Флирт

Глава I

Эта история началась в изнурительно жаркий августовский день. По Корлис-стрит в белом саржевом костюме, привлекающем внимание прохожих, способных заинтересоваться хоть чем-нибудь, кроме жары, шел господин по имени Вэл Корлис. Светлый костюм подчеркивал достоинства владельца и был скроен изящно, с претензией на изысканность, не свойственную высокой, могучей, сильной фигуре Корлиса. За своеобразный покрой костюма следовало благодарить портного — истинного художника, орудующего ножницами где-то далеко от Корлис-стрит, потому что подобная одежда чаще встречается за океаном, например, в Трувиле или в Остенде.

Следует объяснить, что такое Корлис-стрит для нашего тихого городка. Эта улица представляет собой что-то вроде местного Булонского леса, или Парк-лейн, или нью-йоркской Пятой авеню, купающейся в море огней. Несмотря на свой космополитизм, эта улица упорно сохраняет провинциальные обычаи — ее жители беззастенчиво рассматривают пешеходов и обращают внимание на наряды прохожих, невзирая на летний зной.

Вот уже семнадцать лет нога мистера Корлиса не ступала на тротуар улицы, названной в честь его собственного деда, и молодой человек со спокойным интересом рассматривал все вокруг. «Когда-то это была самая тихая улица в мире, но теперь она изменилась», — думал он.

Нет, улица по-прежнему оставалась длинной, прямой и затененной пышной зеленью. Высоко-высоко над широкой белой дорогой кроны деревьев соединялись, образуя туннели, с просветами золота и синевы под ясным солнцем августа. Однако былое первозданное умиротворение улицы исчезло — появились автомобили, и пешеходу даже в этот жаркий летний день приходилось вертеть головой в обе стороны, прежде чем перейти дорогу.

Перемены ошеломили Корлиса, вернувшегося в родные пенаты после долгого отсутствия. В его детстве на этой улице безоговорочно царил георгианский стиль[1], однако безрассудные эксперименты новомодных архитекторов мало что оставили от чопорного величия предыдущей эпохи. Город напоминал избалованного подростка, вышедшего из повиновения родителям. Теперь здесь явно чувствовалось влияние колоний — здания строили кто во что горазд. Псевдосредневековая готика перемежалась резными башенками в стиле Тюдоров, каменные средиземноморские виллы с черепичными крышами внезапно разбавлялись мавританской экзотикой.

И все же это была милая улица, несмотря на отчаянное благоустройство и вопреки длинному шлейфу автомобильной гари, который время от времени заволакивал летнее небо и оставлял черную пыль на светлом саржевом костюме мистера Корлиса. Зеленые заросли, газоны и кустарники выглядели по-прежнему великолепно. Тротуарная плитка была вымыта добела, за исключением тех мест, где повозка с водой оставляла длинную испаряющуюся темную полосу.

Кузнечики, невидимые среди травы, вели нескончаемый ожесточенный спор с монотонным рокотом газонокосилок — блестящие чернокожие люди гоняли их по зеленым газонам. Террасы с плетеными креслами, украшенные цветами в горшках и длинных ящиках пустовали, пока хозяева прятались в самых прохладных уголках своих домов.

И все же одна девушка в легком платье под изящным зонтиком с любопытством оглядела высокого, привлекательного незнакомца. В свою очередь, поглядывая на девушку, мистер Корлис успел с удовлетворением заметить ее робкий интерес к своей персоне.

Несколько самых старых домов на улице остались такими, какими он их помнил, да еще сохранилось несколько пережитков моды на мансарды и купола. «Интересно, куда подевалось стадо бронзовых оленей, которое некогда паслось на этих лужайках, стоя на страже благородного городского общества? Куда убежали олени?»

Ему помнилось, что в детстве один бронзовый экземпляр ставили у окна, чтобы обозначить: здесь живет хорошая, обеспеченная семья. Два экземпляра, по одному с каждой стороны аллеи, свидетельствовали о знатности и богатстве. Если же к двум оленям у дома добавлялся фонтан, можно было не сомневаться, что хозяева — люди, приближенные к весьма узким кругам.

