Едгин, или По ту сторону гор

XX. Ради чего всё это придумано

Вышеописанные мифы изложены мною довольно пространно, но это лишь малая часть того, что содержит их мифология об этом предмете. По прочтении всего мною процитированного я подумал, что такое нагромождение прихотливых вымыслов по поводу прихода нерожденного в наш мир оправдывается желанием уйти от несносной жизненной прозы. Мифология представляет жизнь и ее явления в искаженном и преувеличенном виде, и создатели ее, в зависимости от того, что взбредет им в голову, могут легко намалевать картину, столь же ложную в светлой ее части, какова она в темной. Ни один из едгинцев не верит, что мир настолько мрачен, как он здесь изображен, но одна из их странных особенностей в том и состоит, что есть много такого, что у них принято считать бесспорным, но во что они на самом деле не верят и чего не берут в расчет.

В данном случае их официальные взгляды на нерожденных проистекают из желания доказать, что людям, перед тем как они сюда приходят, бывает представлена самая мрачная из возможных картина их перспектив; иначе как бы они могли говорить тому, кого собираются наказать за порок сердца или болезнь мозга, что всё это его рук дело. На практике теория эта используется в смягченном виде, и они если и ссылаются на «формулу рождения», то лишь в крайних случаях; ибо сила привычки и т. п. внушает многим доброжелательный интерес даже к тем созданиям, которые им навредили как нерожденные; и хотя мужчины, как правило, питают отвращение к незваным маленьким пришельцам в течение первого года, они с течением времени склонны смягчаться (в зависимости от душевного настроя) и иногда испытывают даже чрезмерную привязанность к существам, которых с удовольствием называют детьми.

Разумеется, исходя из традиционных едгинских предпосылок, было бы логично, если б людей преследовали и наказывали за нравственные и умственные извращения так же, как за телесные болезни, и я по сей день не могу понять, что заставило их остановиться на пол пути. И ровно так же не могу я понять, почему при таком подходе имел место — а в том нет никакого сомнения — столь большой интерес к моей персоне. Какое мне, в сущности, было дело до того, сколькими и какими нелепостями изобилуют едгинские воззрения? Тем не менее мне страстно хотелось склонить их к моему образу мыслей, ибо стремление как можно шире распространить мнения, какие мы считаем способствующими благополучию, так глубоко укоренено в английском характере, что лишь немногие из нас могут не поддаться его влиянию.

Несмотря на то, что теория столь отвратительная на практике применяется в сильно смягченном виде, отношения между детьми и родителями складываются не так счастливо, как в Европе. Изредка мне встречались примеры искренней и сильной привязанности между стариками и молодежью. Видя это в некоторых семьях, я убеждался, что дети там даже в возрасте 20 лет любят родителей сильнее, чем кого-либо, и что по склонности, будучи свободны в выборе, с кем водить компанию, часто выбирают общество отца и матери. У входа в такие дома экипаж распрямителя показывается редко. За всё время я видел два или три таких случая и не могу выразить, какое удовольствие доставляло мне это зрелище, свидетельствующее о том, как щедро вознаграждаются проявленные к детям доброта, мудрость и снисходительность. Впрочем, я уверен, что то же было бы в 9 семьях из 10, если бы родители помнили, что они чувствовали, когда были юными, и вели себя с детьми так, как хотели когда-то, чтоб их родители вели себя с ними. Но пусть это и выглядит столь простым и очевидным, однако вряд ли хоть один человек из ста тысяч на практике следует такому подходу. Лишь самые великие духом и добродетелью питают истинно живую веру в простейшие аксиомы; и лишь считаные праведники поднимаются до такой святости, чтобы сознавать, что воистину 2 и 2 в сумме дают 4.

Доведись этому повествованию попасть в руки едгинцев, они наверняка скажут, что мое утверждение, будто хорошие отношения между родителями и детьми у них редкость, есть бессовестное извращение фактов и что мало кто из молодых людей не чувствует себя счастливее в обществе ближайших родственников[23], чем во всяком другом. Г-н Носнибор наверняка именно так и скажет. И все же не могу удержаться, чтобы не заявить, что он был бы немало сконфужен и раздосадован, если б его покойные родители оказались в живых и вознамерились нанести ему визит продолжительностью этак с полгода. Вряд ли на свете есть много такого, что огорчило бы его сильнее. Они скончались в весьма пожилом возрасте лет за 20 до того, как я с ним познакомился, так что предположение мое чисто фантастическое; однако если б их обращение с ним было таким, какое он в юности считал доброжелательным, лицо его наверняка светлело бы, когда он вспоминал о них на склоне жизни.

Касательно тех двух-трех случаев семейной любви, которые мне встретились, уверен, что молодые люди, искренне любившие отцов и матерей в 18 лет, и в 60 были бы счастливы, окажись у них шанс увидеть их у себя в гостях. Ничто не порадовало бы их больше, разве что, возможно, зрелище того, как счастливы их собственные дети и внуки.

