Едгин, или По ту сторону гор

XVIII. Формула рождения

О нижеследующем я слышал не от Аровены, но от г-на Носнибора и джентльменов, бывавших в доме на обеде: они рассказали мне, что едгинцы верят в предсуществование; и не только в это, но, главное, будто приходят к рождению в этом мире исключительно в результате свободного волеизъявления и действий в мире предыдущем. Считается, что нерожденные беспрестанно донимают и мучают лиц обоего пола, состоящих в браке, непрерывно и незримо трепещут вокруг них и не дают покоя ни душе их, ни телу, пока те не согласятся принять их под покровительство. Если б это было не так (по крайней мере, именно в этом меня убеждали), это значило бы, что человеку дана неограниченная свобода творить с другим всё, что угодно, навязывать ему случайности и перемены, коим подвергнется он в этой не ведающей жалости жизни — без возможности выбора. Никто тогда не имел бы права вступать в брак, поскольку никто не может сказать, какие ужасные несчастья такой поступок навлечет на создание, которое не может выразить недовольства, ибо еще не существует — навлечет силою, без учета воли этого создания. Страх перед подобной ответственностью у них столь силен, что они твердо решили переложить ее груз на чужие плечи и сочинили целую мифологию, трактующую о мире, где обитают нерожденные люди, о том, что они там делают, об ухищрениях и махинациях, к каким они прибегают ради того, чтобы оказаться в нашем мире. Но об этом чуть позже, а сейчас я хотел бы остановиться на том, как едгинцы ведут себя по отношению к тем, кто уже находится на пути в этот мир.

У едгинцев есть особенность: как только им становится точно известно о чем-то, из чего, как сами они признают, следует сделать практические выводы, они редко сходу и до конца в это верят. Почуяв крысиный запах на входе в почтенное учреждение, они, если смогут, прикажут своему носу сей аромат игнорировать.

Именно так они ведут себя и в отношении нерожденных, ибо я не могу (да и не мог) поверить, будто они всерьез воспринимают мифы о предсуществовании; они и сами толком не знают, во что верят; им ясно одно: не верить в то, во что верить положено, — болезнь. Единственная вещь, в которой они нисколько не сомневаются, — это что именно докучная возня нерожденных служит причиной их появления на этом свете, и что их бы здесь не было, если б они оставили людей в покое.

Доказывать им ложность этих представлений — напрасный труд, и всё бы ничего, если бы они этим убеждением и удовлетворились. Но им этого мало; им надо перестраховаться; им требуется иметь от младенца, как только он родится на свет, письменное заверение, гарантирующее родителям освобождение от всякой ответственности, связанной с фактом рождения дитяти, и подтверждающее его предсуществование. Посему они изобрели документ, именуемый «формулой рождения», — текст его может варьироваться в зависимости от степени родительской предусмотрительности, однако он во всех случаях практически идентичен; едгинские юристы в течение многих веков занимались составлением этих бумаг и отточили свое мастерство, доведя шаблон до полного совершенства и включив в него все и всяческие непредвиденные обстоятельства.

Формулы эти для бедных печатаются на обычной бумаге по умеренной цене; но у богатых они пишутся на пергаменте и вставляются в красивую рамку, так что оформление «формулы рождения» служит критерием общественного положения. Текст начинается словами: «Принимая во внимание, что NN принадлежал к царству нерожденных, где был во всех отношениях хорошо обеспечен и не имел причин для недовольства etc. etc., он по собственной греховности и неуемности возымел желание явиться в здешний мир; предприняв необходимые шаги, определенные законами царства нерожденных, он с заранее обдуманным злым умыслом принялся донимать и мучить двух несчастных людей, которые не причинили ему никакого зла и были довольны и счастливы, пока он не приступил к исполнению подлого умысла, имеющего целью нарушить их покой, за каковое зло он смиренно молит их о прощении.

Он понимает, что несет ответственность за все пороки и недостатки физического развития, вследствие коих, в соответствии с законом, может подпасть под уголовное преследование; что его родители не обязаны ничего предпринимать в связи с любыми его физическими изъянами; и что они вправе в любой момент убить его, ежели им заблагорассудится, хотя и умоляет их сохранить ему жизнь, выказав достойную восхищения доброту и снисходительность. Ежели они снизойдут до его молений, он обещает быть их покорнейшим и смиреннейшим детищем, как в ранние годы, так и в течение всей жизни, если только они сами по безмерному великодушию не освободят его от служения им». И в таком духе формула продолжается, иногда входя в самые мелкие детали, какие только способна изобрести фантазия семейных юристов, прилагающих все силы, дабы текст не показался неприлично кратким.

Когда документ подготовлен, на третий или четвертый день после рождения ребенка (или, как у них принято называть это событие, «финального домогательства») собираются друзья семьи и устраивается празднество, на котором все выглядят очень печальными — и, по моему впечатлению, печалятся вполне искренне — и делают отцу и матери ребенка подарки, дабы утешить в горе, какое причинил им нерожденный, став рожденным.

