Фредерик

46

Ты была в лечебнице, но психиатр об этом ещё не знал. Вообще-то на сегодня вы не договаривались. Но у тебя появился новый повод заехать — санитар Х. не спрашивал, назначено ли тебе сегодня у доктора Ч., он спросил, будешь ли ты здесь, и ты не солгала.

Ты встретила Х. между этажами, и он сообщил, что скоро у него будет перерыв. Не обеденный — дополнительный. Проработав в больнице долгое время, Х. его заслужил.

— Полчаса, — сказал он. — Успеем.

Ты знала, что именно.

Он появился в столовой с коробкой шахмат подмышкой и сел к тебе за столик. С вами в помещении было ещё два человека — кажется, уборщик и одна из медсестёр, — не проявляющих к вам никакого интереса. Санитар Х. велел тебе расставить фигуры и отправился сделать себе чашку чая. Ты осторожно разложила старую деревянную доску, пахнущую подвалом, и расположила на ней небольшие деревянные фигуры, покрытые лаком, кое-где потрескавшимся. Подумав, перевернула доску белыми к санитару, как раз вернувшемуся и грузно опускающемуся на стул напротив тебя. Он выудил из кармана медицинского блузона пакетик солёного арахиса и проворно открыл его. Ты тут же представила, как на его пальцы налипает соль, и содрогнулась.

— Я плохо играю, — сказала ты. — Я ведь говорила?

— Неважно. Главное — играете.

Ты постаралась максимально сосредоточиться и настроиться на игру. Ты очень надеялась, что доктор Ч. не решит вдруг заглянуть в столовую во время вашего шахматного свидания с санитаром. Если он не узнает, что ты здесь, то вряд ли придёт. Но если вдруг узнает… Получится неловко. Но ты всегда можешь оправдаться попыткой налаживания контактов с другими людьми. Социализацией.

Санитар Х. взялся за белую пешку и сделал ход, потом запустил лапу в пакетик с арахисом. Ты смотрела на доску, пытаясь понять, как бы продержаться подольше.

Удалось лишь десять минут.

— Можете передать пару сладких слов своему знакомому, — довольно объявил Х. — Шах и мат. Я же говорил, что успеем.

Ты подняла на него глаза:

— Почему вы это делаете?

— Потому что вы пропустили два удачных хода и возможную рокировку.

— Нет, почему вы… помогаете?

Ты не знала, как ещё это назвать. Санитар Х. теперь был единственной ниточкой, связывающей тебя с твоей любовью, и вызвался быть ею добровольно.

— Потому что вы играете в шахматы. Точнее, проигрываете, — ухмыльнулся Х. и шумно отхлебнул чая.

— Нет, не поэтому.

Он осторожно стряхнул фигуры с доски и начал их убирать. Его толстые пальцы так проворно хватали пешек — что сейчас, что во время игры, — и почти грациозно ставили мат, словно порхая над доской, что в это даже не верилось. Так же как не верилось, что ты действительно когда-то решила, что доктор Ч. станет пешкой в твоих руках и ввязалась во всё, что с тех пор произошло. И что ты сидишь напротив единственного человека, который знал, кто вы, и не отворачивался от вас обоих. Наверное, это не совсем нормально. Но здесь это статистический выброс — нормальность.

Санитар Х. сложил доску, похоронив в ней фигуры, и сказал:

— Вы мне нравитесь. Оба.

Сказал так, что ты ему действительно поверила. Так, словно не видел в этом ничего необычного. Недостаток союзников.

Так, словно один у вас всё-таки появился.

Дождь на пляже. Из вселенной воспоминаний — единственного, что тебе сейчас осталось и что рано или поздно начнёт меняться, — ты решила выбрать это.

Он поймёт.

