Фредерик

76

Как велико было твоё предательство? Чего ты планировала добиться? В прошлый раз Фредерик затронул эту тему, ты видела, что ему тяжело даётся подобный разговор. Он спрашивал про диктофонные записи ваших «бесед» — неужели всё было только из-за них? Это и было то, на что ты рассчитывала?

Зачем ты пыталась влюбить меня в себя?

Этот вопрос Фредерик не задал, но он висел в воздухе. Ты сказала, что хотела завоевать его доверие. Он ответил, что ты единственная, у кого это получилось.

— Но чего именно ты хотела? Ты же не думала, что я просто размякну и выпущу его?

— Конечно, нет.

Правда.

— Тогда что?

— Тебе лучше никогда этого не знать.

Правда.

Конечно, его это расстраивало. Конечно, это не давало ему покоя, особенно после того, что ты сказала.

На самом деле это было единственное, что ты могла ему дать.

Правда.

В день рождения Фредерика ты побыла со своим преступником, помогла санитару с мелкими делами и уехала, ни перед кем не отчитываясь. Сначала ты заехала в свою пустую квартиру, кое-что забрала оттуда, потом направилась в больницу к Фредерику, по пути купив цветов. В соседней палате тоже что-то праздновали. Судя по обрывкам фраз, чьё-то удачное устройство на работу. Ты стояла, прислонившись к дверному косяку, пока медсестра заканчивала перевязку. За спиной ты держала небольшой букет и пакет. Рядом открыли шампанское, и ты снова порадовалась, что в свой день рождения Фредерик не остался один в своей пустой печальной палате, слушая смех по соседству.

Фредерик улыбнулся, увидев тебя. Его сердце сжалось при мысли, что ты снова приехала, оставив своего преступника в одиночестве развлекаться акварелями за толстым стеклом, — приехала к нему. Он чувствовал себя невероятно счастливым, потому что из всех людей на свете именно ты пришла на его день рождения. Никто больше ему был не нужен.

Раньше он был бы унижен, позволь он тебе — да и кому-либо другому — видеть его в таком разобранном состоянии. Когда вы были вместе — то есть когда он был с тобой, а ты осуществляла свой коварный план, приведший вас в этот самый момент, — ты однажды застала его сгорбленным за рабочим столом, с ослабленным галстуком, с закатанными рукавами и следами потёкшей перьевой ручки на запястье. И хотя ты вообще ничего не заметила, он весь день корил себя за это. Фредерик считал, что его всегда должны видеть в лучшем образе и никак иначе. Но теперь всё было по-другому. Его уязвимость, уязвимость не только от пережитого нападения, но и от твоего присутствия, взяла верх над его вечной гордостью.

— Привет, — сказал он, когда вы остались вдвоём.

Хотел бы сказать больше, но мысли неслись со скоростью света, не давая придумать ничего получше.

— Здравствуй, Фредерик, — ответила ты, слегка наклонив голову, рассматривая его. Сегодня он выглядел лучше. Он явно шёл на поправку. — С днём рождения!

— Спасибо! — Он поудобнее сел на кровати и похлопал ладонью по стулу, приглашая тебя. — О… — Фредерик увидел букет и немного смутился. При всём желании он не смог бы вспомнить, когда в последний раз ему дарили цветы.

Ты сняла пальто и повесила его на вешалку, и тогда он заметил небольшой пакет у тебя в руках, который ты, сев на стул, положила на тумбочку рядом. Фредерику очень хотелось заглянуть туда, и ты это отчётливо видела. Но для начала нужно было поговорить. Твой подарок был слишком жесток.

Почему ты всегда с ним так жестока?

— Скоро принесут обед, — заявил он, переключая внимание с пакета обратно на тебя.

Очередная безвкусная больничная диетическая еда, даже в день рождения.

Ты достала вазу из тумбочки, куда её спрятали, чтобы она не раздражала Фредерика, и поставила в неё принесённый яркий букет. В палате сразу стало повеселее.

— Красивый, — улыбнулся он. — Спасибо.

У него перехватило дыхание, когда ты нежно положила свою ладонь на его. Он хотел поблагодарить тебя, сказать, как много для него значит то, что ты сейчас рядом, не важно, что было до и что будет после. Но ты не дала ему сказать ни слова.

— Прости меня, — сказала ты. — Я ужасный человек.

— Ты не ужасный человек, — мягко возразил он, касаясь твоего плеча. — Ты хороший человек в ужасных обстоятельствах.

