Фредерик

67

К тому времени, как ты вернулась в кабинет Фредерика, он уже успел разжиться журналом и как раз его рассматривал. Безусловно, он был впечатлён вашими фотографиями и тобой на задней обложке. Когда ты вошла, он, как обычно встал, не выпуская журнал из рук, и лицо его было таким довольным, что ты сразу всё поняла. Ты всё ещё была в расстроенных чувствах от осознания того, что твой преступник тоже всё видел, того, что он мог неправильно это понять, и того, что фотокамера, возможно, всё-таки не лгала. Ты и сама уже мало что понимала правильно.

— Санитар Х. обозвал меня звездой, — сказала ты довольно резко. — Вся лечебница уже рассмотрела каждую фотографию в этом выпуске. Просто шоу какое-то!

— Но фотографии и правда замечательные, — примирительно сказал Фредерик, и его тон снова удивительным образом заставил тебя остыть. Как он это делает?

Ты уселась в кресло и закинула ногу на ногу. Казалось, с тех пор, как ты напряжённо сидела тут, умоляя о посещениях или выцеживая крупицы правды в своих откровениях, минули годы. Всё происходило так медленно, но, с другой стороны, всё так сильно менялось… Особенно в последние дни. Ты вспомнила о статьях Фредерика. Кто знает, может, если бы он не выбрал психиатрию, из него получился бы хороший писатель.

Хороший человек из него уже получился, и ты была, наверное, единственной, кто это понимал.

— А знаешь, что, — сказал он, — вообще-то я уже могу ехать.

— Домой?

— Да. Хочешь пообедать там или куда-нибудь заглянем?

— Ну… — ты и правда не знала, что лучше ответить. Может, пусть он решает сам?

— Кстати, — Фредерик сел за стол, убрал журнал в ящик. — Тебе, наверное, интересно было бы узнать…

Ты подалась вперёд, к нему, сразу подумав о своём преступнике.

— Я посмотрел запись вашей рождественской встречи, — сказал он, не сводя с тебя взгляда.

О Господи.

— И хотел кое-что с тобой обсудить.

Господи, господи, господи.

Ты почувствовала, что дрожишь, и изо всех сил попыталась это скрыть. Что оказалось не так-то просто: под его взглядом ты перестала себя контролировать; тебя в буквальном смысле затрясло.

— Боже, не волнуйся так, — Фредерик вышел из-за стола и присел перед твоим креслом. Положил ладони тебе на колени, попытался тебя успокоить.

Может, речь не о том, чего ты боялась?

Но о чём тогда?

О чём, о чём, о чём?

— А… что обсудить? — спросила ты, еле шевеля губами.

Он поднялся, протянул тебе руку, чтобы ты тоже встала. Ты взяла её, и он вздрогнул: твоя ладонь была по-настоящему ледяной, чего давно не случалось. Он уже понимал — это значит, что ты сильно нервничаешь. Но это он и так видел.

— Вставай, — он поднял тебя. — Давай поедим. Потом поговорим.

— Но что…

— Ничего, всё хорошо. Но лучше, чтобы ты была накормлена.

— Что? — ты и правда так разнервничалась, что стала совсем плохо соображать.

— Тогда ты подобрее и поразговорчивее, — рассмеялся он, и смех был лёгким, приятным. Знакомым. Он не был смехом человека, заподозрившего какие-то скрытые намерения или планы.

Ты кисло улыбнулась, и он приобнял тебя.

— Поехали-ка домой, — сказал Фредерик.

Так, словно это ваш дом.

Вы купили несколько пирогов и лазанью. Фредерик не спрашивал, останешься ли ты ещё и на ужин. В его понимании это разумелось само собой. А это значило, что тебе ничего не угрожает. Пока вы обедали, он ни словом, ни взглядом не намекнул на предстоящий разговор. Фредерик предложил тебе вина, но ты отказалась. Потом он предложил тебе поиграть на рояле, и ты ушла в гостиную, гадая, почему он не говорит то, что хотел обсудить.

