зеленом газоне, вокруг которого шла сводчатая галерея, перед нами возвышались величественные башни банка и освященный веками фасад, поделенный на три глубокие ниши и украшенный всеми сортами мрамора и множеством скульптур. По обе стороны стояли прекрасные старые деревья, в чьих кронах гомонили сотни птиц, а также причудливого вида, но основательные дома, несмотря на необычную наружность, похоже, весьма комфортабельные; дома эти располагались в садово-парковом окружении, от них так и веяло покоем и достатком.

Я не ошибусь, сказав, что здание это принадлежало к тем, что красноречиво взывают к воображению; оно, подобно буре, подхватывало и увлекало и воображение, и самую способность суждения. Это был эпос в камне и мраморе, и таким мощным оказался эффект, им на меня произведенный, что я, очарованный, замер, растворившись в созерцании. Далекое прошлое будто вживе предстало передо мной. Кажется, всегда и так знаешь, что оно когда-то было, но знание это никогда не ощущается так живо, как в реальном присутствии материального свидетельства жизни минувших эпох. Я чувствовал, насколько краток период нашего существования в сравнении с жизнью человечества. Еще сильнее было впечатление личной моей малости, даже ничтожества, а пуще всего, стоя здесь, склонен я был поверить, что люди, чье чувство соразмерности вещей друг другу позволило им воздвигнуть сей рукотворный образ невозмутимого покоя, вряд ли могли прийти к неверным заключениям по поводу любого иного предмета. Отсюда я пришел к представлению, что валюта, выпускаемая этим банком, есть «та, что надо».

Мы пересекли газон и вошли в здание. Если наружность его была внушительна, то внутренность тем паче. Помещение было очень высокое и делилось на несколько частей стенами, покоившимися на массивных колоннах; оконные проемы были заполнены витражами, изображавшими коммерческие деяния банка за многие века. В дальнем конце пел хор, состоявший из мужчин и мальчиков; пение это было единственным, что вносило разлад в общую картину, ибо о гаммах здесь не имели представления, а стало быть, во всей стране не существовало музыки, хоть сколько-нибудь приятной для европейского уха. Певцы, похоже, вдохновлялись песнями птиц и воем ветра, пытаясь подражать последнему в меланхоличных каденциях, которые по временам вырождались то в стон, то в рев. На мой вкус, шум стоял чудовищный, но на моих спутниц он производил большое впечатление; они давали понять, что глубоко тронуты. Как только пение завершилось, дамы попросили меня остаться на месте, тогда как сами направились вглубь помещения.

Во время их отсутствия некоторые мысли поневоле пришли мне в голову.

В первую очередь, мне показалось странным, что в здании настолько пусто; я стоял чуть ли не в одиночестве, а двоих-троих находившихся здесь помимо меня привело сюда любопытство: они явно не имели намерения вести с банком дела. Впрочем, во внутренних помещениях людей могло быть больше. Я подкрался к большой завесе и рискнул отдернуть ее край. Нет, и тут был едва ли хоть один посетитель. Я увидел множество кассиров — они сидели за конторками, готовые выплачивать деньги по чекам — и еще пару человек, служивших, вероятно, в должности управляющих партнеров. Также увидел я мою хозяйку с дочерьми и двух или трех других дам, а кроме них, трех-четырех старушек и мальчишек из соседнего Колледжа неразумия; но больше никого не было. Непохоже, чтобы банк занимался активной финансовой деятельностью, а ведь мне все время говорили, что буквально каждый человек в городе ведет дела с этим учреждением.

