Едгин, или По ту сторону гор

III. Вверх по реке

В первый день мы путешествовали без затруднений, держа путь по обширному плоскому речному прибрежью; участки эти были дважды подвергнуты выжиганию, так что густого подроста, который мешал бы нашему продвижению, не было и в помине; земля там, однако зачастую была рыхлой, трещиноватой, и нам приходилось подолгу идти вдоль кромки воды. До наступления ночи мы проделали порядка 25 миль и разбили лагерь в месте, где река скрывалась в ущелье.

Погода стояла восхитительно теплая, особенно если принять в рассуждение, что долина, где мы расположились на стоянку, находилась по крайней мере в 2000 футов над уровнем моря. Русло было здесь шириной мили в полторы и всё усеяно булыжинами, среди которых река пробиралась по множеству извилистых протоков, похожих сверху на клубок спутанных лент, ослепительно блестевших на солнце. Мы знали, что река подвержена внезапным и мощным паводкам; но даже если бы это не было нам известно, можно было о том догадаться при виде мертвых древесных стволов, принесенных водою, вполне вероятно, издалека, а также массы растительных и минеральных обломков, наваленных на более низком из речных берегов и свидетельствующих о том, что временами вся речная пойма бывает залита бурным потоком во много футов глубиной, несущимся с неукротимой яростью. Сейчас вода в реке стояла низко и текла всего по пяти или шести протокам, слишком глубоким и стремительным, чтобы даже сильный человек мог перебраться через них на своих двоих, но верхом на лошади это можно было сделать вполне безопасно. По берегам здесь все еще оставалось по нескольку акров ровной земли; ниже по течению участки плоской поверхности постепенно расширялись, пока не превращались в обширные равнины, которые были хорошо видны из усадьбы хозяина. Позади нас из земли вырастали самые низкие отроги второй горной гряды, внезапно преображавшиеся в саму эту обрывистую гряду, а на расстоянии в полмили начиналось ущелье, где река сужалась и становилась неистовой, шумной и грозной. Красоту этой картины невозможно передать словами. Одна сторона долины синела в вечерней тени, сквозь которую проступали неясные очертания леса, обрыва, косогора и горной вершины; другая сторона все еще сияла, озаренная золотом закатных лучей. Широкая река-разрушительница, с неугасимой яростью стремящая свой бег, — красивые водяные птицы, буквально кишевшие на островках в потоке и совершенно непуганые, так что к ним запросто можно было подойти вплотную, — несказанная прозрачность воздуха — торжественная умиротворенность безлюдной округи — да можно ли найти более чарующее и живительное для души сочетание?

Лагерь мы разбили близ густых зарослей кустарника, покрывавших горный склон и распространявшихся на плоское прибрежье; лошадей постарались привязать в месте, где из земли не торчало ничего, вокруг чего привязь могла обмотаться и лишить их возможности попастись. Пустить их бродить свободно мы не решились, боясь, как бы им не вздумалось отправиться вдоль реки в обратный путь. Затем насобирали вдоволь хвороста и развели костер. Наполнив водой жестяную кружку, мы поставили ее в горячую золу. Бросили в кипяток две или три щепоти чая и оставили завариваться.

В течение дня мы добыли с полдюжины молодых уток — нехитрое дело, ибо старые птицы поднимали такой шум, пытаясь увести нас в сторону от молодежи и прикидываясь ради этого тяжело раненными (так, говорят, обычно делают зуйки), что мы могли без труда отыскать молодых, идя в направлении, обратном тому, куда увлекали нас старые; заслышав кряканье молодых, мы бросались за ними вдогонку и скоро настигали, ибо летать они еще не умели, хотя были уже почти взрослыми. Чаубок слегка их ощипывал, а затем как следует опаливал. Мы разделывали тушки на куски и варили во второй взятой с собою жестянке; на этом готовка наша завершалась.