— Это скорее про тебя, — улыбнулась ты, но улыбка далась тебе нелегко.

Как бы тебе ни хотелось поверить в его слова, ты знала, что это не так.

— Ну… — протянул он.

— Что?

— Думаю, никто бы с тобой не согласился. Ты же видела, никто даже не пришёл.

— Просто никто не знает тебя так, как я, — ответила ты.

— Неужели?

Ты лишь снова печально улыбнулась.

— А может, я просто самовлюблённый засранец с раздувшимся эго, — процитировал он тебя, сам того не зная. Ведь поначалу ты считала именно так.

— Да, может быть, — усмехнулась ты. — А я тогда антисоциальная подстилка для психопата.

Фредерик вдруг посерьёзнел.

— Предлагаю забыть все эти жуткие слова, — сказал он.

— Я не против. Но…

— Но — что?

— Боюсь, ты подберёшь для меня новые.

Фредерик нахмурился, не понимая, что ты имеешь в виду. Ты достала из пакета папку и положила её на колени.

— Я была одержима. Я действительно пыталась это сделать. Я знаю, это вовсе не тот подарок, который хотят получить на день рождения, но это лучшее, что я смогла придумать.

Фредерику стало страшно. О чём ты говоришь? Ты выглядела по-настоящему раскаивающейся, но в чём ещё, о чём он не знает? Ты вынула из папки какие-то бумаги и протянула ему. Он долго смотрел на тебя, потом взял распечатки в руки.

— Я знаю, это жестоко, — прошептала ты. — Прости меня.

Фредерик читал бумаги, и лицо его становилось всё более несчастным. Под конец он выглядел совершенно больным. Это разбивало тебе сердце, но он должен был знать.

Должен был знать, что ты действительно ужаснейший человек.

То, что прочитал Фредерик, было изложением всех аспектов твоего отвратительного плана. Начиная с редактирования диктофонных записей и заканчивая красивым бельём. Половина плана касалась комиссии по этике, половина — полиции. Если говорить кратко, ты собиралась узнать все его секреты, обвинить его в изнасиловании и шантажировать всем этим. Он должен был знать всё. Как внимательно ты изучала обстановку его кабинета. Как ты использовала его графический ключ для доступа к скрытым документам, что до недавнего времени было важной частью плана. Как ты читала его почту, как ты дразнила его, как ты шла к тому, что было самым сложным — и должно было стать самым эффективным. Как ты подготовила заявление в полицию, подробно описав, как доктор Ч. склонил тебя к сексу прямо в его кабинете во время одного из «сеансов». Чтобы всё было правдоподобно, ты упоминала детали обстановки, какие не мог бы знать человек, который лжёт. Ужасно, но ты собиралась заставить Фредерика поддаться страсти и затем, в тот же вечер, его сокрушить. Убедительным бонусом в момент той самой страсти в не запертый тобой кабинет должен был ворваться свидетель. Всё для того, чтобы путём шантажа не оставить ему выбора. Всё для того, чтобы он помог организовать побег. Вернее, фактически организовал. Ведь кто, если не он, знал, как и какие именно слабости охранной системы и персонала для этого можно использовать?

Фредерик молчал, пытаясь осознать прочитанное. Если бы он больше не сказал тебе ни слова, ты бы его поняла.

— Думаю, теперь ты не захочешь меня видеть, — сказала ты, когда молчание стало невыносимым.

— «Думаешь»? Раньше, похоже, ты вообще не думала, — потряс он бумагами.

Он не был шокирован. Скорее, разочарован. Расстроен.

— Убери это, — сунул он тебе распечатки.

Ты убрала их в пакет и посмотрела на него:

— Теперь ты всё знаешь.

— Нет, не всё. Далеко не всё. Ты правда думаешь, что этого заявления хватило бы полиции?

— Его как минимум хватило бы для того, чтобы начать расследование. А это уже означает неприятности, — честно ответила ты.

— Как минимум? Говори остальное, — потребовал Фредерик.

Он отбросил одеяло и свесил ноги с кровати, вцепившись в неё пальцами.

— Хорошо, — вздохнула ты.

И замолчала.

— Говори, — повторил он.

— Твоя… Боже. Прости меня, — сказала ты. — Твоя…

Как же гадко это звучит.

— Просто скажи уже!

Ты сглотнула и заговорила:

— Твоя кожа у меня под ногтями. Твои следы на моём теле… и белье. Порванная одежда… И…

— Нет, не надо, — схватил тебя за плечи Фредерик. — Хватит.