Не могу описать всё, что происходило в ту минуту, ибо откуда-то выплыла зловещего вида персона в черной мантии и жестами выразила неудовольствие тем, что я подглядываю. В кармане у меня случайно завалялась монетка, отчеканенная Музыкальным банком и подаренная мне г-ном Носнибором, и я попытался, вручив монету служителю, его умаслить; но, увидев, что я ему сую, тот так рассвирепел, что я вынужден был дать ему монету иной чеканки, дабы его утихомирить. Как только я это сделал, он немедля сменил гнев на милость и удалился. Я попробовал еще раз заглянуть за занавесь и увидел Зулору, когда она отдавала листок бумаги, похожий на чек, кассиру. Даже не ознакомившись с ним, тот запустил руку в стоявший рядом старинный сундук, выгреб оттуда горсть металлических кружков, очевидно, первых попавшихся, и, не пересчитывая, передал ей. Зулора также не стала их пересчитывать, а положила в кошелек, после чего села на место, предварительно опустив несколько монет иной чеканки в ящик для сбора пожертвований сбоку от конторки кассира. Затем таким же образом поступили г-жа Носнибор и Аровена; однако несколько позже они отдали всё (насколько я мог углядеть), что получили от кассира, служителю, который, в чем я нисколько не сомневаюсь, ссыпал монеты в тот же сундук, откуда их извлекли. Вслед за тем дамы двинулись в сторону завесы; я отпустил приподнятый край и отошел на приличное расстояние.

Вскоре они присоединились ко мне. Несколько минут все мы хранили молчание, но, наконец, я рискнул сделать замечание, что банк сегодня не так загружен работой, как, вероятно, в другие дни. На это г-жа Носнибор сказала, дескать, да, поистине грустно видеть, как мало внимания уделяют люди самому ценному из всех здешних институтов. Вслух возразить мне было нечего, но про себя я всегда придерживался мнения, что человечество в преобладающей части более-менее понимает, где и от чего можно получить пользу, а где нет.

Г-жа Носнибор продолжала в том духе, что мне не следует думать, будто существует недостаток доверия к банку, раз я видел здесь так мало людей; страна всей душою привержена этим учреждениям, и если возникнет любой признак того, что они находятся в опасности, тут же явится поддержка с разных, совершенно неожиданных сторон. И лишь поскольку люди знают, что никакой опасности для этих банков нет, они в иных случаях (как, например, сокрушенно заметила она, в случае г-на Носнибора) считают, что в их поддержке нет необходимости. Кроме того, эти институты никогда не отступали от безопасных и подтвержденных опытом принципов банковского дела. Так, они никогда не позволяли себе начислять проценты по вкладу, что ныне часто делают кое-какие дутые компании, которые, занимаясь незаконной коммерцией, привлекают многих клиентов; и даже число акционеров теперь куда меньше, чем прежде, благодаря нововведениям этих бессовестных лиц, ибо Музыкальные банки выплачивают низкие дивиденды, а то и вовсе их не выплачивают, но делят свои прибыли, формируя бонусы, выплачиваемые держателям акций первого выпуска раз в 30 000 лет, а поскольку сейчас прошло всего лишь 2000 лет со времени предыдущего распределения бонусов, люди понимают, что им нечего надеяться на следующее в течение их жизни и предпочитают инвестировать туда, где получат более осязаемую отдачу от вложенных средств. Всё это, сказала она, наводит на очень грустные мысли.

Покончив с этими горестными признаниями, она вернулась к первоначальному утверждению, что все в государстве несомненно поддерживают эти банки. Что же до малочисленности посетителей и отсутствия среди них представителей трудоспособного населения, она указала мне, и довольно справедливо, что именно этого и следовало ожидать. Мужчины, лучше всех разбирающиеся в том, что касается устойчивости человеческих установлений, такие как юристы, люди науки, теологи, государственные служащие, живописцы и им подобные, как раз и принадлежат к тем, кто наиболее склонен впадать в заблуждение, будучи одурманен воображаемыми достижениями, равно как страдать чрезмерной подозрительностью, во-первых, из-за непристойного стремления как можно скорее получить как можно большую отдачу от вкладов, в каковом стремлении на девять десятых и состоят причины оппозиции, во-вторых, из-за тщеславия, побуждающего их демонстрировать превосходство над предрассудками несмысленной черни, и в-третьих, из-за угрызений совести, которая постоянно терзает их самым жестоким образом, напоминая им о состоянии их тел, ибо люди эти, как правило, больны.