Когда мы кончили ужинать, было уже совсем темно. Тишина и свежесть ночи, раздававшиеся по временам резкие крики птицы, именуемой лесным пастушком, багровые отблески костра, глухо доносящееся журчание реки, лесной мрак, а на переднем плане седельные вьюки и одеяла — все это вместе создавало картину, достойную кисти Сальватора Розы или Никола Пуссена[2]. Ныне я воскрешаю ее в памяти и наслаждаюсь ею, но тогда я не уделил ей внимания. Если всё у нас хорошо, мы почти никогда не отдаем себе в этом отчета, но у такой безотчетности есть как досадная, так и благая сторона: если б мы это сознавали, то, вероятно, должны были б столь же остро сознавать и то, насколько нам плохо, когда попадем в скверную ситуацию; и мне приходило в голову, что пребывающие в неведении относительно одного в равной мере не ведают и другого. Тот, кто написал «О fortunatos nimium sua si bona norint agricolas[3] — Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сёл», мог бы с тем же правом написать «О infortunatos nimium sua si mala norint — Трижды несчастливы те, кто несчастье свое осознает»; среди нас найдутся лишь немногие, кто не защищен от острейших страданий неспособностью ясно сознавать, что мы творим, какие муки претерпеваем и кто мы на самом деле. Возблагодарим же зеркало за то, что оно показывает только наш внешний облик.

Мы выбрали участок с возможно более рыхлой почвой (хотя вся она тут была каменистой), нарвали и настелили травы, постаравшись устроиться так, чтобы под задней частью у нас была хоть малая, но выемка, закутались в одеяла и погрузились в сон. Проснувшись среди ночи, я увидел звезды и горы, освещенные яркой луною. Река неумолчно шумела; я услышал, как одна из наших лошадей ржаньем перекликается с товаркой, и уверился, что обе никуда не делись; скорбей ни телесных, ни духовных я не испытывал, за исключением того, что сознавал, как много трудностей мне, без сомнения, предстоит преодолеть; мною овладело восхитительное чувство умиротворенности, ощущение полного довольства, какое доступно лишь тому, кто все дни напролет проводит в седле или, во всяком случае, на вольном воздухе.

На следующее утро мы обнаружили, что листья чая, который мы пили накануне вечером, покрылись льдом на дне жестяного чайника, хотя до начала осени было еще порядочно времени; позавтракав остатками вчерашнего ужина, к шести часам мы уже пустились в путь. Через полчаса мы вошли в ущелье и, перед тем как сделать поворот, бросили прощальный взгляд на земли моего хозяина.

Ущелье было узкое, с отвесными стенами; ширина реки достигала всего нескольких ярдов, поток ревел и с грохотом бился о скалы, вес каждой из которых исчислялся множеством тонн; гром стоял оглушительный, объем проносящейся воды был громаден. За два часа мы одолели меньше мили, рискуя на каждом шагу: с одной стороны нам грозила река, с другой — скалы. В ущелье стоял отвратный запах сырых скал, покрытых склизким растительным налетом, каким несет близ некоторых больших водопадов, где брызги вечно висят в воздухе. Воздух был липкий и холодный. Не постигаю, как лошадям удавалось держаться на ногах, не оскальзываясь, особенно той, что была навьючена; я в равной мере страшился и повернуть назад, и продолжать движение вперед. Полагаю, продолжалось это на протяжении трех миль, но когда уже порядком перевалило за полдень, ущелье стало шире; из открывшейся сбоку теснины в реку устремлялся ручей. Дальнейшее продвижение вдоль главного потока стало невозможным — утесы отвесной стеной спускались прямо в реку, — так что мы двинулись вдоль ручья-притока; Чаубок, похоже, считал, что здесь должен быть проход, о котором ходили слухи среди его народа. Опасности для нас почти не было, больше донимала усталость; только после бесконечных усилий и напряжения, с которыми мы преодолевали скальные нагромождения и растительный хаос, мы обнаружили себя и лошадей взобравшимися на седловину, откуда изливался этот малый поток; облака опустились и окутали нас; зарядил сильный дождь. Было уже 6 часов вечера, и мы вконец вымотались, проделав за 12 часов от силы 6 миль.

