Едгин, или По ту сторону гор

VI. Я вступаю в Едгин

Чуть погодя оказалось, что я иду по узкой тропке, проложенной вдоль течения ручья. Я был слишком рад, что под ногами дорога, удобная для стремительного бегства, и поначалу до меня не дошло всё значение самого факта ее существования. Однако вскоре сама собой явилась мысль, что я нахожусь в стране обитаемой, но доныне неведомой. Какова же будет моя судьба, когда я попаду в руки ее обитателей? Не схватят ли меня и не принесут ли, возложив на костер, в жертву омерзительным стражам горного прохода? Вполне возможно. Я содрогнулся от этой мысли, и всё же я до того настрадался от ужасов одиночества, до того обезумел, истосковался и намерзся, что никакая мысль, и эта в том числе, не могла прочно завладеть мною — мозг осаждала целая толпа разного рода фантазий.

Я торопился изо всех сил. Еще и еще ручьи, а вот и мост — несколько сосновых бревен переброшены с берега на берег, и это было славно, потому что дикари мостов не делают. А потом я испытал наслаждение, какого не в силах передать на письме, — момент, возможно, самый поразительный и самый неожиданный за всю мою жизнь — чуть ли не единственный из всех (может быть, с тремя-четырьмя исключениями), который я с великой радостью пережил бы еще раз, будь я в состоянии его воскресить не в памяти, а наяву. Я спустился ниже уровня облаков, и на меня хлынул поток предзакатного солнечного сияния; я шел, обратившись к северо-западу, и солнце озаряло меня с головы до ног. О, как же возвеселился я, озаренный его светом! И какой вид открылся предо мною! Это был простор, подобный тому, что развернулся перед Моисеем, когда стоял он на вершине горы Синай и созерцал обетованную землю, ступить на которую ему не дано. Прекрасное закатное небо было алым и золотым, синим, серебряным и пурпурным; оттенки его были изысканными, а весь вид — умиротворяющим; в дальней дали терялись равнины, а на равнинах видел я много небольших городов и одни большой город, здания которого увенчивались высокими шпилями и круглыми куполами. Ближе ко мне, внизу, тянулись одна за другой гряды холмов — контур за контуром, солнечная сторона за теме вой, теневая за солнечной — холмы, овраги, лощины с зубчатыми очертаниями. Я видел большие сосновые леса и блеск величавой реки, вершащей, излучина за излучиной, путь по равнине, а еще множество сёл и деревень — до иных было рукой подать, о них-то я и размышлял. Я опустился на землю у подножия большого дерева и стал думать, как поступить; однако не мог собраться с мыслями. Я был донельзя измотан и вскоре, пригревшись на солнце, а к тому же сморенный царившей вокруг тишиной, погрузился в глубокий сон.

Меня разбудил звук брякающих колокольцев, и, подняв глаза, я увидал, что рядом со мной пасутся четыре или пять коз. Как только я пошевелился, эти создания повернули ко мне головы с выражением бесконечного любопытства. Они не только не убежали, но стояли как вкопанные, оглядывая меня с ног до головы, ровно так же, как и я их. Затем послышались смех и болтовня, и ко мне приблизились две красивые девушки, лет 17–18, одетые каждая в нечто вроде льняного балахона с поясом. Они меня заметили. Я сидел, не двигаясь, и смотрел на них, пораженный небывалой красотой обеих. Несколько мгновений они, в большом изумлении, смотрели то на меня, то друг на друга; затем, слабо вскрикнув от испуга, со всех ног кинулись прочь.

— Вот так-то, — пробормотал я, глядя, как они удирают. Я понимал, что лучше мне остаться на том же месте и встретить судьбу, какой бы она ни оказалась; если бы даже имелась и лучшая линия поведения, у меня не осталось сил, чтобы ей следовать. Раньше или позже мне все равно придется вступить в контакт со здешними обитателями, так пусть уж это произойдет раньше. Лучше не выказывать страха перед ними, как это случилось бы, если б я ударился в бега, и с криками «держи его!» меня поймали бы завтра или послезавтра. Стало быть, я сидел и ждал. Примерно через час я услыхал отдаленные голоса, возбужденно о чем-то переговаривающиеся, а несколько минут спустя увидал тех же девушек, ведущих ко мне группу из 6 или 7 мужчин, вооруженных луками со стрелами, а вдобавок еще и пиками. Делать было нечего, я продолжал сидеть не шевелясь, даже после того, как понял, что меня заметили, и сидел, пока они не подошли ко мне. Мы принялись внимательно друг друга разглядывать.

