Едгин, или По ту сторону гор

XXV. Побег

Несмотря на усердные занятия переводом отрывков, представленных в предыдущих главах, я приступил к подготовке нашего с Аровеной бегства. И правда, было самое время, ибо один из кассиров Музыкального банка по секрету мне сообщил, что меня собираются привлечь к суду якобы по подозрению в заболевании краснухой, а на самом деле за часы, владение которыми расценили как попытку возродить в стране Едгин применение механизмов.

Я спросил, почему мне вменяют именно краснуху, и услышал, что есть опасение, как бы не нашлись смягчающие обстоятельства, которые помешают присяжным осудить меня, если я буду обвинен в заболевании тифом или оспой, но нужный вердикт наверняка будет вынесен при обвинении в краснухе, болезни, за которую лицо моего возраста, как правило, серьезно наказывают. Мне дали понять, что если настроение его величества внезапно не переменится, следует ожидать, что удар будет нанесен в ближайшие дни.

План был таков: мы с Аровеной должны бежать на воздушном шаре. Боюсь, читатель с недоверием отнесется к этой части истории, и все же именно в ней я стремился придерживаться фактов с наибольшей добросовестностью и ныне могу лишь положиться на его милость.

Мне уже удалось склонить на свою сторону королеву; я настолько разжег ее любопытство, что она обещала добиться разрешения изготовить и накачать газом воздушный шар; я указал ей, что сложных механизмов для этого не потребуется — в сущности ничего, кроме большого количества промасленного шелка, материалов для гондолы, веревок и т. д. и т. п., а также легкого газа, — антиквары, знакомые с теми способами, какие применялись древними для производства легких газов, могли бы без труда объяснить королевским мастерам, как его добыть. Пылкое желание полюбоваться столь необычным зрелищем, как вознесение человеческого существа в небесную высь, одержало верх над угрызениями совести, вполне естественными в подобной ситуации, и она снарядила антикваров, чтобы те показали ее мастерам, как получать газ, и поручила служанкам купить и промаслить огромное количество шелка (ибо я решил, что шар должен быть немалых размеров) еще даже до того, как приступила к королю с просьбой дать на всё это позволение; этим она решила заняться безотлагательно, ибо я известил ее, что со дня на день могу оказаться на скамье подсудимых.

Что касается меня, вряд ли нужно пояснять, что я ничего не знал о воздушных шарах; не мог я и сообразить, как устроить, чтобы Аровена пробралась в гондолу; тем не менее я понимал, что другого шанса удрать из страны Едгин не будет, и, черпая вдохновение в крайности ситуации, сделал модель, глядя на которую королевские мастера могли успешно работать. Подчиненные королеве каретники занялись изготовлением корзины, и тут выяснилось, что самые большие трудности связаны с ее присоединением к шару; я уж и не чаял, что мне удастся эти трудности разрешить, но выручила незаурядная сообразительность бригадира, который всю душу вложил в это дело, часто предвидел те потребности, которые неизбежно должны были возникнуть, но мне в голову не пришли, и придумывал, как их удовлетворить.

Едгин в то время томила засуха, и когда она затянулась, в храмах, посвященных богу воздуха, стали устраивать молебны — однако тщетно. В первый раз заговорив с королевой о моем желании построить шар, я сказал, что намерен подняться в небо и в личной беседе упросить бога воздуха, чтобы засуха прекратилась. Понимаю, предложение граничило с идолопоклонством, но я уже давно в нем покаялся, и вряд ли мне когда-нибудь доведется еще раз совершить подобный проступок. Тем более что эта ложь, как бы возмутительна она ни была, вполне вероятно, может привести к обращению целой страны на путь истинный.

Когда королева рассказала его величеству о моем предложении, он поначалу не только посмеялся над ним, но был склонен наложить на него вето. Однако будучи любящим мужем, согласился — как и всегда соглашался со всем, что королева забирала в голову. Он пошел на уступку с тем большей готовностью, что не верил в возможность полета на шаре; он был убежден, что даже если шар и поднимется в воздух на несколько футов, то немедленно рухнет наземь, а я сверну себе шею, благодаря чему он от меня избавится. Он заявил об этом королеве с такой убежденностью, что та встревожилась и принялась отговаривать меня от затеи, но, видя, что желание мое закончить работу над шаром твердо, обнародовала приказ за подписью короля, гласивший, что все средства, какие могут мне понадобиться, должны быть предоставлены в мое распоряжение.

