Едгин, или По ту сторону гор

XIX. Мир нерожденных

Едгинцы говорят, что нас несет по жизни задом наперед; мы движемся вперед, в грядущее, будучи все время как бы на входе в темный коридор. Время идет бок о бок с нами и по мере нашего продвижения распахивает шторы у нас за спиной, но свет, хлынувший оттуда, слепит нас, и тьма впереди становится еще гуще. Мы мало что можем разглядеть, да и этому малому придаем куда меньше значения, чем собственным заранее составленным представлениям о том, что нам предстоит увидеть. Вечно стремясь пытливым взором сквозь слепящий блеск настоящего проникнуть во тьму грядущего, мы смутно провидим основные очертания того, что ждет нас впереди, да и то лишь благодаря слабому отраженному свечению, исходящему от тусклых зеркал где-то позади нас, и кое-как ковыляем дальше, пока под нами не откроется люк и мы в нем не исчезнем.

От них можно еще услышать, что будущее и прошлое суть панорама, намотанная на двух валиках, и то, что находится на валике будущего, перематывается на валик прошлого; мы не можем ни ускорить перемотку, ни остановить ее; нам остается лишь смотреть, что открывается перед нами, будь то хорошее или дурное; и увиденное однажды второй раз нам не увидать. Панорама безостановочно разматывается и сматывается; и по мере ее скольжения мы в каждый отдельный миг улавливаем изображенное на ней и называем его «настоящее»; наши взбудораженные чувства накапливают столько впечатлений, сколько могут, и мы строим догадки о том, что близится, на основе того, что успели увидеть. Вся картина написана одной рукой, виды и происшествия на ней меняются мало — всё те же реки, леса, равнины, горы, города и люди, любовь, горе и смерть; однако интерес зрителей не слабеет, и мы с надеждой ожидаем, не покажут ли нам улыбку судьбы, и со прахом — не появятся ли наши лица в толпе участников ужасного события. Когда сцена пропадает из виду, нам кажется, мы всё о ней знаем, хотя увидеть надо было много, а времени, чтобы это увидеть, — мало, так что наша претензия на всезнайство в отношении прошлого по большей части неосновательна; да нас это и не слишком заботит — за исключением того, что в прошлом может повлиять на будущее, на каковом по преимуществу и сосредоточен наш интерес.

Едгинцы утверждают, что лишь по случайности земля, звезды и небесные тела начали вращаться с востока на запад, а не с запада на восток, и подобным же образом говорят они, что по чистой случайности человек влечется по жизни с лицом, обращенным в прошлое, а не в будущее. Ибо между прошлым и будущим нет разницы — за исключением того, что будущего мы видеть не можем. Разве будущее не созревает в лоне прошлого, и не должно ли прошлое подготовить перемены, прежде чем они произойдут в будущем?

А еще они рассказывают, что появилось некогда на земле племя, людям которого будущее было известно лучше, чем прошлое, да только всё оно вымерло в течение года от бедствий, которые их знание на них навлекло; и если бы сейчас суждено было родиться человеку, наделенному даром предвидения, сей индивид был бы отбракован в ходе естественного отбора, прежде чем успел передать столь разрушительный для всеобщего мира талант потомкам.

Странная у человека судьба! Ему суждено погибнуть, если он возьмет над судьбою верх, и так же неизбежно должен он погибнуть, если не станет с ней бороться. Если человек не станет с ней бороться, он ничем не лучше животных, а если одолеет ее, участи его не позавидуют и черти в преисподней.