И девушки, и мужчины были очень смуглые, но не темнее, чем жители южной Италии или испанцы. Мужчины не носили брюк, но были одеты примерно так же, как арабы, которых я видел в Алжире. Внешность у них была весьма внушительная, они, все как на подбор, были крепкими и статными, равно как женщины их — красивыми. На лицах у всех было выражение доброжелательное и даже любезное. Думаю, они бы немедля меня убили, если б я выказал хоть малейшую склонность к насилию, но пока я вел себя спокойно, они, судя по всему, никакого вреда причинять мне не собирались. У меня нет привычки с первого взгляда обольщаться на чей-либо счет, но эти люди произвели на меня куда более благоприятное впечатление, чем я мог ожидать, и я без страха пристально рассматривал их лица. Всё это были мужчины в расцвете сил. С каждым из них я мог бы схватиться один на один, ибо мне как-то сказали, что у меня больше шансов добиться успеха благодаря моим телесным достоинствам: рост у меня 6 футов с лишком, сложен я пропорционально и силен. Но любые двое из них меня одолели бы, не будь я даже так измаян недавними приключениями. Внешность моя, похоже, удивила их больше всего, ибо у меня светлые волосы, голубые глаза и свежий цвет лица. Они не могли взять в толк, как такое вообще возможно; одежда моя также сильно отличалась. Глаза их с неустанным любопытством обшаривали меня с ног до головы, и чем больше они меня разглядывали, тем, кажется, меньше могли понять, что я из себя представляю.

Я поднялся на ноги и, опершись на дорожную палку, принялся нести подряд всё, что приходило в голову, обращаясь к человеку, который показался мне старшим среди них. Я говорил по-английски, хотя был совершенно уверен, что он меня не поймет. Я сказал, что не имею понятия, в какой стране сейчас нахожусь, что оказался в ней почти случайно, после ряда приключений, едва не стоивших мне жизни, и верю, что они не причинят мне никакого зла, когда я полностью завишу от их благорасположения. Всё это я высказал твердо и спокойно, почти не меняя интонации. Понять они меня не понимали, но переглядывались одобрительно — казалось, им понравилось (по крайней мере, так я думал), что я не выказываю страха и не заискиваю перед ними — на самом же деле, я настолько устал, что у меня уже не было сил бояться. Один из мужчин указал на гору, махнув рукой в направлении статуй, и изобразил на лице гримасу в подражание одной из них. Я засмеялся и картинно содрогнулся всем телом, они расхохотались и стали бурно переговариваться. Из их речей я не понимал ни слова, но думаю, они сочли весь эпизод моей встречи с истуканами забавной шуткой. Один из них выступил вперед и жестом предложил мне следовать за ними, что я без колебаний и сделал, ибо и помыслить не мог в чем-то им противоречить; тем более, я испытывал к ним искреннюю симпатию и почти не сомневался, что они не собираются сделать мне ничего дурного.

Примерно через четверть часа мы пришли в маленькую деревушку, выстроенную на склоне холма, с одной узкой улочкой и сгрудившимися в кучку домами. Крыши у домов были высокие, с нависающими краями. В стенах поблескивали застекленные окошки, впрочем, весьма немногочисленные. В целом деревня чрезвычайно напоминала те, в какие попадаешь, перейдя через Альпы по не самым известным перевалам и спускаясь с гор в Ломбардию. Предпочту обойти вниманием возбуждение, которое вызвало в деревне мое прибытие. Хотя в проявлениях любопытства недостатка не было, но грубости или хотя бы невежливости я не встретил. Меня привели в самый большой дом, принадлежавший, судя по всему, людям, меня задержавшим. Здесь меня радушно приняли; для меня был накрыт ужин, состоявший из молока, козьего мяса и овсяных лепешек, каковым яствам я и воздал должное. Однако всё время, пока насыщался, я не мог удержаться и нет-нет да поглядывал на двух красивых девушек, которых я первыми встретил и которые, похоже, смотрели на меня как на свою законную добычу — и с полным на то правом, ибо ради любой из них я бы пошел в огонь и в воду.

