Едгин, или По ту сторону гор

XI. О нескольких едгинских судебных процессах

В стране Едгин, как и в других странах, существует ряд судебных органов для разбора специфических дел. Разного рода несчастья, как я уже пояснял, рассматриваются как более или менее тяжкие уголовные преступления, но их подразделяют на категории, и для каждой учрежден особый суд, уполномоченный заниматься правонарушениями, под нее подпадающими. Недолгое время спустя после прибытия в столицу я от нечего делать забрел в Суд по делам тяжелых личных утрат и был столь же заинтересован, сколь и огорчен, оказавшись свидетелем процесса, где в роли ответчика выступал человек, обвиняемый в том, что он потерял жену, к которой был нежно привязан и которая оставила его вдовцом с тремя малыми детьми, из коих старшему было всего три года.

Аргумент защиты, на который напирал адвокат взятого под стражу, состоял в том, что последний в действительности никогда не любил жену; однако он рассыпался в прах, когда государственный обвинитель вызвал одного за другим свидетелей, подтвердивших под присягой, что супруги были сердечно преданы друг другу; узник же принимался рыдать всякий раз, как в доказательство они приводили случаи, напоминавшие ему, какая невосполнимая утрата его постигла. Присяжные вынесли вердикт «виновен» после весьма недолгого обсуждения, но рекомендовали проявить к узнику снисхождение на том основании, что он недавно застраховал жизнь жены на значительную сумму и может считаться счастливчиком, поскольку получил деньги без возражений со стороны страховой компании, хотя сделал в фонд страхования всего два взноса.

Когда судья зачитывал приговор, меня поразило, какую отповедь адвокат узника получил из уст председательствующего за то, что сослался на некий труд, где виновность, связанная с несчастьями вроде того, что постигло узника, низводилась до уровня незначительного прегрешения, каковое утверждение глубоко возмутило суд.

— Подобные незрелые и ниспровергательскме книги, — сказал судья, — будут появляться до тех пор, пока не будет признано моральной аксиомой, что успех есть единственный объект, достойный почитания. Насколько человек имеет право быть более удачливым и, следовательно, более почитаемым, чем его ближние, это вопрос, который всегда был и всегда будет решаться приближенно, таким же образом, как спорят и договариваются о цене на рынке, — а то и грубой силой. Как бы то ни было, голос разума недвусмысленно диктует, что никто не имеет права быть несчастным больше, чем в очень умеренной степени. — Обращаясь уже к узнику, судья продолжал: — Вы пострадали, понеся тяжкую утрату. Самой природой определено, что за подобными преступлениями должно следовать суровое наказание, а человеческому суду надлежит с особым тщанием исполнять веления природы. Однако согласно рекомендации присяжных, мне следовало назначить вам всего 6 месяцев принудительных работ. Но я еще больше смягчу приговор и дам вам 3 месяца, причем с правом замены заключения штрафом в размере 25 % от суммы, полученной вами от страховой компании.

Узник поблагодарил судью и сказал, что поскольку у него нет никого, кто мог бы присматривать за детьми, если его посадят в тюрьму, он воспользуется правом, милосердно предоставленным ему его светлостью, и выплатит сумму, им названную. После чего ему разрешили покинуть скамью подсудимых.

Следующим рассматривалось дело юноши, едва достигшего возраста возмужалости, которого обвиняли в том, что у него, еще в пору его несовершеннолетия, мошенническим путем отнял значительное состояние опекун, приходившийся ему одним из ближайших родственников. Отца его давно не было в живых, и совершенное им преступление подлежало рассмотрению в Суде по делам тяжелых личных утрат. Парнишка, не имевший защитника, ссылался на то, что был юн, неопытен, запуган опекуном и лишен возможности получить профессиональный совет от независимого юриста.

— Молодой человек, — строгим тоном возразил судья, — не порите чепухи. Люди не имеют права быть юны, неопытны, запуганы опекунами и лишены независимых профессиональных советов. И если они по опрометчивости допускают себя до такого, оскорбляя тем самым нравственное чувство друзей, то должны быть готовы соответственно и пострадать. — Вслед за тем он приказал узнику, во-первых, принести опекуну извинения, а во-вторых, получить 12 ударов плеткой-девятихвосткой.

Но, пожалуй, наилучшее понятие о полнейшей извращенности образа мыслей, что присущ этим необыкновенным людям, я дам, описав публичный процесс по делу человека, обвиненного в заболевании туберкулезом легких — преступлении, которое до совсем недавнего времени каралось смертной казнью. Процесс состоялся, когда я уже несколько месяцев прожил в стране, и я отклоняюсь от хронологического порядка, рассказывая о нем здесь, но, наверное, мне все-таки лучше сделать это именно сейчас, с тем чтобы исчерпать данную тему, прежде чем я перейду к другим. Тем более что я никогда не доберусь до конца, если стану придерживаться строго последовательной манеры изложения и входить во все подробности бесконечного абсурда, с проявлениями коего я сталкивался каждый день.