Наслушавшись этих и им подобных теорий и рассуждений, я выяснил и то, что они думают о нерожденных. Оказалось, что нерожденных они считают душами чистыми и простыми, не имеющими настоящих тел, но пребывающими в своего рода газообразном, хотя и антропоморфном состоянии, наподобие призраков; у них нет ни плоти, ни крови, ни телесной теплоты. Тем не менее в местах их обитания есть поселения и города, хотя и столь же невещественные, как их обитатели; думают даже, что они едят и пьют жидкую — или лучше сказать разреженную — благоуханную неземную пищу и способны делать всё, чем занимается человечество, только на свой фантастический призрачный манер, будто во сне. С другой стороны, доколе они остаются в том мире, они не умирают: единственная форма смерти в мире нерожденных — это уход из него в наш. Считается, что число их неимоверно велико — куда больше, чем численность человечества. Прибывают они с неизвестных планет, уже совершенно взрослые, большими группами; но покинуть мир нерожденных они могут только предприняв шаги, необходимые для прибытия сюда, — т. е., по сути, путем самоубийства.

Нерожденные — необыкновенно счастливый народ, им неведомы ни взлеты судьбы, ни ее падения; о браке и семье у них нет понятия, и живут они в состоянии, похожем на то, какое фантазия поэтов приписывает первобытному человечеству. Несмотря на это, они беспрерывно жалуются; они знают, что в нашем мире есть тела, да и всё прочее о нас им известно, ибо они крутятся среди нас, где пожелают, и могут читать наши мысли, и за всем, что мы делаем, шпионят в свое удовольствие. Казалось бы, чего ж им еще надо; и большинство из них осознает, какому отчаянному риску подвергнется, удовлетворив страстное желание оказаться в «чувствительном, живом и теплом теле»[20]; тем не менее иным из них тоска бесплотного существования кажется до того нестерпимой, что они готовы на всё, лишь бы добиться перемены участи, и решаются покинуть свой мир. Условия, которые они должны принять, настолько неопределенны, что лишь самые безрассудные на них соглашаются; благодаря им, и только им, ряды наши пополняются.

Когда они настроятся на уход из своего мира, им следует предстать перед магистратом ближайшего города и подписать клятвенное заверение о желании проститься с нынешним существованием. Как только они это сделают, магистрат зачитывает условия, которые они должны принять, и перечень их так велик, что я могу привести здесь лишь некоторые принципиальные пункты:

Во-первых, им надлежит выпить снадобье, которое убьет память и чувство связи с прежней личностью; они должны прийти в наш мир беспомощными и лишенными воли; перед уходом они должны тянуть жребий касательно будущего характера и склонностей и принять их как есть, неважно, хороши они или плохи — равно как не позволен им выбор в отношении тела, которое они так жаждут обрести; им выделяют по указке слепого случая — и без права обжалования — супружескую пару, и уже их дело отыскать этих людей и надоедать им, пока те не согласятся их принять. И какими будут эти люди, богатыми или бедными, добрыми или злыми, здоровыми или больными, никому не ведомо; фактически, они должны вверить себя на годы попечению тех, чья хорошая физическая конституция и чей здравый ум им не гарантированы.

Любопытно почитать поучения, которые тамошние мудрецы читают подумывающим о перемене участи. Они увещевают их в том же духе, как мы пытаемся увещевать мотов — и примерно с таким же успехом.

— Родиться, — говорят они, — значит совершить тяжкое уголовное преступление, что карается смертной казнью, и приговор может быть приведен в исполнение в любой момент. Вы можете прожить и 70, и 80 лет, но что это значит в сравнении с вечностью, которой вы наслаждаетесь? И даже если бы приговор был отменен и вам было позволено жить вечно, со временем вы так страшно устали бы от жизни, что казнь показалась бы вам величайшим благодеянием.

Возьмите в расчет и огромный риск родиться на свет от безнравственных родителей, погрязших в пороке! Или от слабоумных, предавшихся безумным фантазиям! Или от родителей, которые смотрят на вас, как на движимое имущество! Вдруг вам достанутся черствые родители, неспособные вас понять, и они станут из кожи вон лезть, чтобы во всем вам препятствовать (подобно курице, высидевшей утенка), а потом будут называть вас неблагодарным за то, что вы их не любите; или вы вытянете родителей, которые будут смотреть на вас как на существо, которое надо застращать до полной бессловесности, пока молодо, чтобы оно не доставляло им беспокойства своими чувствами и желаниями.