Когда после ужина я закурил, это, как и следовало ожидать, вызвало всеобщее удивление; когда присутствующие увидели, как я чиркнул спичкой, поднялся возбужденный ропот, который, что меня поразило, не лишен был оттенка неодобрения — почему это так, я не мог догадаться. Женщины удалились, и я остался наедине с мужчинами, которые пытались со мной объясниться, изыскивая для этого всяческие способы; но к пониманию мы прийти так и не смогли — до них дошло лишь, что я совершенно один и явился сюда, проделав долгий путь через горы. Через какое-то время и они притомились, и я начал клевать носом. Я жестом показал, что собираюсь улечься на полу, завернувшись в одеяла, но они предложили мне лечь на одну из коек, обильно устланную сухим папоротником и сеном; не успев на нее завалиться, я уснул крепким сном и не просыпался до следующего утра. Очнувшись, когда на дворе давно уж был белый день, я обнаружил, что в доме со мной находятся двое мужчин, очевидно, поставленных меня сторожить, и старуха, занятая приготовлением пищи. Мужчины, похоже, обрадовались, увидев, что я проснулся, и приветливо со мной заговорили, должно быть, желая мне доброго утра.

Я вышел из дома, чтобы умыться в ручье, пробегавшем в нескольких ярдах от дома. Мои хозяева, как и прежде, были всецело поглощены наблюдением за мной; они буквально не спускали с меня глаз, следя за каждым предпринятым мною действием, даже самым пустячным, и все время переглядывались, интересуясь мнением товарища касательно любых моих движений, куда бы я ни повернулся и чего бы ни коснулся. Они проявили большой интерес к совершенному мной омовению, ибо, похоже, сомневались, действительно ли я во всех отношениях такой же человек, как они сами. Они даже ощупали и тщательно осмотрели мои руки — и выразили одобрение, увидев, какие они сильные и мускулистые. Вслед за этим они обследовали мои ноги, в особенности стопы. Покончив с осмотром, они одобрительно кивнули друг другу; когда же я расчесал и пригладил волосы, и в целом, насколько позволяли обстоятельства, привел себя в порядок, стало очевидно, что их уважение ко мне значительно возросло и что у них возникло сомнение, не заслуживает ли моя персона большего почтения, чем то, которое у них ко мне выказывают, — вопрос, относительно которого вынести компетентное решение я не могу. Я знаю лишь, что относились ко мне очень хорошо, за что я был им от души благодарен — ведь дело запросто могло обернуться для меня совсем иначе.

Со своей стороны, я им симпатизировал и даже ими восхищался, их скромность, самообладание и полная достоинства простота приятно поразили меня еще при первой встрече. Ни разу не дали они мне почувствовать, что личность моя им чем-либо не по вкусу — единственно, не скрывали, что я для них — нечто совершенно новое, доселе невиданное и оттого непонятное. Наружностью они больше, чем представителей любой другой нации, напоминали наиболее крепких и рослых из итальянцев; манера поведения у них также походила на манеру итальянцев, с характерной для них крайней непосредственностью. Я немало попутешествовал по Италии и поражался тому, что манера здешних жителей жестикулировать или пожимать плечами постоянно напоминает мне манеру жителей этой страны. Интуиция подсказывала, что самым мудрым решением будет продолжать в том же духе и просто быть самим собой — к счастью ли, к несчастью, но таким, какой уж я есть, — и ловить удачу, коли подвернется.

Я размышлял об этих предметах и у ручья, пока соглядатаи мои ожидали, когда я закончу плескаться, и на обратном пути в дом. Мне подали завтрак — свежеиспеченный хлеб, молоко и жареное мясо, напоминающее то ли баранину, то ли оленину. И готовили они, и принимали пищу на европейский манер, хотя в роли вилки у них выступал вертелок, а для резки мяса служил здоровенный нож наподобие мясницкого тесака. Чем больше я смотрел на всё в доме, тем больше поражался его европейскому характеру, и будь на стенах прилеплены вырезки из «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и из «Панча», я бы вполне мог вообразить, что сижу в пастушеской хижине на пастбище, принадлежащем хозяину. И все-таки всё было немножко другое. Если сравнивать с Англией, птицы и цветы были здесь как бы те же самые. По прибытии в колонию я с удовольствием отметил, что почти все растения и птицы очень походили на тех, что распространены в Англии: тут водились дрозды, жаворонки, крапивники, а из цветов — маргаритки и одуванчики, не то чтобы совсем те же, что в Англии, но очень похожие — достаточно, чтобы зваться тем же именем. Жизненный уклад этих двух мужчин и вещи, имевшиеся у них в доме, были очень близки к укладу и вещам, обычным для Европы. Всё это ни в коей мере не походило на Китай или Японию, где всё, на что ни упадет взгляд, кажется чуждым и странным. Меня, конечно, сразу поразил допотопный характер домашней утвари — казалось, в этом отношении они отстали от Европы с ее изобретениями на 6, а то и на 7 сотен лет; но ведь то же самое видишь и во многих итальянских деревнях.