Так оно и должно быть. И это вовсе не недостижимый идеал; это то, что существует в отдельных случаях, а может существовать почти везде и всегда, если только чуть больше терпения и снисходительности будет проявлено со стороны родителей; но в настоящее время это редкость — у едгинцев даже есть пословица, которую я могу перевести лишь приблизительно, но смысл в том, что у некоторых людей величайшей радостью было бы увидать, как на том свете огорчатся их родители, оказавшись вновь и уже навеки в компании бабушек и дедушек; а кроме того, слово, которым обозначается в их языке глубочайшая степень страдания, буквально переводится как «любовь из-под палки».

Слово «родитель» — вовсе не талисман, порождающий таинство сердечной привязанности, и я легко поверю, что мой ребенок сочтет меньшей бедой, если потеряет и меня, и Аровену в возрасте 6 лет, чем если вновь нас обретет, когда ему стукнет 60 — суждение, коего я не стал бы вверять бумаге, когда б не чувствовал, что оказываюсь у него как бы в заложниках или, по крайней мере, вкладываю в его руки оружие против меня, ежели самомнение мое выйдет за пределы разумного.

Деньги — главный вопрос этих отношений. Если родители будут нацеливать детей на приобретение профессиональных знаний раньше, чем они обычно это делают, дети вскоре начнут сами зарабатывать на жизнь и станут независимыми. А при существующей системе молодые люди становятся достаточно взрослыми, чтобы обзавестись всяческого рода законными потребностями (тем более если окружение этому способствует), прежде чем научаются способам зарабатывания денег, чтобы их оплачивать; а это значит, что они либо должны обходиться без них, либо вытягивать из родителей больше, чем те могут им уделить. Виновны в таком прежде всего Колледжи неразумия, где мальчику преподают «гипотетические принципы»; проводя там год за годом, он остается неспособным трудиться ни на том, ни на другом, ни на третьем поприще (и вряд ли имеет о них понятие), тогда как всё это время ему следовало бы заниматься конкретным делом, начиная с нижних ступеней, вникая на опыте в практику и наращивая навыки в соответствии с приложенными усилиями.

Школы неразумия приводили меня в немалое удивление. Конечно, легко впасть в псевдоутилитаризм, и я охотно поверю, что система эта хороша для отпрысков богатых родителей или для тех, кто выказал талант к приобретению «гипотетических знаний»; но беда в том, что культ Идгран требует, чтобы все, кто претендует на респектабельность, посылали детей в одну из этих школ, вследствие чего из родителей годами выкачиваются немалые деньги. С изумлением смотрел я, на какие жертвы должны идти родители ради того, чтобы дети их стали настолько ни к чему не приспособленными, насколько это вообще возможно; и трудно было сказать, какое поколение больше страдает — старшее, которое несет затраты, или молодое, которое в громадном большинстве случаев умышленно ввели в заблуждение там, где дело идет об одном из важнейших жизненных вопросов, и которому либо указали ложный путь, либо предоставили плыть по течению.

Думаю, я не ошибся, придя к выводу, что нарастающая тенденция ограничивать размер семей путем убийства новорожденных — зло, тревожащее всю страну — имело почти единственной причиной, что во всех концах страны Едгин образование превратилось в фетиш. Даже если признать, что необходимо создать условия, дабы каждый ребенок был обучен чтению, письму и арифметике, обязательное государственное образование должно на этом заканчиваться, и ребенку следует приступить (при условии, что взяты все необходимые меры, чтобы уберечь его от переутомления) к овладению начатками ремесла, каким он будет зарабатывать на жизнь.

Приобрести их в заведениях, которые у нас называются школами технического образования, он не сможет; в этих школах монастырские порядки, и к реальной жизни с ее синяками и шишками они ученика не готовят, а кроме того, практически не готовят к труду на открытом воздухе. Ремесло можно изучить лишь в мастерской у тех, кто зарабатывает этим ремеслом на хлеб.

Мальчики, как правило, ненавидят всё искусственное, им подавай реальность, вещественность; дайте им шанс зарабатывать, и они скоро начнут получать деньги за труд. Когда родители поймут, что их дети, вместо того чтобы перегружать себя умозрениями, с младых ногтей начнут вносить вклад в благополучие семьи, они скоро прекратят убивать их и будут стремиться иметь такое изобилие отпрысков, какого сейчас им не надо. При нынешнем же положении вещей государство возлагает на плечи родителей непосильный груз, а потом ломает руки в ужасе от преступлений, в которых оно само и виновато.