Затем ребенка передают няньке, и вся компания начинает хором его бранить, укоряя за наглость и вопрошая, как он предполагает загладить совершенный им гадкий поступок и как у него хватает совести требовать заботы и пищи у тех, кто уже, возможно, пострадал от бесчинства нерожденных 10–12 раз (ибо о людях с большими семьями принято говорить, что они стали жертвами ужасных бесчинств со стороны нерожденных), пока, наконец, когда все отвели душу, кто-то из присутствующих не предлагает зачитать формулу, каковую тут же предъявляют, и семейный распрямитель торжественно зачитывает ее ребенку. Этого джентльмена непременно приглашают в подобных случаях, ибо сам факт вторжения в мирное семейство свидетельствует о порочности ребенка, требующей профессионального вмешательства.

Громкое чтение пугает дитя, нянька нарочно его щиплет, и оно начинает плакать; это расценивается как добрый знак, свидетельствующий о том, что ребенок сознает вину. Ребенка спрашивают, согласен ли он с формулой, а поскольку он продолжает плакать и не может ничего ответить, один из друзей семьи выступает вперед и берется подписать документ от его имени, заявляя, что он совершенно уверен, что ребенок подписал бы, если б только знал, как это сделать, и, когда вырастет, освободит подписанта от взятых последним на себя обязательств. Затем друг семьи ставит в нижней части пергамента «подпись ребенка», которая имеет для ребенка такой же обязывающий характер, как если бы подписался он сам.

Но даже и это их не удовлетворяет, и до тех пор, пока ребенок не поставит на документе подпись, они продолжают ощущать беспокойство. Поэтому, когда ребенку исполняется 13 лет, эти добрые люди принимаются отчасти соблазнять его обещаниями, что дадут ему больше самостоятельности и подарят то да сё, отчасти запугивать, угрожая, что в их власти доставить ему столько неприятностей, что мало не покажется; так что, хотя внешне всё выглядит как результат его свободного выбора, на самом деле ничего подобного нет; кроме того, они привлекают преподавателей Колледжей неразумия, пока не мытьем, так катаньем не добиваются того, что он подписывает бумагу, где признает, что появился на свет по собственной воле и возлагает на свои плечи всю ответственность за это событие. И несмотря на то, что документа важней, чем этот, очевидно, никому за всю жизнь не приходится подписывать, они настаивают, чтобы ребенок сделал это в том возрасте, когда ни они, ни закон еще в течение многих лет не собираются разрешать кому бы то ни было иному связывать его наималейшими обязательствами, даже если кажется вполне правомерным возложить их на него; ибо считается, что он слишком юн, чтобы понимать, что делает, и что неразумно позволять ему давать обещания, которые в будущем могут ему повредить.

Признаюсь, всё это казалось мне непонятным и диким на фоне других существующих у них замечательных обычаев и учреждений. Однажды я рискнул поделиться мыслями на эту тему с одним из профессоров неразумия. Сделал я это очень мягко, но то, как он взялся обосновывать сию систему, было за пределами моего понимания. Я спросил, не считает ли он, что принципам отрока вредит, ибо ослабляет его понятия о святости взятого слова и истины в целом, когда его заставляют взять ответственность за торжественную декларацию, где провозглашается истинность вещей, о которых он может знать лишь то, что не знает о них ничего, — и что учителя, подталкивающие его к этому или утверждающие то, о чем у них твердых представлений нет и быть не может, зарабатывают себе на жизнь, губя само понятие истины в умах учеников (а ведь умы эти по большей части шатки и слабы) и извращая один из их священнейших инстинктов.

Профессор, личность совершенно очаровательная, был до глубины души поражен высказанными мною суждениями, но никакого влияния они на него не оказали. Никто и никогда, отвечал он, не ожидает, что мальчик знает или может знать всё, что, по словам самого мальчика, он знает; однако мир полон компромиссов, и вряд ли есть хоть одно торжественное заявление, которое было бы выполнимо, если его понимать буквально. Язык человеческий — слишком грубое средство для передачи мысли, а это значит, что мысль нельзя выразить словами абсолютно точно. Он добавил, что поскольку нельзя сделать перевод с одного языка на другой, при котором отчасти не оказался бы урезан или, напротив, расширен смысл высказывания, стало быть, нет языка, который способен воспроизвести мысль без того, чтобы где-то она не предстала размытой, а где-то чрезмерно резкой — и т. д.; всё свелось к тому, что таков обычай, и что едгинцы — народ консервативный; что мальчику все равно раньше или позже придется свыкнуться с разного рода компромиссами, и научить его этому — одна из задач гуманитарного образования. Возможно, достойно сожаления, что компромисс бывает столь необходим; однако необходимость есть необходимость, и чем скорее мальчик придет к пониманию этого факта, тем лучше для него. Но самому мальчику никто и никогда этого не говорит.

Из книги, посвященной мифам о нерожденных, я сделал ряд выдержек, из которых и составлена следующая глава.