Он задавался вопросом, в каких глухих зарослях теперь пасется это некогда гордое стадо. А затем улыбнулся, когда сквозь густую листву заметил последнего бронзового красавца, все еще преданно бдительного, застывшего в вечном призыве с высоко воздетой головой, с настороженно поднятой передней ножкой. Олень стоял посреди заросшего заднего двора, и один из его роскошных рогов служил в качестве столбика для бельевой веревки.

Мистер Корлис очень хорошо помнил этот двор. Здесь располагалось поле битвы, где в детстве он не раз одерживал славные победы. Живут ли там еще мальчики Линдли? И ненавидит ли его сейчас Ричард Линдли так же неумолимо, как тогда?

Пройдя сотню ярдов, он остановился перед домом, знакомым ему до мельчайших подробностей, и несколько секунд беспристрастно и внимательно его рассматривал.

Это было обветшалое кирпичное строение — среди веселых и ярких зданий Корлис-стрит оно стояло, словно растерянный бродяга в вихре карнавала. Дом пережил массовую вакханалию сносов и перестроек и остался неизменным — возможно, даже не отремонтированным с начала семидесятых годов, когда его выстроили.

Старый карниз местами провисал, и тошнотворно-коричневый цвет, которым много лет назад выкрасили стены, выцвел до отталкивающего оттенка, потрескался и облупился, так что изможденные красные кирпичи обнажились, словно дыры на рубище нищего.

Это был большой, но в то же время не такой уж просторный дом с очень высокими, очень узкими окнами с заржавленными решетками, внушительными потолками и тесными комнатками. По обеим сторонам от веранды располагались полукруглые эркеры с шестиугольными декоративными башенками, и оба они опоясывались узким карнизом, прямо над подвальными окнами на фасадной части дома.

Мрачность старого здания компенсировалась одним приятным обстоятельством, благодаря которому сохранялись остатки его благородной сдержанности и достоинства. Дом стоял в ста футах от дороги, защищенный дружной стеной кленов, среди которых рос великолепный вяз — седой, крепкий, величественный свидетель тех незапамятных времен, когда в этих местах еще шумели леса.

Мистер Корлис двинулся дальше по разбитой бетонной дорожке с проросшим подорожником, по сторонам которой разросся высокий неухоженный газон. Поднимаясь по ступенькам, он почувствовал резкий запах бананов. Запах исходил от потрепанных стульев, стоящих на длинной, высокой, темной и довольно унылой веранде, посередине которой виднелись открытые входные двери. Это были разномастные жесткие стулья без подлокотников, с дырчатыми сиденьями и резными ножками, похожими на пуговицы, нанизанные на нитку. В тот день, когда мистер Корлис ступил в дом, стулья покрыли слоем позолоты, — именно она источала упомянутый резкий запах. Стулья выставили сюда для просушки. Вокруг, на деревянном полу, виднелись кляксы, брызги и круги от краски.

Старомодная латунная ручка звонка с правой стороны двери частично была вырвана из гнезда. Молодой человек попробовал разными способами извлечь из нее звук, и наконец это ему удалось.

Где-то в доме женский голос, уже немолодой, напевал один и тот же повторяющийся отрывок из гимна «Веди нас, добрый свет». При втором удачном соприкосновении колокольчика с ручкой звонка пение стихло. Последовало молчание, которое можно было истолковать как напряженное препирательство шепотом.

Более молодой голос настойчиво произнес «Лора!» и через мгновение к мистеру Корлису вышла темноглазая, темноволосая девушка лет двадцати.

Увидев девушку, он тотчас вернул тонкую позолоченную карточку в карман, откуда собирался ее вынуть. Незнакомка взглянула на него с немым вопросом. В спокойных глазах не отразилось ни тени заинтересованности, что несколько огорчило гостя, поскольку девушка вызвала в нем определенную симпатию. Высокая, подтянутая, стройная, она была похожа на снежную королеву, несмотря на темную, невзрачную юбку. Такому впечатлению, возможно, способствовала нежная свежесть ее шеи с галстуком-боло[2] под воротником и ровная матовая кожа цвета слоновой кости, на фоне которой выделялись ровно очерченные строгие черные брови и волнистые черные волосы. Прохлада исходила от невозмутимого, сдержанного лица. При этом выражение глаз девушки не казалось вялым. Где-то глубоко внутри горели искорки, не яркие, но ровные и непостижимые, как неподвижные звезды зимой.