— …свидетель, который всё это подтвердит.

— Замолчи, — посмотрел он тебе в глаза, но тебя уже было не остановить. Вы должны были покончить с этим раз и навсегда.

— Репутации конец. — Ты обхватила его руки, сжимающие твои плечи. — Лицензии конец.

— Клянусь, если ты сейчас же не замолчишь, я тебя задушу, — отчаянно сказал Фредерик, действительно сдвигая руки к твоей шее.

— И будешь прав, — ответила ты.

Он отпустил тебя, залез обратно на кровать, сел, натянул одеяло. Хотелось накрыться им с головой, спрятаться от всего этого, как ребёнку, и никогда не вылезать.

— Этот твой свидетель — это что, санитар Х.?

— Я не могу ничего сказать, — покачала ты головой.

Фредерик усмехнулся:

— Подумать только. Не зря вы в шахматы играли.

— Я не говорила, что это он. И, если бы этого было мало, нашёлся бы второй свидетель, — призналась ты. Хотя ты надеялась, что до этого всё же не дошло бы. — Фредерик, с показаниями и уликами….

— И кто второй?

— Думаю, доктор И. тоже дал бы показания, если бы его попросили… — сказала ты невозможные слова.

— Ты сейчас шутишь? — посмотрел на тебя Фредерик.

И понял, что нет.

Господи.

— Пойми, полумер уже не могло быть, Фредерик, — сказала ты. — Это уже было не остановить. Зайдя так далеко, нужно было идти ва-банк, не меньше. Использовать каждую возможность. Прости, но я правда так думала. Но…

— Что?

— Не знаю, смогла бы я в итоге справиться.

Он помолчал.

— Даже если бы началось расследование, с хорошим адвокатом я бы выиграл. А уж адвокат у меня точно был бы хорошим, — Фредерик поморщился, представленная картина — полиция, обвинения в изнасиловании, адвокаты, попытки оправдаться — вызывала у него отвращение. — Об этом ты не подумала?

— Конечно, подумала, — отозвалась ты.

— И, кстати, я так понимаю, твой свидетель не просто так дал бы эти грязные показания?

Грязные. Но он был прав. Ты кивнула.

— Надеюсь, ты принесла ему наличные. Поэтому, кстати, ты продала почти все вещи?

Ты снова кивнула.

— Поразительно. — Фредерик тяжело вздохнул. — Так это были наличные?

На сей раз ты помотала головой, уже понимая, к чему он клонит. Если ты и думала об этом, то санитар своей бумажкой с номером счёта выбил эти мысли у тебя из головы. Он, похоже, и вовсе об этом не задумывался. Но даже это не меняло дела. Не должно было.

— Да, это глупость, — сказала ты. — Это был денежный перевод. Видишь, с мозгами у меня всё-таки проблемы.

Фредерик помрачнел, словно твоя ошибка могла дорого обойтись ему, а не наоборот. Положил ладонь тебе на щёку, заставляя твоё сердце трепыхнуться, и очень мягко сказал:

— Если ты переводила деньги на счёт, это подкуп свидетеля. Это улика. Против тебя. И твоего плана.

Он говорил с тобой, как с ребёнком. После всего, что он узнал и услышал?

— А если отбросить все эти улики — в конечном итоге это твои слова против моих, — сказал он.

— Ты прав, Фредерик, — отозвалась ты, но так, что он убрал руку. — Слова психиатра с оставляющей желать лучшего репутацией, лишённого права на частную терапию, против слов женщины с хрупкой психикой, с которой он проводил эту терапию.

В палату постучали и завезли тележку с обедом, давая вам передышку. Фредерик уныло посмотрел на постный суп, который в данный момент был наименьшей из его проблем. Есть ему в любом случае не хотелось. То, что ты сказала, к сожалению, было правдой.

Опустевшую тележку увезли, оставив на столике две тарелки и чай.

— Чай с сахаром? — спросил Фредерик. — Они всё время кладут туда сахар. Это отвратительно.

Ты чуть-чуть отпила и кивнула:

— Это и правда отвратительно.

— И не только это, — помолчав, добавил Фредерик.

— Я знаю.

— И что, это твоё красное платье, по-твоему, нормальная одежда для бесед с врачом? — фыркнул он. — Его ты разорвать собиралась? Точнее, я. Это просто смешно. И подозрительно, не правда ли? В конце концов, это больше похоже на то, что ты пришла соблазнять меня.