Ее величество сообщила мне, что в зависимости от результатов полета может быть выпущен особый приказ о привлечении меня к ответственности — а именно, если я не сумею уговорить бога воздуха, чтобы тот прекратил засуху. Ни у короля, ни у королевы не было и мысли о том, что я собираюсь удрать, как только смогу поймать ветер, равно как не было у короля представления о том, что на высоте существует устойчивое воздушное течение, всегда направленное в одну сторону, о чем можно судить по форме высоко плывущих облаков, тянущихся неизменно с юго-востока на северо-запад. Сам я давно обратил внимание на эту климатическую особенность и приписал ее (уверен, что справедливо) тому, что на высоте нескольких тысяч футов над землей постоянно дует пассат, хотя на более низких высотах движение воздуха подвержено разного рода местным возмущениям.

Следующим по очереди делом было раскрыть план Аровене и придумать способ, чтобы она попала в гондолу. Я был уверен, что она полетит со мной, и все же у меня не выходило из головы, что ежели отвага ей изменит, вся затея окажется ни к чему. Мы с Аровеной поддерживали связь через ее горничную, но я счел за лучшее не рассказывать ей всех деталей плана, пока всё не будет подготовлено. Теперь пришло время, и я уговорился с горничной, чтобы на следующий вечер, как только засмеркается, та впустила меня через дальнюю калитку в носниборовский парк.

Я пришел в назначенное время; девушка впустила меня и предложила подождать в уединенной аллее. Стояло раннее лето, и листва на деревьях была такой густой, что даже если бы кто-то еще вошел в парк, я бы без труда спрятался. Вечер был на редкость чудный; солнце давно село, но небо над руинами железнодорожной станции все еще отсвечивало розовым; ниже, у моих ног, лежал город, там уже поблескивали огни, а за его пределами на много лиг простирались равнины, в дальней дали сливавшиеся с небом. Всё это я заметил, но механически; сосредоточиться на этой картине я был не в состоянии. Да и ни на чем не мог, пока, вглядываясь в темноту аллеи, не различил белую фигуру, быстро скользившую ко мне. Я кинулся ей навстречу и, прежде чем мысль моя могла либо подстегнуть меня, либо остановить, прижал Аровену к сердцу и покрыл поцелуями ее лицо, которого она не отстранила.

Счастье так нас переполняло, что поначалу мы не могли заговорить; не знаю, когда бы мы пришли в чувство и к нам вернулась речь, если бы горничная, от страха уже чуть не бившаяся в истерике, не напомнила о необходимости сохранять самообладание; затем, кратко и ясно, я раскрыл Аровене план; я показал ей самую мрачную сторону всей затеи, ибо чувствовал: чем мрачнее перспектива, тем вернее она пойдет за мной. Я сказал, что мой план, вполне вероятно, приведет нас к гибели и что я не смею принуждать ее — достаточно одного ее слова, чтобы всё отменить; и всё же это единственная возможность бежать отсюда в другую часть мира, где не будет препятствий для женитьбы, и что я не вижу, на что еще мы могли бы надеяться.

Она ни в чем не возражала, не сделала ни знака, ни намека, которые говорили бы о ее сомнениях или колебаниях. Она сделает всё, что я скажу, и придет в любую минуту, как только у меня всё будет готово; в ответ я предложил ей каждый вечер посылать горничную для встречи со мной, а самой сделать вид, будто она всем довольна, — и чтобы на лице у нее всегда было самое сияющее и радостное выражение, какое она сможет изобразить: пусть отец, мать и Зулора думают, что она меня забыла, — и при этом быть готовой сразу по получении весточки прийти в мастерские королевы и спрятаться среди балласта, под пледами в корзине воздушного шара; на этом мы расстались.