Узника усадили на скамью подсудимых, и членов жюри привели к присяге почти по той же процедуре, что и в Европе; почти все наши формальности были тут воспроизведены, вплоть до обращенного к обвиняемому вопроса, признаёт ли он себя виновным. Он заявил, что не признаёт, и процесс пошел своим чередом. Доказательства со стороны обвинения были очень веские, но я должен отдать суду справедливость, отметив, что он занял совершенно беспристрастную позицию. Адвокату узника было позволено приводить любые аргументы, какие могли быть высказаны в его защиту; линия, избранная защитником, заключалась в том, что узник симулировал туберкулез с целью обмануть страховую компанию, с которой задумал заключить контракт на получение ежегодной ренты; дескать, он надеялся таким образом добиться, чтобы контракт был заключен на более выгодных для него условиях. Если б удалось доказать, что дело обстояло именно так, он избежал бы уголовного преследования и был направлен в госпиталь как лицо, страдающее нравственным расстройством. Однако разумно обосновать такую теорию оказалось вряд ли возможно, несмотря на всю изобретательность и красноречие одного из знаменитейших адвокатов страны. Случай был — увы — слишком ясен, ибо узник находился едва ли не на пороге смерти, и оставалось лишь удивляться, почему его уже давным-давно не привлекли к ответственности и не осудили. Во всё время процесса он беспрестанно заходился кашлем, и всё, что могли сделать два приставленных к нему тюремщика, это помочь ему держаться на ногах, пока слушания не закончились.

Завершающее выступление судьи было восхитительно. Он подробно остановился на каждом пункте, который мог быть истолкован в пользу узника, но из продолжения его речи стало ясно, что доказательства обвинения слишком убедительны, чтобы в них усомниться, и что у суда заранее сложилось четкое мнение, какой вердикт будет оглашен, когда присяжные выйдут из совещательной комнаты. Они отсутствовали около десяти минут, и по их возвращении старшина присяжных объявил: виновен. Прошелестели слабенькие аплодисменты, но тут же было велено их прекратить. Судья приступил к зачитыванию приговора; последний был составлен в выражениях, которых я никогда не забуду и которые я на другой день переписал в записную книжку из отчета, опубликованного в ведущей местной газете. Я вынужден воспроизвести его здесь в сжатом виде, к тому же, как бы ни старался, я все равно смог бы дать лишь слабое представление о торжественной, если не сказать величественной, суровости, с которой он был произнесен. Приговор гласил:

«Подсудимый, вы были обвинены в страшном преступлении — в том, что страдаете туберкулезом легких, и после беспристрастного судебного разбирательства в присутствии присяжных заседателей, ваших земляков, вы были признаны виновным. Против справедливости сего вердикта я не могу ничего возразить: показания, свидетельствующие против вас, были убедительны, и мне остается лишь вынести приговор, какой полностью удовлетворяет требованиям закона. Приговор этот обязан быть весьма суровым. Мне больно видеть человека, еще далеко не старого, чьи жизненные перспективы могли в ином случае быть превосходными, который оказался в этих горестных обстоятельствах из-за телесной конституции, которую я не могу назвать иначе как глубоко порочной. Но случай ваш не дает повода для сочувствия: ведь это не первое ваше преступление — у вас за плечами целая преступная карьера; в ряде случаев вы использовали проявленную к вам снисходительность, чтобы совершать всё более серьезные преступления против законов и установлений отечества. В прошлом году вы были осуждены за бронхит с отягчающими обстоятельствами, и могу констатировать, что хотя вам сейчас всего 23 года, вас уже не менее 14 раз подвергали тюремному заключению за болезни более или менее злостного характера; не будет преувеличением сказать, что большую часть жизни вы провели за решеткой.

Вы можете сколько угодно говорить, что родились от нездоровых родителей и что в детстве с вами произошел тяжелый несчастный случай, который навсегда подорвал силы вашего организма; подобные оправдания — обычные отговорки уголовников; но ухо правосудия ни на мгновение не должно к ним прислушиваться. Я здесь не для того, чтобы углубляться в дебри метафизических вопросов о происхождении того и этого — вопросов, которым не будет конца, стоит только допустить их обсуждение, и которые приведут лишь к тому, что вся вина будет возложена единственно на клетки зародышевых тканей — хорошо, если не на газообразные элементы. Здесь не стоит вопрос, как вы пришли к тому, чтобы стать негодяем; вопрос лишь один — негодяй вы или нет? Решен он был утвердительно, и я, не колеблясь ни минуты, скажу, что решение справедливо. Вы — дурная и опасная личность, и стоите пред глазами соотечественников, отмеченный клеймом едва ли не самого гнусного из всех известных преступлений.

Не мое дело оправдывать веления закона: закон в иных случаях неизбежно бывает тягостен для исполнения, и я по временам могу испытывать чувство сожаления, что не имею возможности вынести менее суровый приговор, чем тот, что мне приходится оглашать. Но не в вашем случае; напротив, если б смертная казнь за чахотку не была отменена, я бы, не колеблясь, наложил именно это наказание.