Ты сжала в руках чашку с переслащённым чаем, пытаясь успокоиться. Что будет, когда этот кошмарный разговор закончится? Испытаете ли вы облегчение? Ты — от того, что выговорилась и осознала, как же омерзителен был твой план, Фредерик — от того, что ты, к счастью, не осуществила его?

Или вы навсегда расстанетесь, неся в себе убийственное осознание того, что крах был так близко? Его — как врача и главы лечебницы.

Твой — как человека.

— Платье… — сказала ты. — Вряд ли до этого дошло бы, но я бы сказала, что ты попросил его надеть. Точнее, приказал. Разве я могла ослушаться своего врача?

Фредерик закрыл глаза, потёр виски. Просто немыслимо.

— Почему «вряд ли»? — спросил он через минуту тишины, которая выворачивала тебе душу.

— Потому что вряд ли дело дошло бы до полиции или суда, Фредерик. Не думаю, что ты захотел бы рискнуть всем. Репутацией, лицензией, лечебницей. Тем, во что ты вложил столько лет. Всей своей жизнью.

Он опустил голову, и ты прокляла себя.

— Я права?

Изнасилование — серьёзное обвинение. А изнасилование собственной пациентки, тем более «неофициальной»… Даже если бы всё разрешилось благополучно, слухи начали бы распространяться с невероятной скоростью. Репутация и так была не лучшей, портить её ещё больше означало бы похоронить себя.

— Фредерик?

Он поднял на тебя глаза:

— Да, — грустно сказал он. — Ты чертовски права. И это хуже всего.

Ты не выдержала и обняла его. Крепко, откидывая одеяло на пол, прижимая Фредерика к себе сильнее.

— Прости, — говорила ты, — прости, прости, прости…

Он обнял тебя в ответ, и ты стиснула его ещё крепче, отчаянно надеясь, что когда-нибудь он действительно сможет тебя простить.

— У меня сейчас швы разойдутся, — сказал Фредерик, и ты тут же выпустила его из своей мёртвой хватки.

— Прости, — повторила ты.

За всё.

— Можешь попросить нормального чая?

— Конечно, — ты вскочила, чувствуя невероятное облегчение. — Сейчас.

Ты буквально выбежала из палаты, и Фредерик снова посмотрел на пакет с теми жуткими бумагами. Ты была права, построив свой план на его эгоизме, его репутации, его отношению к своим достижениям, к своей лечебнице. В его кругу репутация — золото, а тишина благословеннее слухов и домыслов. И это золото всегда было важнее всего.

Но Фредерик изменился.

Ты вернулась в палату, неся в каждой руке по чашке свежего чая. И, смотря на тебя, он понял: самым важным для него уже была не репутация.

Ты унесла суп и бесцветное пюре, которые Фредерик отказался есть. Ты хотела бы, чтобы в день рождения, сопровождённый твоими ужасными откровениями, он мог бы съесть что-то вкусное. Он всегда заказывал для вас замечательные блюда, по которым наверняка здесь скучает. Но ему всё ещё нужно было соблюдать лечебную диету.

— Выйду отсюда и сразу съем огромную пиццу со всем, что в неё можно положить, — сказал Фредерик, допивая чай.

Ты кивнула, соглашаясь. Ты боялась что-то говорить. Ты не верила, что всё ещё находишься рядом с ним. Он не прогнал тебя после всего, что узнал. Ты не хотела сказать что-то неправильное.

Как будто есть что-то правильное в том, что уже было сказано.

— И выпью литр кофе.

Ты вспомнила, как санитар Х., впервые попав в запретный кабинет, сразу же принялся терзать дорогую фредериковскую кофемашину. И снова кивнула.

Вы сидели за столиком с опустевшими чашками, ты в джинсах и свитере, Фредерик — в своей тёмно-синей шёлковой пижаме, завернувшись в плед, который ты ему привезла, и подложив под поясницу подушку. Поясница и спина почему-то болели нещадно.

Но сердце болело больше.

— Думаешь, твой шантаж в итоге сработал бы? И я действительно помог бы ему сбежать?

— Возможно, — сказала ты. — А ты думаешь, что нет?

Ты закатала рукава свитера — часто так делала, когда нервничала, Фредерик это уже заметил. Шрама сейчас видно не было, но он никуда не делся. У него тоже теперь будет шрам. И от этого тоже никуда не деться.

Как и от тебя.

— Не знаю, — честно ответил он. — Не могу представить. Это стало бы огромной проблемой.