— В дальнейшей жизни, когда вы будете признаны полноценным членом общества, вам самим придется испытать домогательства нерожденных — и до чего же счастливая жизнь ждет вас в результате! Ибо приставать мы великие мастера, так что лишь немногие — хотя и о них доброго слова не скажешь — способны нас отвергнуть; а не отвергнуть — все равно, что организовать товарищество на паях с полудюжиной разных людей, о которых мы ничего не знаем — не знаем даже, вступаем ли мы в товарищество с людьми мужского или женского пола и сколько будет тех и других. Не вводите себя в заблуждение, думая, что будете мудрее, чем родители. Вы, конечно, будете на поколение впереди тех, кому надоедали, но — если только вы не один из истинно великих представителей человеческого рода — вы все равно окажетесь на поколение позади тех, кто станет надоедать вам.

Вокруг вас начнет виться нерожденный, чей темперамент и нрав будет полностью отличен от вашего; да не один, а с полдюжины, и ни один не будет любить вас, хотя бы вы находили тысячу способов, чтобы себя во всем урезать, лишь бы обеспечить им комфорт и благополучие; и все они позабудут о вашем самопожертвовании; и в отношении каждого не сможете вы быть уверены, не затаил ли он на вас злобу за ошибки в суждениях, в которые вы можете ненароком впасть, хотя бы вы и надеялись, что таковые давно уже вами искуплены. Подобная неблагодарность — вещь не редкая, а вообразите, каково ее переносить! Плохо приходится утенку, которого высидела курица, но разве не тяжко и курице, высидевшей утенка?

Обдумайте всё это, умоляем вас, не ради нашего спокойствия, но ради себя самого. Характер и дарования вы вытянете по жребию; но каковы бы они ни были, их развитие может быть достигнуто лишь в результате долгой тренировки; помните, что над тренировкой контроля у вас не будет. Возможно и даже вероятно, что, каких бы успехов ни достигли вы в последующей жизни и какой бы поистине приятной и удобной эта жизнь ни стала, всё это достанется вам вопреки, а не благодаря тем, к кому вы собираетесь приставать, и что вы завоюете свободу только после многих лет тяжелой борьбы, и трудно сказать, вам ли в ходе ее будет нанесен наибольший урон или вы его нанесете.

Помните и о том, что, когда вы выйдете в большой мир, вашим непременным атрибутом будет свободная воля; вы обязаны обладать ею; избежать этого нельзя; вы будете прикованы к ней всю жизнь, и в каждом случае, в любой момент должны будете делать то, что в общем и целом покажется вам наилучшим для вас, и тут уж не играет роли, правилен ваш выбор или ложен. Разум ваш станет весами для принятия решений, и поступки ваши будут зависеть от того, какая чаша весов окажется тяжелее. А это будет зависеть от того, что за весы достанутся вам при рождении, от погрешности, которая набежит по мере их использования, и собственно от веса рассматриваемой проблемы. Если весы изначально добротно сделаны, и если во время детства вашего не будут они испорчены, то ли по злому умыслу, то ли от неумелого обращения, и если положения, в которые вы будете попадать, окажутся более-менее заурядными, вы сможете выйти из этих положений вполне успешно; но, как видите, тут вмешалось слишком много «если», и в случае неудачи по любому пункту нужда и злосчастье гарантированы. Поразмыслите над этим и помните: за всё скверное, что с вами произойдет, вам надо будет благодарить самого себя, ибо решение родиться — ваш выбор, и никто вас к этому не принуждал.