Мистер Вэл Корлис, только что возвратившийся из Парижа и Неаполя, снял соломенную шляпу с белой лентой и поклонился так, как еще никто и никогда не кланялся у этой двери. Это было эффектное приветствие, которое достигается уверенным, быстрым наклоном тела с идеально выпрямленными спиной и шеей. Предупредительная любезность без капли сердечности. Такая тщательно продуманная «чужеземная» формальность, очевидно, была привычна для исполнителя. Он старался напрасно — приветствие тоже не произвело на девушку никакого впечатления. Ее самообладание даже немного обидело гостя.

— Меня зовут Вэл Корлис. Могу ли я увидеть мистера Мэдисона?

— Да, он дома, — она указала на открытую дверь в холл справа от себя. — Вы подождете там?

— Спасибо, — сказал мистер Корлис, проходя внутрь. — Я буду…

Фразу пришлось оставить незаконченной, так как девушка уже скрылась из виду. Теперь можно было свободно поразмышлять о ее необычном хладнокровии.

В комнате за закрытыми жалюзи стоял успокаивающий полумрак — после яростного солнца снаружи. Приятная темнота была вторым после девушки привлекательным моментом, который мистер Корлис отметил, пока ждал хозяина.

В остальном же это была унылая маленькая комната, непропорционально высокая. Здесь стояли семь стульев (все от разных наборов, но примерно одного вида — с резными ножками, и все они были обтянуты отталкивающей синей обивкой). У поцарапанного инкрустированного столика тоже были резные ножки; в стороне располагался маленький диван из тех, на котором всегда бывает трудно занять удобное положение. С далекого потолка свисала когда-то позолоченная газовая люстра с тремя шарами матового стекла. Имелись неоспоримые свидетельства того, что когда-то шаров было пять, но два из них давно разбились.

Старая атласная ширма синего цвета с вышитым красным камышом и совой над прудом прикрывала камин из искусственного черного мрамора — его враждебную черную пасть украшала миниатюрная решетка. Мотив совы и пруда на ширме повторялся в бесчисленном множестве других сов, отраженных в бесчисленных прудах на некогда серебристых обоях, которыми были оклеены стены.

Корлис вспомнил, что в его детстве это место называлось «гостиной», хотя теперь, судя по всему, семья Мэдисон считала помещение «приемной». Это было место, где когда-то давно его тетушка принимала посетителей, которые, как она справедливо надеялась, не станут задерживаться. В целом комната вполне могла бы служить испытательной психиатрической лабораторией, так как любое таящееся безумие здесь непременно проявило бы себя.

Гостя удивила одна деталь — плетеная корзина для бумаг, бессмысленно стоящая на столике. Ее неуместность привлекла внимание Корлиса. На дне корзинки обнаружилась свежая, недавно распустившаяся роза.

Послышался шорох, чей-то раздраженный шепот, заглушенный звонким мальчишеским голосом, в котором прозвучало решительное, но неразборчивое возражение. Женский голос протестующе вскрикнул «Кора!», и тут же в открытой двери показалась поразительно красивая девушка.

Она напевала «Когда умирает любовь» и сразу направилась к столику в центре комнаты, как бы не замечая присутствия постороннего. Девушка была чуть моложе той, первой, что впустила ее. Более гибкая, более живая, более хрупкая и куда более женственная, она, несомненно, приходилась сестрой «снежной королеве». Глаза у нее были почти такие же темные, только взгляд был ищущим, беспокойным, трогательным. Такие глаза невозможно представить на лице Дианы, зато ими обладают более пылкие охотницы.