— Конечно, но проблемой совсем другого рода. Побег пациента — нечто, не связанное с тобой напрямую. Ты же не открыл бы камеру и не вызвал бы ему такси. Несовершенство системы, человеческий фактор, административный недосмотр… Это очень серьёзно, но это другое дело, не настолько личное, как… Как…

Как прямое обвинение в изнасиловании и манипулировании незаконной пациенткой.

— Да, — ответил Фредерик. — Всё верно.

В коридоре раздался какой-то шум, в палату заглянула медсестра, потом другая. Фредерику выдали таблетки, которые он тут же запил водой.

— Может, попросить ещё чая? — спросила ты.

Чай диета позволяла. А тебе чай позволял задержаться ещё немного. Всё это было едва выносимо, но уходить было страшно. Уйти можно было навсегда, безвозвратно, и ты этого не хотела.

— Я бы никогда не позволил, — сказал вдруг Фредерик, словно читая твои мысли.

— Что?

— Всё это. Он ведь знал. Я бы никогда не допустил, чтобы моя… — он запнулся, подбирая слово. — Моя… подруга… делала такие ужасные вещи. Ни за что.

Направление ветра на улице изменилось, и приоткрытая форточка стала хлопать. Ты встала и закрыла её.

— Он знал, что я всё равно сделала бы то, что задумала, — ответила ты, смотря на фонари, зажигающиеся вдоль дороги. — Он не смог бы мне запретить или помешать.

— Чушь, — бросил Фредерик, тоже вставая и подходя к окну. — Он совсем тебя не уважает, если позволил всему этому происходить. Разве тебя это не ужасает?

Как бы ты к нему ни относилась, вы всё равно жили в разных вселенных. Вращались по разным орбитам. Ты — понятно, вокруг кого. Именно поэтому тебя это не ужасало.

Почти.

— Он в лечебнице из-за меня, — сказала ты, всё ещё смотря в окно. Вы с Фредериком теперь стояли почти так же, не смотря друг на друга, как вы с убийцей стояли возле раковин, смотря в зеркало. После того как он сыграл траурный марш по вашим жизням.

— Он в лечебнице, — отозвался Фредерик, — потому что убивал людей и потому что он ненормальный.

— Он сдался сам. Я могла быть на его месте. Под твоим стеклянным колпаком. Они выманили его этим, своей извращённой негласной сделкой…

— Почему под моим? — спросил он.

— Что?

— Если они грозили упечь тебя в психушку, почему ты думаешь, что именно в мою? Ты же не убийца.

— Нет, но я бы прошла как соучастница. А соучастница равно преступница. А для преступников здесь есть только одна психиатрическая лечебница, Фредерик. Твоя.

Повисшая между вами тишина была печальной, но не пустой.

— Значит, — он положил руку тебе на плечо, и ты наконец посмотрела на него, — мы всё равно бы встретились.

Ты коснулась его руки, понимая, что думаешь о такой перспективе совсем иначе, чем пару месяцев назад.

— Боюсь, что так, — ответила ты.

Когда же перестанет болеть это чёртово сердце?

Он обнял тебя, и ответ пришёл к вам обоим.

Прямо сейчас.

Половина следующего дня для тебя прошла как в тумане. Тебе что-то говорили, ты что-то отвечала и даже делала, но мысли твои были не в этой больнице. А в той, где преданный тобой мужчина, который заставлял тебя чувствовать то, что ты не должна была чувствовать, смог найти в себе силы не оттолкнуть тебя. Вы оба понимали, что когда он выпишется, начнётся новая глава вашей запутанной истории — но какая?

Ты продолжишь посещать своего преступника, стараясь избегать встреч с Фредериком? Или, может, вы будете иногда обедать вместе? А может, он опять запретит посещения, чтобы снова попытаться разорвать вашу преступную связь? Или вовсе не позволит тебе переступать порог лечебницы, чтобы ты закрыла эту главу, отринула всё, что о ней напоминает, и стала наконец жить дальше? Позволяя жить дальше и ему.