Но гадать не было необходимости. Ты и так знала. Он хотел, чтобы ты освоилась. Привыкла. Расслабилась, почувствовала себя если не дома, то, по крайней мере, в привычной, дружелюбной обстановке. Чтобы ты немного размякла, и пробиться к твоей сердцевине, подковырнуть её стало бы легче. Как тогда, в носках, в прихожей. И плохо было то, что ты действительно чувствовала: что-то меняется в его присутствии. Такого раньше не было.

И не должно быть.

Ты села за рояль, но не нашла в себе сил даже открыть клап. Играть не хотелось. Ты встала и пересела на диван. Хочешь не хочешь, а надо выяснить, что же на той записи привлекло его внимание. Фредерик вошёл в гостиную, удивлённый тишиной вместо фортепианной музыки, и понял, что его маленький трюк не сработал. Ты должна была поиграть и развеяться. Что ж, он не будет тебя мучить. Но почему ты так разволновалась?

Он сел на диван рядом с тобой, и ты сразу спросила:

— Так о чём ты хотел поговорить?

Фредерик взглянул тебе в глаза и ответил:

— О лжи.

Всё, это конец.

Всё-таки это оно.

— Что? — выдавила ты, чувствуя, как начинает кружиться голова.

— Ты вроде говорила, что вы не лжёте друг другу.

— А…

Так, стоп.

Стоп.

Ты перевела дух.

(Вы часто лгали друг другу? Никогда.)

— Ну да, — осторожно ответила ты.

Но о чём он?

— Тогда почему ты солгала про квартиру? Почему ничего ему не сказала? — серьёзно спросил Фредерик. — Ему следовало бы знать, с чем ты столкнулась по его вине.

С ненавистью соседей. С невозможностью жить там, где хочешь. С необходимостью расстаться с любимой квартирой и тесниться в своей.

Боже, вот о чём он. Тебе сразу полегчало. Всё по плану? Думаю, да. Он обратил внимание совсем на другое. Внимательный Фредерик.

В каком-то роде…

— Откуда ты знаешь? — нахмурилась ты.

Ты ведь не была в курсе прослушки, пока санитар Х. тебе любезнейше не сообщил, а сдавать его ты не собиралась.

— Ну… — Фредерик отвёл взгляд, как будто ему было немного стыдно.

Но только совсем, совсем чуточку.

— Ты прослушивал его камеру! — твой тон был обвиняющим, хотя ещё минуту назад ты думала, что обвинять будут тебя.

Он лишь пожал плечами, словно ничего особенного тут не было.

— Я этого не знала! Ты показывал видео, но не говорил, что в нём есть ещё и звук!

— Но я никогда не говорил обратного. И, к твоему сведению, я не предполагал, что ты окажешься там одна.

— Это же незаконно! — сказала ты наугад.

— Закон гибок, — улыбнулся Фредерик. — Как и меры безопасности.

— О, ну понятно, всё ради безопасности, конечно.

— Ты забываешь, о каком заведении идёт речь.

Он был не прав. Ты никогда об этом не забывала. Ни одного дня, проведённого там твоей половиной души.

Вы помолчали, потом Фредерик снова спросил:

— Так почему? Вообще-то он должен знать.

Ты попыталась встать с дивана, он поймал тебя и усадил обратно. Но не на диван, а к себе на колени. Господи.

— Не должен, — пробормотала ты, опираясь локтем на спинку дивана. Обнимать его за шею было бы невыносимо. Ты и так уже оказалась в кольце его рук.

Не будь такой слабой.

— Думаешь?

Конечно, не должен. Ты не хотела ранить его ещё больше. Не хотела, чтобы он знал, в какие неприятности ты попала. Те, которые он никак не мог изменить. Особенно находясь в долбаной психушке. Вам обоим и без того их хватало. Ты никогда бы не стала ему жаловаться.

Ты промолчала.

— И эти коробки. Ты ведь их так и не выбросила? Тебе больше не нужны эти бесполезные вещи.

Он что, не понимает?

Разумеется, нет. Он ведь не думает, что твоя любовь когда-то окажется на свободе.

В чём-то он был прав. Вряд ли вы ещё сможете воспользоваться этими вещами. Но ты не могла с ними расстаться.