А поскольку интеллект (продолжала она) никогда нельзя считать совершенно здравым, если тело не является абсолютно здоровым, физически больной индивидуум не способен вынести хоть сколько-нибудь ценного суждения о подобных предметах. Тело — это всё; и, возможно, отнюдь не обязательно, чтобы это было такое уж крепкое тело (она сказала так, ибо понимала, что я думаю о той старой и хилой на вид публике, какую видел в банке), зато оно должно пребывать в превосходном здравии; в таком случае, чем менее действенной физической силой оно обладает, тем вольнее будет работать интеллект и, следовательно, тем вернее будут его заключения. А это значит, что люди, которых я видел в банке, были теми самыми, чьи мнения имели наибольшую ценность; а ведь эти-то люди и утверждали, что достоинства банка бессчетны, и даже изображали дело так, будто получают текущую прибыль в гораздо большем размере, чем имеют на то право. Она продолжала вещать в том же духе и не останавливалась, пока мы не вернулись домой.

Она, конечно, могла говорить всё, что ей нравится, но манера, в которой она это излагала, была совершенно не убедительна, и позднее я не раз наблюдал безошибочные признаки всеобщего равнодушия к этим банкам. Их приверженцы часто отрицали, что такое равнодушие имеет место, но делали это в выражениях, звучавших скорее как дополнительное доказательство его существования. Во времена коммерческой паники и всеобщих бедствий людям, за редкими исключениями, даже в голову не приходит обращаться к этим банкам. Ничтожное меньшинство может так поступить, кто-то по привычке и благодаря внушенным еще в раннем возрасте представлениям, кто-то движимый инстинктом, который побуждает нас хвататься за любую соломинку, когда мы чувствуем, что тонем, но лишь считаные единицы — из искренней веры в то, что Музыкальный банк сможет спасти их от финансового краха, если они будут неспособны выполнить обязательства в валюте другого рода.

В разговоре с одним из управляющих Музыкального банка я решился намекнуть на такое положение дел настолько откровенно, насколько позволяла вежливость. Он сказал, что всё это было более или менее верно до недавнего времени, но теперь они во всех банках страны вставили новые витражи, отремонтировали здания и расширили регистры у органов; сверх того, президенты банков принялись ездить на омнибусах и выступать с завлекательными речами перед людьми на улицах, а к тому же, памятуя о возрасте их отпрысков, стали дарить ребятишкам разные разности, видя, что те капризничают или озорничают; так что впредь всё пойдет лучше некуда.

— Но сделали ли вы что-нибудь в части денежной политики? — робко поинтересовался я.

— В этом нет необходимости, — возразил он. — Ни малейшей, уверяю вас.

Однако всякому было ясно, что денежные знаки, выпускаемые этими банками, — вовсе не те деньги, на которые люди покупают хлеб, мясо и одежду. С первого взгляда могло показаться, что деньги настоящие, чеканка на аверсе и реверсе у них часто бывала очень красивая; и не то чтобы это были фальшивки, сделанные затем, чтобы в повседневном обороте их по ошибке приняли за подлинные деньги; они были чем-то вроде игрушечных монет или фишек для счета при игре в карты; ибо, несмотря на красоту рельефа, материал, на котором этот рельеф чеканился, почти ничего не стоил. Некоторые монеты имели станиолевое покрытие, но по большей части их делали из простого металла, а что это за металл, я так и не смог установить. На самом деле изготавливали их из целого ряда металлов или, точнее сказать, сплавов, иные были твердыми, другие легко гнулись и принимали едва ли не любую форму, какую их владельцу заблагорассудилось им придать.

Каждый знал, что ценность их нулевая, но все, кто претендовал на респектабельность, считали долгом владеть несколькими такими монетами и чтобы их видели у них в руках либо в кошельках. Мало того, они изображали дело так, будто монеты, находившиеся в реальном государственном обороте, это просто мусор в сравнении с монетами, отчеканенными Музыкальным банком. Страннее же всего было то, что эти же люди, бывало, потихоньку посмеивались над этой системой; вряд ли была хоть одна инсинуация, имеющая эту систему целью, к которой они не отнеслись бы терпимо и даже ей не поаплодировали бы, будь она опубликована анонимно в одной из ежедневных газет; но если бы то же самое сказали им прямо в лицо и без всякой двусмысленности — все существительные в нужных падежах, и все глаголы на местах, так что никакие сомнения, о чем именно идет речь, невозможны — они, без сомнения, сочли бы себя глубоко оскорбленными и обвинили такого говоруна в том, что он не на шутку болен.