Санитар Х. не хотел тебя отпускать, привыкший к твоей помощи. Ты сказала, что устала от лечебницы и хочешь прогуляться по магазинам, пообещав и ему что-нибудь прикупить. Поразительно, но тебе действительно приходилось это делать. Санитар попросил книгу про шахматы, твой убийца — по современному искусству. Они оба считали, что ты вернёшься к вечеру, как обычно, и ты поняла, что так и будет. В любом случае, ночевать в палате Фредерика ты не собиралась. Ты заехала в книжный, провела там полчаса, неожиданно обнаружив кое-что очень интересное, приехала к нему в больницу, пообщалась с лечащим врачом. То, что он сказал, слегка выбило тебя из колеи. Ты не была готова. Что тебе делать? Ты посидела в коридоре, думая о своей жизни. О том, как в детстве ты боялась больниц. Теперь целых две из них стали частью твоего существования. О том, что значили для тебя музыка и любовь раньше и том, что они значат для тебя сейчас. О том, что ты знаешь о себе то, чего лучше бы не знать. И о том, как много ты о себе ещё не знаешь. О том, кем ты была и кем стала. Кем могла быть и кем станешь. Времени для визита оставалось совсем немного. Ты наконец собралась с духом и зашла к Фредерику.

Ты видела радость на его лице и знала, что на твоём — она же.

Вы обсудили обе больницы: ты рассказала, по каким вопросам помогала (Фредерик был удивлён, но доволен — судя по всему, хотя бы часть дел была в порядке), он — что диета почти закончена и что после выписки ему рекомендуют несколько дней побыть дома. Правда, учитывая, в чьих руках его лечебница, он не уверен, что сможет последовать их рекомендациям.

Но он не сказал тебе то, что сообщил тебе врач. Почему?

— Так когда именно выписка? — спросила ты, желая услышать его ответ.

— Пока не знаю, — ответил Фредерик.

Ложь.

Наверное, он боялся, так же, как и ты. Неопределённость пугала вас обоих. Но пока ты сидела в коридоре, неопределённость стала для тебя чуточку определённее. А что, если завтра всё изменится? Тебе нужно было ещё немного времени, вам двоим. Но у вас его не было.

— Ты совсем исхудала, — сказал он, протягивая руку и ласково касаясь твоего лица.

— Это странно, потому что санитар Х. неплохо нас кормит, — улыбнулась ты, чувствуя, как от его прикосновения теплеет в груди.

— Видимо, мне придётся полностью пересмотреть меню столовой, — усмехнулся он.

Ему хотелось бы провести так остаток жизни, на этой неудобной больничной койке, под тонким простецким одеялом, с ноющим под швами шрамом, только чтобы ты сидела рядом, наклонившись к нему, даря ему всё своё внимание. И свой румянец, расцветший под его ладонью.

— Смотри-ка, что я нашла, — сказала ты, доставая телефон и протягивая ему.

Фредерик с любопытством посмотрел на экран и поднял брови:

— Это было о-о-очень давно.

Однажды он написал небольшую книгу про медицинские исследования, которая быстро распродалась. Видимо, потому что тираж был небольшим. Книгу приняли хорошо, но с тех пор Фредерик больше ничего не публиковал. Это было когда-то в другой жизни.

Как бы он хотел другой жизни и для вас.

— Букинистика, — сказала ты. — Очень редкое издание.

— Цена явно завышена, — ответил Фредерик, возвращая тебе телефон. — Я бы не купил.

Ты улыбнулась, потому что уже купила. Если вы навсегда расстанетесь, у тебя останется хоть что-то, напоминающее о нём. Кроме тех записок, которые ты помнила наизусть. В палату зашёл медбрат и вежливо сообщил, что время посещений закончилось.

Начнётся ли для вас какое-нибудь другое время?

— Хотел бы я, чтобы всё было по-другому, — сказал Фредерик, не зная, что ты думаешь о том же. — Чтобы мы встретились… иначе. И, — добавил он, посмотрев на тебя, — года на три раньше.

— Иначе? Как, например? — хитро спросила ты.

— Например… — Фредерик задумался. — Например, ничего бы этого не было. Я бы написал ещё пару книг, которые стали известными, ты бы случайно встретила меня на улице и попросила автограф.

— Так, — сказала ты.

— Я сочинил бы какое-нибудь витиеватое пожелание на форзаце, и ты пришла бы в восторг.

— Неплохо, — ты улыбнулась, представив эту картину.

— А потом…

— А потом каждый додумает в меру своей испорченности, — ты легонько поцеловала его в лоб и встала.

Пора было ехать обратно в лечебницу для психопатов-преступников.

— Пожалуйста, — тихо попросил Фредерик.

Даже он сам не знал, о чём именно просил. Одним этим тихим словом он окончательно разбил тебе сердце.

— Ещё увидимся, — так же тихо отозвалась ты, надевая пальто.

Правда?