Я спешил с приготовлениями, как мог, ибо боялся, что пойдет дождь, а также как бы король ненароком не передумал; но на дворе по-прежнему стояла сушь, и на следующей неделе королевские мастера закончили сооружать шар и гондолу, а вместе с тем и газ можно было пустить внутрь шара в любой момент. Настал день, когда всё для полета было готово, и мне предстояло на следующее утро совершить подъем. В качестве особого условия я оговорил, чтобы мне было позволено взять с собой множество пледов и одеял для защиты от холода в верхних слоях атмосферы, а также 10–12 мешков с балластом.

Я располагал деньгами в размере квартального пенсиона; часть я вручил горничной Аровены, а часть отдал в порядке подкупа бригадиру мастеров королевы — хотя тот, думаю, оказал бы мне содействие и без взятки. Он помог мне спрятать провиант и вино в мешках для балласта, а в утро полета позаботился услать других мастеров подальше, пока я усаживал Аровену в корзину. Она пришла на рассвете, закутанная с головой, одетая в платье, взятое у горничной. Дома считали, что она отправилась на ранний концерт в один из Музыкальных банков; она сказала, что до завтрака ее не хватятся, но затем ее исчезновение будет обнаружено. Я расположил балласт вокруг нее, так чтобы, если она уляжется на дне корзины, он полностью ее скрывал, и укрыл ее одеялами. Хотя оставалось еще несколько часов до времени, назначенного для подъема, я не мог позволить себе отлучиться из корзины ни на минуту, а потому в ней засел и наблюдал, как шар наполняется газом. Багажа у меня не было, если не считать провизии, спрятанной в мешках с балластом, книг по мифологии и трактата о машинах, да моих рукописей — дневников и переводов.

Я сидел спокойно, дожидаясь назначенного для отправления часа — впрочем, спокоен я был лишь наружно, душу мою терзал смертельный страх, как бы отсутствие Аровены не обнаружили прежде, чем прибудут король и королева, пожелавшие быть свидетелями полета. До их прибытия оставалось еще два часа, а за это время могло сто раз случиться что-нибудь, отчего вся затея пойдет прахом.

Шар наконец был полон; трубку для подачи газа убрали, предварительно исключив всякую возможность утечки. Запуску шара не препятствовало ничто, кроме рук и веса тех, кто удерживал его веревками. Я напрягал глаза, высматривая, не едут ли король с королевой, но никаких признаков их приближения видно не было. Я поглядывал и в сторону имения г-на Носнибора — судя по всему, там еще не забеспокоились; правда, время завтрака еще не настало. Начала собираться толпа; в народе знали, что я в немилости у двора, однако ничего говорящего об утрате мною популярности среди публики я не заметил. Напротив, мне всячески выказывали приязнь, подбадривали меня, желали удачи и благополучного возвращения.

Я беседовал с оказавшимся в толпе знакомым джентльменом и рассказывал, что собираюсь сделать, представ перед богом воздуха (он же считал, что с моей стороны строить такие предположения — напрасный труд, поскольку — ничуть не сомневаюсь — он не верил ни в объективное существование бога воздуха как личности, ни в то, что я в это верю), когда заметил кучку людей, которая со всех ног неслась со стороны дома г-на Носнибора к королевским мастерским. Сердце замерло у меня в груди, и, понимая, что настал час, когда должно либо действовать, либо погибнуть, я диким голосом воззвал к тем, кто держал веревки (а их было порядка 30 человек), дабы они немедля выпустили их из рук, и стал жестами изображать, будто всем нам грозит опасность, и несчастье непременно случится, если они этого не сделают. Многие послушались; у остальных не хватило силы, чтобы удерживать веревки, и они поневоле тоже их выпустили. Шар резко пошел вверх, но чувство было такое, будто это земля полетела вниз и стремительно тонет в пространстве, вдруг разверзшемся у меня под ногами.

Это произошло в тот самый момент, когда внимание толпы разделилось: одну ее половину привлекла отчаянная жестикуляция людей, бегущих со стороны носниборовского дома, другую — мои вопли. Еще минута, и Аровену несомненно обнаружили бы, но не успела эта минута истечь, как я уже был на такой высоте над городом, что повредить мне ничто не могло, и с каждой секундой и город, и толпа становились все меньше, превращаясь в смутные пятна. Через невероятно короткое время я уже мало что мог различить в деталях и, куда ни погляди, видел лишь встающую передо мною громадную стену синих равнин.