Поглощая завтрак, я все время пытался сообразить, к какой же человеческой расе или семье народов могут принадлежать здешние обитатели; и вскоре в голову закралась идея, которая, стоило чуть над ней поразмыслить, так меня взбудоражила, что краска бросилась мне в лицо. Не могло ли так случиться, что эти люди суть потомки десяти колен Израилевых[9], о которых, как я собственными ушами слышал, и дед мой, и отец говорили как о доныне проживающих в неведомой стране и ожидающих возвращения в Палестину? А что, если я избран Провидением в качестве орудия для их возвращения на путь истинный — к истинному Богу и на истинную родину? О, какая это была мысль! Я отложил в сторону вертелок и испытующим взором наскоро окинул моих стражей. В их внешности не было ничего от иудейского типа: носы у них были прямо греческие, а губы, хоть и полные, но совсем не еврейские.

Я не знал ни греческого, ни древнееврейского, и если б я даже научился понимать язык, на котором здесь говорят, все равно был бы неспособен понять, уходит ли он корнями в один из этих двух языков. Я слишком мало пробыл среди них, чтобы узнать их обычаи, но они не произвели на меня впечатления религиозных людей. Это как раз вполне естественно: десять колен всегда относились к религии с прискорбным равнодушием. Но не смогу ли я заставить их перемениться? Возвратить потерянные десять колен Израилевых в лоно единственной истинной религии: вот это действительно значило бы заслужить венец бессмертной славы! Мое сердце бешено колотилось, пока я упивался этой мыслью. Какое славное положение будет мне обеспечено на том свете, а возможно, даже и на этом! Каким безумием было бы отвергнуть такой шанс! Я займу место в ряду сразу вслед за апостолами, если даже не вровень с ними — и уж точно выше малых пророков, а возможно, выше любого из авторов Ветхого завета за исключением Моисея и Исайи. За такое будущее я бы без малейших колебаний пожертвовал всем, что имею, если б только мог найти разумное подтверждение его реальной возможности. Я всегда и от всего сердца одобрял деятельность миссионеров и время от времени вносил скромную лепту в поддержку и распространение их усилий, но до сей поры меня ни разу не посещало чувство, что встать в ряды миссионеров — мое призвание; я ими восхищался, завидовал им, уважал их гораздо сильнее, чем, скажем прямо, их любил. Но ежели эти люди и правда суть десять колен Израилевых, тогда совсем другое дело: возможности открывались столь умопомрачительные, что пренебречь ими было немыслимо. И я решил: если обнаружатся признаки, подтверждающие верность моего впечатления, если я действительно забрел в страну потерянных колен, то я займусь их обращением.

Могу здесь отметить, что именно об этом открытии я упоминал на начальных страницах. Время лишь усилило впечатление, которое создалось у меня вначале; и хотя в течение нескольких месяцев я еще продолжал сомневаться, ныне никакого чувства неопределенности у меня нет.

Когда с завтраком было покончено, хозяева мои подошли ближе и стали указывать на долину, ведущую вглубь их страны, как бы желая сказать, что мне надо идти с ними; затем они ухватили меня за руки с таким видом, будто хотели понудить к уходу, в то же время давая понять, что не собираются тащить меня силком. Я засмеялся и провел ребром ладони по горлу, также указав на долину, изображая, будто боюсь, что меня убьют, стоит мне там оказаться. Они сразу разгадали смысл моих жестов и решительно замотали головами, показывая, что опасности нет. Поведение их полностью меня успокоило; в течение примерно получаса я упаковал поклажу и горел желанием пуститься в дальнейший путь. Я чувствовал, что набрался сил и отлично отдохнул, вдоволь наевшись и отоспавшись, тогда как надежды мои и любопытство были возбуждены до крайности, ибо я осознал, в каком небывалом положении очутился.

Но постепенно возбуждение мое стало остывать, и я начал подумывать, что люди эти, может быть, вовсе не пресловутые десять колен; в таком случае я не мог не сожалеть о том, что надежды разжиться деньгами, из-за которых претерпел я столько тревог и опасностей, почти бесследно развеяны тем фактом, что страна-то оказалась набита под завязку людьми, вероятно, уже разведавшими и обратившими себе на пользу самые доступные из ее ресурсов. Сверх того, как же я выберусь отсюда? Ибо что-то в поведении моих гостеприимных хозяев подсказывало, что, несмотря на всё добродушие, они меня держат за пленника и намерены держать за пленника и впредь.