— Нет, — сердито ответила ты, думая, что он опять начнёт на тебя давить.

— Почему?

— Я просто к ним привыкла.

Они нужны мне.

— Я понимаю. Но по сути теперь это лишь хлам.

Необходимы.

— Для меня — нет.

— Ладно, — согласился Фредерик. Как-то чересчур легко. Обычно это значило, что потом все его слова всплывут в твоей голове в самый неподходящий момент, и он это знал.

Он уткнулся тебе в шею, согревая её своим дыханием, и ничего не сказал. Вы так и сидели, и почему-то, несмотря на ваш разговор, тебе не хотелось уходить. Ты и сама не заметила, как рука соскользнула со спинки дивана.

— Ты бережёшь, — сказал он наконец, поднимая голову.

Ты посмотрела на него так, словно не очень понимала, о чём он. Но всё было совсем наоборот.

— Его — когда решаешь не говорить ему такие важные вещи. И воспоминания — когда решаешь хранить эти коробки.

— Да, — просто ответила ты.

Правда.

И хотя ему было очень неприятно это говорить, он всё-таки сказал:

— Ты и в самом деле его любишь.

— Да, — повторила ты.

Неужели он наконец-то это понял?

Как дошло до того, что вы почти спокойно обсуждаете это? Ты никогда не могла поговорить о вашей паре ни с кем. Ни с одним человеком. Никто не знал правды. Никто, кроме Фредерика. С которым вы говорили об этом почти что как друзья.

Он осторожно пересадил тебя на диван, вышел из гостиной.

Вернулся, как ты и подозревала, с очередной запиской.

— Наверное, самое важное, — сказал он, отдавая её тебе.

2. Способность любить

О, нет, Фредерик. Ты никогда не убедишь меня в том, что он меня не любит. Если бы у меня были хоть малейшие сомнения, я бы не проходила через всё, что прошла за эти два года.

Ты убрала записку в сумку, брошенную рядом, ничего не сказав.

— Кажется, ты не согласна, — проговорил Фредерик.

— Почему же? Я знаю, что умею любить, — отозвалась ты.

— Хорошо. Но это только половина того, что я имею в виду, и это ты тоже знаешь.

— И то, что это взаимно, — тоже.

— Раз ты так уверена, тогда мы возвращаемся к тому, что он, возможно, и не психопат.

Осторожно.

— Психопаты не умеют любить. Они подменяют любовь другим.

Чем же, хотелось спросить тебе, но он ведь опять скажет что-нибудь гадкое.

— Например, привычкой.

Всё равно сказал.

Ты вспомнила начало ваших бесед, первые тесты. Ну что, я психопатка? Вопросы здесь задаю я.

— Какой ужас, — отозвалась ты. — Хорошо, что я не психопатка.

— Конечно, хорошо, — согласился Фредерик.

— И не чья-то привычка.

— А вот тут позволю себе не согласиться.

— Ладно, — отозвалась ты так же, как он пару минут назад.

Он так и не сказал тебе, с чем не согласен: с тем, что твой психопат действительно любит тебя так, как ты считаешь, или с тем, что он вообще психопат.

Психопат или нет, он огонь моего сердца.

— Посмотрим телевизор? — совершенно невинно предложил Фредерик, как будто никакого разговора никогда не было.

Ты забралась на диван с ногами, он укрыл тебя пледом, лежавшим на подлокотнике.

— Что ты обычно смотришь? — спросила ты, когда он взял в руки пульт.

— Да ничего особенного. Что-нибудь фоном. Что-то… — он пощёлкал каналы, остановился, — вроде этого.

Шла передача про подводный мир. На экране плавали красивые рыбы, бирюзово-голубое мерцание воды освещало половину гостиной.

— Хорошо, — ответила ты.

На какое-то время вы сосредоточились на передаче, потом Фредерику пришло оповещение на телефон. Он взял его, поизучал новости, усмехнулся. Протянул его тебе. Ты пролистала открытую страницу: фотографии, опубликованные в последнем выпуске журнала, выложили в галерее сайта Ассоциации. Под каждой, где были вы с Фредериком, стоял анонимный «дизлайк».