Поначалу шар поднимался вертикально, но пять минут спустя, когда мы достигли уже очень большой высоты, мне показалось, что ландшафт равнины начал уплывать в сторону. Я не ощущал ни малейшего дуновения ветра, и мне и в голову не приходило, что это движется не земля, а шар. Я ломал голову, что может означать странное движение заведомо неподвижных объектов, как вдруг меня озарило, что люди на воздушном шаре не ощущают ветра, поскольку движутся вместе с ним и не оказывают ему сопротивления. Я обрадовался, думая, что, должно быть, достиг теперь верхних слоев воздуха, где дует неизменный пассат, который, весьма возможно, унесет меня на сотни, а то и на тысячи миль прочь от страны Едгин и едгинцев.

Я откинул одеяла и выпустил Аровену на волю, но вскоре снова укрыл, ибо на высоте стоял страшный холод, а из-за необычайности нашего положения на нее напал легкий столбняк.

А потом началось время — то ли сон, то ли бред, — о котором четких воспоминаний у меня не осталось, и сомневаюсь, что они когда-нибудь всплывут со дна памяти. Кое-что я все-таки помню: как вскоре нас окутало облако пара, морозной пылью осевшего на моих усах и бакенбардах; помнится еще, как мы час за часом сидели в густом тумане, где мы не слышали ни звука, кроме дыхания — моего и Аровены (ибо мы тогда, похоже, и не разговаривали), и ничего не видели, кроме днища гондолы, ее стенок и шара, темнеющего наверху.

После того, как земля скрылась из глаз, неприятней всего было ощущение, что шар неподвижен, в то время как единственная наша надежда заключалась в том, чтобы двигаться вперед с максимальной скоростью. Время от времени мне удавалось бросить взгляд на землю в просвет меж облаков, и я с радостью осознавал, что мы летим вперед быстрее, чем скорый поезд; но стоило облакам затянуть просвет, как прежнее впечатление, что мы не трогаемся с места, возвращалось с новой силой, и никакая логика развеять его не могла. Было еще одно ощущение, почти такое же скверное: как ребенок, пробираясь на ощупь в длинном туннеле без фонаря, боится, что ослеп навеки, так и я, надолго потеряв землю из виду, начинал чуть ли не всерьез бояться, не расстались ли мы с твердой почвой полностью и навсегда. Я ел и передавал пищу Аровене, лишь интуитивно определяя, сколько времени прошло с прошлой трапезы. Потом наступила тьма, страшное, тоскливое время; нас бы порадовала луна, но даже ее не было видно.

С рассветом картина переменилась: облака рассеялись, засияли утренние звезды; восход ослепительного солнца впечатлил меня не меньше, чем самые великолепные из восходов, виденных ранее; внизу тянулась рельефная цепь гор, покрытых свежим снегом, но мы летели куда выше их вершин; дышать стало трудно, но я не мог позволить шару опуститься ни на дюйм, ибо не имел понятия, скоро ли наступит время, когда нам уже не понадобится вся та летучесть, на какую способен наш шар и какой мы в силах управлять; я был рад, что после почти 24 часов полета мы все еще оставались так высоко над землей.

За пару часов мы пересекли горную цепь, которая, вероятно, достигала в ширину не менее 150 миль, и я вновь увидел гладкий равнинный простор, тянущийся до горизонта. Я не знал, где мы находимся, и не осмеливался снизиться, боясь, что шар утратит подъемную силу, но если и не имел полной уверенности, то все же надеялся, что мы летим над страной, которую я покинул, отправляясь в экспедицию. Я усердно вглядывался в ландшафт в поисках чего-нибудь, благодаря чему мог бы судить, что это за местность, но ничего такого не замечал и боялся, не летим ли мы над отдаленной частью страны Едгин или над страной, населенной дикарями. Пока я маялся сомнениями, шар снова окутали облака, и мы опять погрузились в зону пустого пространства и догадок.

Томительно тянулось время. Как же я жалел, что нет со мною моих несчастных часов! Казалось, время остановилось, таким безнадежно немым, точно околдованным, было окружающее пространство. Иногда я щупал себе пульс и по полчаса кряду считал его удары — хоть что-то, с помощью чего можно было отмечать течение времени и убеждаться, что оно по-прежнему существует, что мы все еще находимся в благословенных пределах, где действуют его законы, а не попали, сбившись с пути, в безвременье вечности.