Не то чтобы мы отрицали, что и у человечества есть радости; людям знакомы различные стадии довольства, которое может доходить даже до счастья; но заметьте, как неравномерно распределены эти стадии по периодам человеческой жизни: почти все наиболее острые ощущения присущи ранней поре и лишь считаные — поздней. Разве есть хоть одно удовольствие, на которое тянет потратиться, когда вас одолевают невзгоды дряхлого возраста? Если вы здоровы, сильны, красивы и вам 20 лет, на судьбу грех жаловаться, но много ли от этого остается в 60? Жить надо на свой капитал, а новых вложений в ваши жизненные силы нет и не предвидится, так что от жизни вам причитается из года в год лишь мизерная рента: приходится кроха за крохой проедать основной капитал и страдать, видя, как он непрерывно становится все меньше, даже если вам удается уберечь его от прямого грабежа, то бишь от преступных посягательств и случайных увечий.

Не бывало еще человека, дожившего до 40 лет, который не хотел бы возвратиться в мир нерожденных, если б мог сделать это благопристойно и с честью. Попав в мир людей, он, как правило, будет оставаться в нем, пока ход вещей не выдворит его оттуда; но верите ли вы, что он согласился бы вторично родиться и заново прожить жизнь, если б ему сделали такое предложение? Не думаем. Будь у него возможность изменить прошлое, с тем чтобы никогда не появляться на свет, не считаете ли вы, что он с радостью так и поступил бы?

Будь это не так, что же имел в виду один из их поэтов, когда призывал погибель на день, в который был рожден[21], и ночь, в которую сказано: зачался человек? «Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно с царями и советниками земли, которые застраивали для себя пустыни, или с князьями, у которых было золото и которые наполняли домы свои серебром; или, как выкидыш сокрытый, я не существовал бы, как младенцы, не увидевшие света. Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах». Будьте уверены, вина, заключающаяся в собственном рождении, насылает по временам такую кару на всех людей; но как могут они просить о жалости или сетовать на любое бедствие, с ними случившееся, если они сами, с открытыми глазами, влезли в эту западню?

Если хоть одно слабое воспоминание, вроде сонного видения, промелькнет в минуту душевной смуты в вашем мозгу, и вы почувствуете, что забвенное питьё, которое надлежит вам вскоре испить, не до конца выполнило работу и память о существовании, которое вы ныне покидаете, тщится, хоть и понапрасну, к вам вернуться, — знайте, это мы обращаемся к вам, когда вы цепляетесь за сон, но он ускользает, и вы не можете его ухватить и все же мысленным взором пытаетесь удержать его, как Орфей пытался удержать Эвридику, ускользающую назад, в царство теней[22]: летите, летите — если только сможете вспомнить наш совет — на небо, куда зовет вас настоящий и прямой ваш долг и где найдете вы постоянное убежище в работе, которая и ныне у вас под рукой. Это самое большее, что вам, возможно, удастся вспомнить; и это, если будет глубоко запечатлено во всем существе вашем, вернее всего перенесет вас — и безопасно, и достойно — домой, сквозь череду испытаний, вам предстоящих.

Таким манером пытаются они разубедить тех, кто намерен их покинуть, но почти всегда без толку, ибо никто, кроме самых неугомонных и неразумных, и не думает о том, чтобы родиться, а те, что достаточно глупы, чтобы об этом подумать, как правило, достаточно глупы и для того, чтобы так поступить. Поняв, что больше сделать они ничего не в силах, мудрые друзья, оплакивая уходящего, идут за ним в здание суда, где заседает главный магистрат, и там тот, кто желает родиться, торжественно и во всеуслышание заявляет, что принимает условия, сопутствующие его решению. Ему дают испить забвенного снадобья, которое мгновенно истребляет его память и сознание личности и рассеивает разреженную газообразную субстанцию, из которой состояла форма, служившая ему обиталищем; он становится голым жизненным принципом, не воспринимаемым человеческими чувствами и не вступающим ни в какие химические реакции. Отныне он лишь инстинкт, который в таковом качестве должен следовать в место, где отыщет двоих, коим будет докучать, пока те не согласятся взять его к себе; но должен ли он найти этих двоих среди соплеменников Чаубока или среди едгинцев — выбирать не ему.