Я никак не мог уразуметь (мне это и теперь не вполне ясно, хотя с тех пор я начал лучше понимать ход их мыслей), почему их не устраивало, чтобы в обороте была одна валюта; кажется, деловые операции сильно упростились бы; но стоило мне, набравшись духа, намекнуть об этом, как на лицах появлялась гримаса ужаса. Даже те, о ком я точно знал, что денег на вкладе в Музыкальном банке у них кот наплакал, имели привычку называть другие банки (где хранились их ценные бумаги) холодными, безжизненными, парализующими и т. п.

Я обратил внимание на еще одну вещь, которая сильно меня поразила. Меня взяли на церемонию открытия одного из банков в соседнем городе, и я увидал большое сборище кассиров и управляющих. Я сидел напротив и пристально вглядывался в их лица. Они мне не понравились; за малыми исключениями, они были лишены обычной для едгинцев открытости; если взять равное количество людей из любой другой категории едгинских граждан, они в целом выглядели бы и счастливее, и по-человечески достойнее. Встречаясь с этими служащими на улице, я замечал, что они кажутся не такими, как остальные: черты лица у них были будто сведены судорогой, и от этого меня охватывало мучительное, гнетущее чувство.

Впрочем, служащие из провинции были получше столичных; похоже, там они жили менее обособленной кастой и вели себя свободнее и выглядели здоровее. Но несмотря на то, что мне среди них встречалось не так уж мало тех, у кого на лице было написано мягкосердечие и благородство, я не мог не задаваться вопросом, относившимся к другой, большей части мною встреченных: станет ли Едгин лучшей страной, если такое выражение перенести на лица всех жителей? И сам себе отвечал: категорически нет. Вот пожелать, чтобы выражение, присущее лицам «высших идгранитов», появилось у всех и каждого — это другое дело, но только не гримаса кассиров.

Выражение лица человека есть его тайная тайных; это внешний, зримый знак его внутреннего, духовного благородства или низости; и когда я смотрел на лица большинства из этих людей, то не мог избавиться от ощущения, что в жизни их случилось что-то такое, что остановило их естественное развитие, и что для души их было бы благотворней, если б они избрали любую другую профессию. Я всегда их жалел, ибо в девяти случаях из десяти это были персоны вполне благонамеренные; платили большинству из них очень мало; телесная конституция их, как правило, была выше всяких подозрений; и в здешние анналы были вписаны бесчисленные случаи их самопожертвования и щедрости; однако им выпало несчастье, в силу предательского стечения обстоятельств, встать на эту ложную стезю в возрасте, когда у многих собственная способность суждения еще не обрела зрелости, и после прохождения курса обучения остаться в неведении о реальных проблемах системы. Но оттого положение их не стало менее ложным, и вредное воздействие его на них было очевидно.

Мало кто говорил в их присутствии открыто и свободно, и это я тоже счел дурным знаком. Если кто-то из них находился в комнате, всякий высказывался в том духе, что любую валюту, кроме той, что выпускает Музыкальный банк, следует упразднить; хотя всем было известно, что кассиры вряд ли используют деньги Музыкального банка чаще, чем остальные люди. Предполагалось, что они по определению так поступают, но это и всё. Те из них, кто не был склонен к размышлениям, несчастными не казались, но по многим было видно, что душу их что-то грызет, хотя, возможно, они не отдавали себе в этом отчета и уж во всяком случае не признавались. Кое-кто — очень немногие — сами были противниками данной системы, но над ними висела угроза лишиться работы, и это заставляло их вести себя осмотрительно, ибо тот, кто некогда служил кассиром в Музыкальном банке, не мог рассчитывать получить работу в другой сфере, да был к ней, как правило, и непригоден по причине курса обработки мозгов, который традиционно именовался их «образованием». Раз ступив на эту дорожку, сойти было невозможно; вступить же на нее молодых людей склоняли еще до того, как от них можно было реально ожидать (особенно имея в виду, чему их учили в школе), что они будут в силах составить о чем-то собственное мнение. Действительно, нередко их склоняли вступить на этот путь посредством «злоупотребления влиянием» (как это называется у нас), а также с помощью умолчаний и даже прямого обмана. Очень мало было тех, кто имел смелость настаивать, что желает иметь всесторонний взгляд на вопрос, прежде чем решиться совершить прыжок в темноту. Казалось бы, то, что в подобных случаях необходима взвешенность и осторожность — азбучная истина, и эту истину всякий достойный уважения человек должен в числе первых преподать своему сыну; но на практике дело обстояло иначе.