Волосы у девушки были намного светлое, чем у сестры, по цвету они напоминали высушенные на солнце кукурузные рыльца. На голову ниже ростом, чем сестра, как-то круглее, она все равно была прекрасно сложена. В ней чувствовалась неуловимая бархатная мягкость. Она казалась воплощением ласковой улыбки и своим появлением распространяла веселье и кротость, как будто солнечный свет бежал впереди нее. В отличие от сестры, она была безупречно одета — от очаровательной макушки до высоких каблуков белых замшевых туфелек. Обшарпанный старый дом был неказист и старомоден для такой красивой и современной девушки.

Мистер Вэл Корлис еще раз взглянул на розу в корзине для бумаг.

Девушка ахнула и остановилась, красиво прижав руку к груди.

— О, извините! — воскликнула она. — Я не знала, что у нас… Я искала книгу, мне казалось, что…

Ее охватило очаровательное смущение, и глаза после одной-единственной, быстрой, но сосредоточенной встречи с глазами мистера Корлиса прикрылись изящными ресницами. Ее голос был создан, чтобы волновать мужчин, это было ясно с первого слова. И вообще эта девушка отличалась какой-то неотразимой прелестью. Искушенный молодой человек немедленно оценил, что никто, услышавший этот чарующий голос, не сможет его позабыть.

— Что ж, ее здесь нет — книги нет.

Она повернулась, чтобы выйти из комнаты.

— Мне кажется, здесь есть еще кое-что, принадлежащее вам, — сказал Корлис.

— Вот как? — Она остановилась, очаровательно глядя на него через плечо.

— Вы забыли розу. — Он вынул цветок из корзины для бумаг и повторил интригующий поклон, уже однажды выполненный у входной двери. На этот раз его усилия не были потрачены впустую.

— Я?

— Да, вы потеряли цветок. Он принадлежит вам.

— Действительно. Как любопытно… — медленно. с трогательным удивлением сказала она. — Любопытно, что он оказался в корзине. — Девушка шагнула, чтобы взять розу из рук Корлиса. — Как странно, что… — Она запнулась, затем быстро продолжила: — Откуда вы узнали, что это моя роза?

— На моем месте это понял бы любой.

Ее удивленное лицо мгновенно выразило искреннее удовольствие и радость, какую может испытывать лишь истинный художник, оценивший маленький шедевр своего собрата-живописца. На этой высокой ноте их короткий диалог закончился, потому что в комнату вошел человек, о котором посетитель спрашивал у двери.

Роза так и осталась в руке молодого человека.

Мистер Мэдисон — тучный человек с крупным, измученным, красным лицом, очевидно, страдал от жары. Его седые взъерошенные волосы были убраны с мокрого лба, рукава черного шерстяного костюма из альпаки подвернуты до локтя, из-под них выглядывала белая рубашка без манжет. В одной руке, покрытой старческими крапинками, он нес остатки веера из пальмовых листьев, в другой — скомканный мокрый носовой платок, от которого в пропитанном духом бананов воздухе поплыл залах камфары.

Было видно, что его внезапно оторвали от полуденной сиесты, но, проявляя привычную дисциплинированность, он вошел в комнату с добродушным покашливанием и восклицанием: «Вот кто тут у нас!» — желая во что бы то ни стало следовать духу гостеприимства, если не сказать преувеличенного радушия.

— Я ждал, что вы приедете, как только получил письмо, — сказал он, пожимая руку молодому человеку. — Так-так, помню, помню вас совсем мальчиком. Конечно, я бы ни за что вас не узнал, но, надеюсь, вы убедитесь, что за время вашего отсутствия наш город тоже изменился.

С отцовской слепотой ко всему второстепенному, он закончил свое приветствие неожиданно:

— А это моя маленькая Кора. Ну, беги, беги, детка.

Сияющий взгляд его маленькой девочки, брошенный на внимательного посетителя, передал легкую грусть от того, как нелепо ведет себя этот старик. Она перевела глаза с лица Корлиса на корзину для бумаг, стоящую у его ног, и слегка коснулась его руки, когда забирала розу.

Затем вышла из комнаты.