Совершенно нетерпимо, чтобы образчику столь чудовищной гнусности было позволено безнаказанно разгуливать на свободе. Ваше присутствие в обществе приличных людей может создать у всех немощных и хилых впечатление, что ко всем видам заболеваний можно относиться без должной серьезности. В равной степени нельзя допускать, чтобы у вас был шанс собственной гнилью наделять нерожденные существа, которые впоследствии вас же станут проклинать. Нерожденным не должно быть позволено приближаться к вам, и это не столько ради их защиты (ибо они суть наши естественные враги), сколько ради нас самих; поскольку совершенно исключить их пребывание средь нас невозможно, стало быть, необходимо следить, чтобы рядом с ними находились те, от кого они с наименьшей вероятностью могут подхватить заразу.

Но независимо от этих соображений и физической виновности, которая неотделима от таких чудовищных преступлений, как ваше, существует еще одна причина, по которой мы не должны оказывать вам милосердие, даже если б имели такую склонность. Я имею в виду существование целого класса людей, скрытно пребывающих среди нас, — так называемых врачевателей. Если суровость закона или господствующее ныне в общественном мнении неприятие хоть насколько-то ослабнут, эти мерзкие отщепенцы, кои сегодня принуждены практиковать тайно и обращаться к коим за советом можно лишь с величайшим риском, станут частыми гостями в каждом доме; цеховая сплоченность и интимное знакомство со всеми семейными секретами дадут им власть, как общественную, так и политическую, которой ничто не сможет противостоять. Глава семьи попадет в подчинение семейному врачу; тот станет вмешиваться в отношения между мужем и женой, между хозяином и слугой — и властителями в стране окажутся доктора, и всё, что есть у нас ценного и любимого, будет отдано им на милость. Наступит время, когда тела наши перестанут нам принадлежать; поставщики медицинских услуг всех видов будут кишеть на улицах и размещать рекламу во всех газетах. Против этого есть одно средство. То самое, какое давно уже прописано в законах нашей страны и неуклонно проводится в жизнь, и состоит оно в жесточайших репрессиях против всех и всяческих болезней, каковые репрессии идут в ход всякий раз, как только любой из недугов заявит о себе, сделавшись видимым оку закона. Пусть же это око станет еще проницательней, чем сейчас.

Но не стану далее распространяться о предметах, которые столь очевидны. Вы можете возразить, что всё это не ваша вина. Ваш ответ напрашивается сам собой: если б родители ваши были людьми здоровыми и зажиточными, и если б о вас должным образом заботились, когда вы были ребенком, вы бы никогда не преступили законов отечества и не находились бы в нынешнем позорном положении. Если вы скажете, что были не вольны ни в происхождении, ни в полученном вами воспитании, и потому несправедливо вменять вам эти обстоятельства в вину, я отвечу, что независимо от того, по своей ли вине или не по своей заболели вы чахоткой, виновное деяние воплощено в вас, и мой долг — следить за тем, чтобы всеобщее благополучие было ограждено от таких деяний. Вы можете сказать, что стали преступником по несчастью; я отвечу, что ваше преступление и состоит в том, что вы несчастны.

В заключение считаю нужным отметить, что, даже если бы присяжные вас оправдали, — предположение это я, разумеется, делаю не всерьез — я бы все равно счел своим долгом вынести приговор не менее суровый, чем тот, что должен огласить; ибо чем менее виновным вас сочтут в преступлении, какое вам вменено ныне, тем более окажетесь вы виновны в другом, едва ли менее гнусном — я имею в виду преступление, состоящее в том, чтобы быть оклеветанным невинно.

А посему я без колебаний приговариваю вас к тюремному заключению с привлечением к тяжелым работам на весь остаток вашего жалкого существования. И обращаюсь к вам с настоятельной просьбой: в течение этого периода времени раскаяться во всем дурном, что вы уже совершили, и полностью перестроить вашу телесную конституцию. Я питаю лишь слабую надежду, что вы прислушаетесь к моему совету, ибо пали вы уже слишком низко. Будь это отдано на мое усмотрение, я бы не стал делать смягчающих добавлений к вынесенному приговору, но милосердный закон содержит положения, предусматривающие, чтобы даже самому закоренелому преступнику было дозволено принимать одно из трех официально разрешенных лекарственных снадобий, и этот пункт следует включать в текст приговора. Посему я предписываю, чтобы вы получали две столовые ложки касторового масла ежедневно до тех пор, пока суд не сочтет нужным выпустить иное распоряжение».

Когда чтение приговора было завершено, узник еле слышным голосом произнес несколько слов в подтверждение того, что он осужден по заслугам, и что судебное разбирательство было справедливым. После его отправили в тюрьму, откуда ему не суждено было выйти. Когда судья закончил, имела место вторая попытка зааплодировать, но, как и предыдущая, она была пресечена. И хотя все присутствующие явно были настроены резко против подсудимого, насильственных поползновений по отношению к нему не наблюдалось, разве что зрители слегка загудели, когда его повели в фургон для перевозки заключенных. Надо сказать, за все время пребывания в стране ничто не поражало меня сильнее, чем всеобщее уважение к законности и правопорядку.