Зло это не столь распространено среди менее «нарядных» классов населения; у них принято, чтобы ребенок в возрасте примерно 10 лет начал делать что-нибудь полезное: если у него есть ярко выраженные способности, он встает на путь, где ему предстоит добиться успеха, если же нет, то, по крайней мере, не делается еще более ни к чему не пригодным под влиянием того, что друзьям его угодно называть «образованием». Люди, как правило, находят место в жизни, и хотя иногда терпят неудачу, всё же в большинстве случаев те, кто обладает ценными талантами, отдают себе в этом отчет и умеют с выгодой продать их на рынке труда. Думаю, едгинцы начинают всё это осознавать, ибо при мне шло много разговоров, что надо бы заставить платить налог родителей, чьи дети, судя по полученным аттестатам, не приобретают должной профессиональной квалификации к 20 гадам. Уверен, что если им хватит духа довести это дело до конца, они никогда о том не пожалеют, ибо родители станут печься о том, чтобы дети с ранних лет начали зарабатывать деньги («приносить пользу обществу»), тогда как дети рано станут независимыми, и ни они не будут давить на родителей, ни родители на них, а потому и любить друг друга они будут больше, чем сейчас.

В этом и состоит истинная филантропия. Тот, кто сделал колоссальное состояние на торговле чулками и носками и благодаря собственной энергии сумел снизить цену шерстяного товара в размере одной тысячной доли пенни на фунт, — этот человек стоит 10 профессиональных филантропов. Подобные достижения так сильно впечатляют едгинцев, что человека, который за год нажил состояние свыше 20 000 фунтов, освобождают от налогов и смотрят на него, как на произведение искусства, слишком драгоценное, чтобы к нему прикасаться. Они говорят:

— Как бесконечно много должен был он сделать для общества, прежде чем ему удалось убедить общество дать ему так много денег.

Столь благоговейный страх внушает им такая деловая хватка; они смотрят на нее, как на дар, ниспосланный небом.

— Деньги, — говорят они, — это символ уважения, знак того, что для человечества сделано нечто такое, чего человечество жаждет. Может быть, человечество и не очень хороший судья, но лучшего все равно нет.

Поначалу я поражался подобным суждениям, памятуя слова высшего авторитета, что трудно богатому войти в царство небесное[24]; но под влиянием едгинцев я поневоле начал видеть вещи в новом свете и не мог не подумать о том, что тем, кто не нажил богатств, войти туда будет еще труднее.

Люди противопоставляют деньги культуре, подразумевая, что ежели человек потратил время на заколачивание денег, он не может быть культурным и утонченным, — заблуждение из заблуждений! Как будто можно найти лучшего помощника культуре, чем человек, честным путем добившийся материальной независимости, и как будто изобилие культуры будет что-то значить для человека без гроша за душой — разве что заставит его еще глубже ощутить свое положение. Юноша, которому Иисус сказал «продай имение твое и раздай нищим»[25], был, без сомнения, личностью совершенно исключительной, ежели мудрый совет не пропал втуне — как для него, так и для нищих. Насколько чаще видим мы, что человек обладает всеми замечательными качествами, кроме денег, и чувствуем, что истинный его долг состоит в том, чтобы потратить каждые полпенса, какими он располагает, чтобы убедить остальных платить ему за его услуги, и так добиться богатства. Сказано, что страсть к деньгам — корень всех зол[26]. С тем же успехом это можно сказать и про нехватку денег.

Вышесказанное звучит, может быть, дерзко, но мысли эти проникнуты духом совершенного почтения к вещам, которые единственно его и заслуживают — а именно, к вещам как они есть, каковы бы они ни были; к тем, что нас формируют и изменяют; к тем, что обладают властью наказывать нас — и накажут, если мы отнесемся к ним пренебрежительно; к тем, что над нами господствуют.

Есть у них еще один проект, вокруг которого поднимают много суеты и шума, как кое-кто поднимает шум вокруг прав женщин в Англии. Партия крайних радикалов встала в позу: они не могут прийти к решению, за кем следует признать превосходство — за молодыми или за пожилыми. Сейчас все исходят из предположения: желательно, чтобы молодые постарели как можно быстрее. Иные, напротив, считают, что задача образования — чтобы старые оставались молодыми как можно дольше. Предлагают, чтобы каждому возрасту было дано право верховодить по очереди, одну неделю главенство за старыми, другую — за молодыми, и чтобы разделительной чертой считался возраст 35 лет; однако настаивают, что молодым должно быть разрешено приговаривать старых к телесным наказаниям, без чего старые будут совершенно неисправимы. В любой европейской стране ничего подобного не стали бы даже обсуждать; но здесь другое дело, ибо распрямители сплошь и рядом назначают людям наказание поркой, так что подобные мнения едгинцев ничуть не изумляют. Не думаю, что идеи эта будет проведена в жизнь; но одного того, что подобный вопрос ставит на обсуждение, довольно, чтобы продемонстрировать крайнюю извращенность едгинского образа мыслей.