Вы уже достаточно были вместе — нет, не долго, вы никогда не будете вместе достаточно долго, — достаточно, чтобы ты шарахалась от каждой полицейской машины и вздрагивала от любой сирены. Чтобы считала себя такой же преступницей. Было пасмурно, тёмная вода сливалась с серым горизонтом. Купались лишь немногие, хотя вода не была ледяной. Вы лежали на песке, переплетя пальцы рук, дыша морским воздухом, слушая шум волн. Было в этом сером спокойствии что-то гипнотическое. В такие моменты тебе казалось, что вы оба сможете выплыть. Что вас не затопит океаном последствий, что вы найдёте какой-нибудь крошечный островок, предназначенный только для вас двоих, и удержитесь на нём. А потом совсем рядом с пляжем внезапно раздалась громкая полицейская сирена, вырывая тебя из несбыточных мечтаний. Тело среагировало мгновенно — ты рванулась, вскочила на ноги и с ужасом заозиралась. Сирена затихла, твоё сердце — нет. Ты всё ещё чувствовала тепло его пальцев, сплетённых с твоими, видела его, тоже поднимающегося с песка. Но сама ты оказалась уже на другом пляже. Том, на котором было яснее ясного: долго не протянете ни вы с ним, ни твоя психика. Всё, что ты могла себе напридумывать, стиралось в такие моменты, как этот. Он набросил на тебя куртку, хотя тебе совсем не было холодно. Ты не сразу поняла, что идёт дождь. Ты даже не заметила, когда он начался.

Когда он довольно быстро превратился в ливень, купающиеся вылезли на берег, а отдыхающие, уже собрав к тому моменту вещи, спешно стали покидать пляж. Вскоре остались только вы: ты, он, пляж, дождь, пустота и безысходность.

Зачем мы вообще пытаемся?

Ты могла ничего не говорить. За то время, что вы были вместе, он научился распознавать это выражение твоего лица. Но каждый раз ему удавалось тебя вернуть. Ему удавалось всё. Ты скинула куртку на песок и увернулась от него. Сегодня было особенно тяжело — и окружающий мир лишь добавлял глубины твоей тоске. Пляж был пуст и подчёркивал, что вы остались одни — вы всегда будете одни. Тебе и не нужен был никто другой. Никогда.

Но порой почему-то становилось больно.

Снова послышалась сирена, на этот раз, кажется, пожарная, и ты почувствовала, как напряглись мышцы. Он изменил всю твою жизнь, и рефлексы были её частью. Ты сняла кроссовки, не слушая его слов, и пошла к воде. Небо совсем потемнело, ливень не утихал. Ты вошла в воду, не чувствуя холода, и сделала несколько шагов. Тебе хотелось, чтобы волны и дождь смыли всё. Твоё напряжение. Твой страх. Твою тоску. Хотелось утонуть. Хотелось, чтобы он тебя остановил. Ты шла, пока по шею не оказалась в тёмных парализующих объятиях воды. И только тогда обернулась.

Серая пелена дождя.

И пустой берег.

Неужели он ушёл, бросив меня?..

Может, он решил облегчить вам расставание, которого ты постоянно боялась, и просто исчезнуть. Тебе действительно захотелось утопиться.

Когда он вынырнул позади и горячо обнял тебя, прижимая к себе, ты остро почувствовала, как нелепы были твои мысли. Он никогда бы тебя не бросил.

— Думаешь, уже пора?

Ты представила, как вы опускаетесь под воду. Как всё это заканчивается. Потом набрала в лёгкие холодного пасмурного морского воздуха, медленно выдохнула и покачала головой.

Нет, ещё не пора.

Ты вспомнила, как доктор Ч. говорил про розовые очки на одной из первых ваших бесед. Нельзя придумать ничего более далёкого от истины. Ты страдала каждый день с тех пор, как открыла ту морозилку. Истончалась, готовясь к концу. У других была непредсказуемая линия — у вас лишь отрезок. Сверхновая, сияющая ярче миллиарда других, — лучшее, что могло с тобой случиться в любой из галактик, — рано или поздно коллапсирует, вспыхнет и оставит после себя лишь чёрную дыру.

И всё же это стоило того.

Ты никогда не оставишь попыток вернуть себе свет своей сверхновой. Именно это ты и говорила. Дождь, пляж, я никогда тебя не брошу, никогда не сдамся, и в самом конце я пойду за тобой, скроюсь под толщей холодной воды, не разжимая руки.

С того момента на пляже прошло больше года. Бывали дни и похуже. Но, несмотря на всё, ты любила его всё больше, хотя это казалось невозможным. Твоя способность любить расширялась, словно вселенная, — и в ней вы были счастливы.

Могли быть — вопреки всему.