Я уже занимался этим не то в двенадцатый, не то в тринадцатый раз и впал в легкую дремоту; мне приснилось, будто я еду на скором поезде и прибываю на станцию, где воздух полнится мерзким и жутким шипением, какое издают паровозы, спуская пар; я очнулся, напуганный и встревоженный, но шипение и треск преследовали меня и по пробуждении; волей-неволей я осознал, что звуки эти реальны. В чем их причина, я не понимал, но они становились всё слабее и через некоторое время стихли. Через несколько часов облака рассеялись, и от того, что я увидел внизу, кровь застыла у меня в жилах. А увидел я море и ничего, кроме моря; оно было по преимуществу черное, но пестрело белыми гребешками бурно плещущих, штормовых волн.

Аровена спала мирным сном на дне гондолы, и, глядя на ее прелестный облик, на чистую ее красоту, я застонал и проклял себя за то, что навлек на нее такое страшное бедствие; но уже ничего нельзя было поделать.

Я сел и стал ждать самого худшего, а вскоре увидел признаки того, что ждать его долго не придется, шар начал снижаться. При виде моря у меня с самого начала возникло впечатление, что мы падаем, но сейчас ошибки быть не могло, мы снижались, и довольно быстро. Я выбросил один из мешков с балластом, и на какое-то время мы поднялись повыше, но в течение нескольких часов снижение возобновилось, и я выбросил второй мешок.

Сражение разгорелось не на шутку. Оно продолжалось всю вторую половину дня, всю ночь и весь следующий день до вечера. Я ни разу не заметил даже намека на парус, хотя уже наполовину ослеп, вперяя пристальный взор во всех направлениях; мы повыкидывали из корзины всё, кроме одежды, что была на нас; запас провизии и воды отправился за борт, всё было брошено на поживу реявшим вокруг нас альбатросам, дабы отдалить миг падения в море еще на несколько часов или даже минут. Я не выбрасывал книг, пока до поверхности воды не осталось всего несколько футов, и решил, что рукописями пожертвую в последнюю очередь. Надеяться, казалось, было уже не на что — и все же, как ни странно, мы оба надежды не теряли, и даже когда беда, нам грозившая, взяла нас за горло, и всё, чего мы больше всего боялись, с нами случилось, мы сидели в гондоле, где воды уже было по пояс, улыбаясь друг другу с оптимизмом смертников.

Кому доводилось совершать переход через Сен-Готард, помнит, что ниже Андерматта[42] расположено одно из альпийских ущелий, которые поражают сочетанием крайних степеней возвышенного и ужасного. С каждым шагом окружающее всё с большей силой воздействует на чувства путешественника, пока наконец голые нависающие стены двух обрывов почти не сомкнутся у него над головой, и он, перейдя через мост, подвешенный в пустоте над ревущим водопадом, не вступит во мрак пробитого в скале туннеля.

Что может ждать его на выходе? Наверняка что-то еще более дикое и безжизненное, чем то, что он уже видел; однако воображение его парализовано; фантазия не способна создать ничего, превосходящего реальность, свидетелем которой он только что был. Затаив дыхание, он с благоговением движется вперед, и внезапно — смотрите! — яркий свет послеполуденного солнца приветствует его; он покидает туннель и видит смеющуюся долину — журчащий ручей, деревню с высокими звонницами, луга с блистающей зеленью — всё это ему радо, и путник улыбается себе в бороду: пережитого ужаса как не бывало, а в следующий миг не остается и памяти о нем.

То же произошло и с нами. Мы пробыли в воде два или три часа; наступила ночь. Сто раз попрощались мы друг с другом и приготовились встретить конец; я боролся с приступом дремоты, от которой, вероятней всего, мне уже не суждено было очнуться; как вдруг Аровена прикоснулась к моему плечу и указала на свет и на темную массу, надвигавшуюся прямо на нас. Вопль, молящий о помощи — громкий, ясный, пронзительный — разом вырвался у нас обоих; и в следующие пять минут добрые, заботливые руки подняли нас на палубу итальянского судна.