На седловине росла высокая и жесткая трава, у которой как раз созрели семена, стало быть, очень питательная для лошадей; кроме того, там в изобилии росли анис и осот, а их лошади любят до безумия, так что мы пустили их покормиться на воле, а сами занялись устройством лагеря. Всё на нас промокло насквозь, замерзли мы до полусмерти и чувствовали себя скверней некуда. Кругом было полно валежника, но развести огонь мы не могли, пока не удалили влажную кору с собранных нами мертвых веток и не набили карманы щепой, наструганной из обнажившегося сухого дерева. Покончив с этим, мы взялись за разведение огня, а когда развели, приложили все старания, чтобы не дать ему погаснуть. Потом разбили палатку и к 9 часам вечера более-менее согрелись и обсохли. На другой день утро было ясное; мы свернули лагерь и, продвинувшись на короткое расстояние, обнаружили, что, спускаясь по поверхности, куда менее костоломной, чем вчерашняя, снова выходим к руслу, открывшемуся перед нами выше ущелья; однако с первого взгляда было ясно, что для овцеводства эта более ровная местность не годится: по обоим берегам располагались лишь небольшие плоские участки, заросшие кустарником, а горные склоны и подавно для выпаса непригодны. Но отсюда уже был виден главный горный хребет. Ошибки быть не могло. Глетчеры неслись вниз по горным склонам, подобно громадным водопадам; казалось, они вот-вот обрушатся на речную долину; добраться до них, следуя вдоль реки, не составляло труда: река здесь была широкой и не стесненной скалами; вот только затея эта сама по себе выглядела бессмысленной, ибо пытаться перевалить через главный хребет явно было делом безнадежным, тогда как мое любопытство касательно того, что из себя представляет местность выше ущелья, было вполне удовлетворено; никакими прибытками здесь и не пахло, разве что тут найдутся минералы, но признаков, указывающих на их наличие, наблюдалось не больше, чем ниже по течению.

Тем не менее я решил все-таки двинуться вверх вдоль реки и не поворачивать назад, пока не буду вынужден это сделать. Я намеревался пройти, докуда смогу, вверх по течению всех ручьев, впадающих в реку, и всюду заняться тщательной промывкой донного грунта в поисках золота; так я и сделал. Чаубок с интересом наблюдал за этими занятиями, но толку из них не вышло — нигде ничего ни разу даже не блеснуло. Его неприязнь к главному хребту, как выяснилось, постепенно улетучилась, и он уже не возражал против попыток к нему подступиться. Думаю, он не опасался того, что я рискну попробовать через него перебраться, а с этой стороны хребта бояться ему было нечего; кроме того, мы могли-таки найти золото. Во всяком случае, он морально приготовился к тому, как поступить, если станет ясно, что я уже близок к попытке совершить восхождение.

Три недели провели мы, занятые этими исследованиями, и никогда еще за всю мою жизнь время не бежало так быстро. Погода стояла прекрасная, хотя по ночам было очень холодно. Мы проходили вверх по течению каждого ручья, и всякий раз ручей приводил нас к глетчеру, взобраться же на ледник не было никакой возможности, по крайней мере не имея в распоряжении более многочисленного отряда и веревок. Оставался один ручей, пройти вверх по которому я уж было собрался, но Чаубок поведал мне, что как-то утром он поднялся рано, пока я еще спал, и, пройдя вдоль этого ручья 3 или даже 4 мили, обнаружил, что дальше идти невозможно. Я давно уже пришел к выводу, что Чаубок — заядлый лжец, так что сразу твердо решил, что должен пойти туда сам; вскоре я так и поступил. Оказалось, что там не только нет ничего непроходимого, но, напротив, дорога была относительно легкой, и, пройдя 5 или 6 миль, в конце ее я увидал седловину, которая, хоть и покрытая глубоким снегом, ледником занята не была и, несомненно, являлась частью главного хребта. Никакими словами не выразить охватившую меня бурную радость. В крови моей пылал огонь ликования и надежды; но, обернувшись на Чаубока, который шел позади, я, к своему удивлению и негодованию, обнаружил, что тот повернул назад и спускается вниз, в долину, со всей скоростью, на какую способен. Чаубок меня бросил.