Мне известны даже случаи, когда родители покупали право на должность кассира, подразумевавшее гарантию, что один из сыновей (на тот момент, возможно, дитя) со временем ее займет. И парнишка подрастал — причем его уверяли, что его ждет судьба достойного и уважаемого человека — не имея никакого понятия о чугунных колодках, которые уготовили ему покровители. Кто мог открыть ему глаза на то, что вся эта затея выльется в ложь длиною в жизнь и что напрасно будет роптать на невозможность вырваться из цепей этой лжи? Должен признаться, мало что в стране Едгин возмущало меня больше.

А все же и мы, даже в Англии, делаем кое-что, не так уж сильно от этого отличающееся; а что касается двойственной коммерческой системы, так во всех странах имелись и имеются, с одной стороны, закон, которым все руководствуются, а с другой, еще один, который, хотя и считается более священным, но оказывает несравнимо меньшее влияние на повседневную жизнь и дела граждан. Похоже на то, что потребность иметь помимо «общеприменительного» закона еще некий второй, подчас даже конфликтующий с первым, имеет источником что-то лежащее в самой глубине человеческой натуры. Трудно представить, чтобы человек смог стать человеком иначе, чем путем постепенного осознания истины, что хотя очертания мира видятся нам грандиозными, пока мы в нем обретаемся, но куда как мал становится он, когда мы его покидаем.

Когда человек дорастает до осознания, что в вечном единстве природного Бытия и He-Бытия мир (и всё, что он в себе содержит, включая человека) сочетает в себе как видимое, так и невидимое, он начинает чувствовать потребность в двух жизненных уставах: одном для видимой и другом для невидимой стороны вещей. Дабы обрести законы, управляющие миром зримым, он обращается с требованием об их издании к зримым властям; что же касается законов мира невидимого (о коем человек не знает ничего, кроме того, что он существует и что он могуществен), он взывает к незримой власти (о коей, опять-таки, не знает ничего, кроме того, что она существует и что она могущественна), и этой незримой власти он даёт имя Бога.

Иные из бытующих в стране Едгин представлений об интеллекте нерожденных эмбрионов (к сожалению, я вынужден оставить читателя без описания этих представлений, ибо оно потребовало бы слишком много места) навели меня на мысль, что едгинские Музыкальные банки (равно как, возможно, и религиозные системы всех стран на свете) являются ныне, в той или иной степени, попыткой удержаться на стороне неизмеримой и неосознанной инстинктивной мудрости миллионов былых поколений в противовес мелким, осознанно-рассудочным и эфемерным заключениям, сделанным также исходя из мудрости поколений, но всего лишь последних тридцати-сорока.

Свойство, способствующее сохранению системы Музыкальных банков (и отличающее ее от идолопоклоннических воззрений, которые сосуществуют с нею и которых я коснусь позже), состоит в том, что хотя она свидетельствует о существовании царства не от мира сего, она не делает попыток проникнуть сквозь завесу, скрывающую это царство от глаз человеческих. Именно в этом состоит ошибка всех религий. Их священнослужители стараются нас уверить, что знают о невидимом мире больше, чем когда-либо смогут знать те, чьи взоры ослеплены миром видимым, — забывая, что ежели отрицать существование невидимого мира плохо, то претендовать на то, что нам известно о нем нечто большее, чем просто факт его существования, ничуть не лучше.

Глава эта и так получилась длиннее, чем мне хотелось, но я считаю нужным добавить, что, несмотря на спасительное свойство, о котором только что упомянул, я не могу отделаться от мысли, что едгинцы находятся на пороге неких капитальных перемен в области религиозных воззрений или, по крайней мере, перемен в той их части, что находит выражение в деятельности Музыкальных банков. Насколько я мог понять, не менее 90 % населения столицы смотрят на банки с чувством не столь уж далеким от презрения. А если так, любое потрясение, которое наверняка произойдет, может послужить ядром нового порядка вещей, находящегося в большей гармонии как с разумом людей, так и с их сердцем.