— Неужели всё-таки протрезвел, — вернула ты ему телефон, и он улыбнулся и приобнял тебя.

Что-то подсказывало тебе, что сегодняшний вечер пройдёт спокойно. Так, словно вы хорошие друзья. Которые — невероятно — могут обсудить преступную любовь и завидующего коллегу, посмотреть передачу про подводный мир и помолчать, укрывшись пледом. Которые могут сделать друг друга чуточку лучше и увереннее в себе. Такое новое чувство. Твой мир действительно на два года замкнулся на одном человеке. И пусть он был для тебя тем единственным, только сейчас ты начала вспоминать, что бывает что-то кроме всепоглощающей, неизмеримой любви, ведущей в никуда. На этот раз уже ты положила голову Фредерику на плечо, наконец-то расслабляясь. Всё, что тебе сейчас было нужно, — смотреть в большой экран фредериковского телевизора и любоваться красотами морских глубин.

Пусть ты ещё держишься за своего убийцу и любовь к нему, Фредерик чувствовал, что связь между вами понемногу крепнет. Он не будет торопить события. Ему было хорошо рядом с тобой в любом качестве. У Фредерика было не так много друзей в детстве. Он никогда не был популярен, как бы ни старался, а старался он, видит бог, очень сильно. Ещё меньше их было во взрослой жизни. Точнее, не было вообще. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз с кем-то дружил и каково это. Были пациенты — психопаты, преступники. Были коллеги — персонал и другие врачи. Были даже враги. Но не друзья.

А ведь это так приятно. Вместе посмеяться над доктором И., над повседневными нелепостями и мелкими происшествиями. Вместе выпить чашку чая в тишине. Вместе выбрать еду на заказ. Пообедать. Посмотреть телевизор.

Вместе.

Передачи про морские экосистемы шли одна за другой, и вы уже начали смотреть следующую, как вдруг экран погас — экран и всё освещение в гостиной. И вообще в квартире. Фредерик встал и подошёл к окну, по пути споткнувшись о твою сумку.

— О господи, — пробормотал он. — Ужасно некстати.

Ты слезла с дивана и тоже взглянула в окно: фонари не горели почти по всей улице.

— Изредка бывает… — Фредерик начал рыться в шкафу, светя себе телефоном. — Придётся…

В шкафу что-то упало, затем он протянул тебе небольшую коробку. Свечи.

— Электричества, возможно, не будет пару часов, — сказал он.

— То есть ужинать придётся при свечах, — мрачно констатировала ты.

Он рассмеялся и повёл тебя на кухню, подсвечивая дорогу фонариком. Вы зажгли свечи, расставили их. Свет от них был мягким и уютным. Но чем вам заняться? Дружеско-романтическим ужином? Наверное, для него ещё рановато. Ты уже всерьёз подумывала поехать домой и сообщить об этом Фредерику, как он, словно почувствовав, спросил:

— Ты же не бросишь меня здесь одного, в темноте?

Ты улыбнулась, поправляя подсвечник, надеясь, что он этого не видит.

— Ещё не все пироги поглощены, — добавил он.

— Ну тогда я, конечно, остаюсь, — повернулась ты к нему.

— Правильно. Один я их не съем.

Вы всё-таки решили начать готовить. Пока вы делали салат из овощей и разогревали пироги в газовой духовке, оба как раз проголодались. Электричество пока не дали. Фредерик принёс ещё несколько свечей, вы сели за стол и начали ужинать. Он как-то особенно удачно пошутил, и ты засмеялась, и очень не по-светски закрыла рот ладонью, чтобы из него не вывалился кусок пирога, но это не особо помогло, отчего вы оба засмеялись ещё сильнее. Зелёные глаза Фредерика при мерцающих свечах казались ещё теплее.

Ты никогда не смогла бы его полюбить — твоё сердце занято до твоего последнего вздоха. Но вы и правда могли бы быть друзьями. Жаль, что никогда не станете. Что всё это придётся скоро разрушить.

Ты давно не чувствовала себя с кем-то так легко.