Фредерик

59

Кто-то кричал.

Ты заметалась по постели, проснулась. Да, ты всё-таки смогла заснуть. Вопли доносились с улицы — у кого-то праздник, наверное, и не заканчивался. Доктора Ч. рядом не было. Ты вспомнила прошедшую ночь и свернулась клубочком, накрывшись одеялом с головой.

Как я могла это допустить?

Вполне контролируемый вечер с доктором Ч. превратился в обезоружившую тебя ночь с Фредериком, и ты понятия не имела, каким будет это утро. Одно ты знала точно: притворяться теперь будет тяжелее. Теперь, когда ты увидела наконец в нём человека. Так ты это для себя сформулировала. Твои невыразимые ощущения и его невыносимые слова ты решила не принимать во внимание.

Это всё сильно осложнило бы.

Раньше ты отключала чувства, оставляя лишь разум, но в этот раз нахлынувшие ощущения полностью отключили голову. Ты запирала эмоции, открывая доступ лишь к телу, но неожиданно с твоей души сорвали печать. На какое-то время ты стала совершенно беззащитна, и это тебя напугало.

Ты накинула рубашку, расчесалась, поизучала себя в зеркало, пошарилась по ящикам комода, даже заправила постель — что угодно, лишь бы подольше оттянуть момент встречи с доктором Ч. Больше всего тебе хотелось вылезти через окно на улицу и никогда сюда не возвращаться. Но ты знала, что для этого уже слишком далеко зашла.

Ты вышла из спальни и прислушалась. Хотя квартира и была огромной, можно было расслышать отдалённые звуки — очевидно, с кухни. Ты прошла мимо гостиной с роялем, поборов искушение сесть и сыграть что-нибудь идиотское, только чтобы стряхнуть с плеч навалившуюся вдруг тяжесть, бесшумно открыла дверь на кухню и замерла в проходе.

Господи, дай мне сил.

Он всё ещё был Фредериком. В синем домашнем халате и тапочках, причёсанный, но по-человечески, задумчиво смотрящий на стол. Тосты выскочили из тостера, и он вздрогнул. Потом увидел тебя, улыбнулся. По-фредериковски.

Если только он скажет какую-нибудь дичь, типа «доброе утро» или «я сделал тосты», разом облегчит мне задачу.

Но он молчал, лишь смотрел на тебя своими невыносимыми зелёными глазами, пытаясь найти в твоём лице какие-то изменения. Признаки того, что произошедшее затронуло твоё сердце.

Ты лучше умерла бы, чем позволила ему их найти.

И уж конечно ты не дашь ему понять, что слышала его нелепое признание, о котором он наверняка сейчас жалеет.

Фредерик поставил на стол тарелку с тостами, маслёнку с ножом, большой френч-пресс с кофе, две чашки. Ты отодвинула стул и села.

— Масло безлактозное, — сказал вдруг он, словно это могло тебя заинтересовать.

Вам обоим было неловко, но тебе гораздо больше. Наверное, потому что из вас двоих именно ты была лгуньей.

— А кофе без кофеина? — попыталась съязвить ты, совершенно сбитая с толку его словами.

— И хлеб без глютена, — добавил он, усмехнувшись, но это была приятная усмешка, не имевшая ничего общего с ухмылками доктора Ч.

Ты промолчала. Фредерик намазал масло на тосты и разлил кофе по чашкам. Только тогда ты поняла, как голодна. И только тогда ты сказала:

— Если можно, лучше чай.

— Конечно, — Фредерик тут же поднялся и стал рыться в шкафах. Через минуту он наконец признал то, что подозревал с самого начала: чай закончился. Об этом он сообщил тебе с таким прискорбным видом, словно это разбивало ему сердце.

Всё ещё впереди.

— Ничего, — заверила его ты. — Я выпью воды.

— Я думал, ты любишь кофе, — немного растерянно сказал Фредерик.

Ты.

Из его уст это прозвучало так обыденно, так… органично. Но тебе это совсем не понравилось. Хотя продолжать называть друг друга на «вы» после этой ночи, пожалуй, было бы неловко.

Но ведь ничего особенного не произошло. Это должно стать твоей мантрой.

— Я ненавижу кофе.

Правда.

Фредерик расстроился, но из-за чего именно — того, что у него нет чая, чтобы обеспечить тебе приятный завтрак после приятной ночи, или того, что раньше ты почему-то давилась кофе, не выказывая никакого неудовольствия, — ты предпочла не выяснять.

— Есть апельсиновый сок, — сказал он, поставив перед тобой стакан с водой. Ты вдруг вспомнила, как он выплеснул тебе такой же в лицо, чтобы прекратить истерику. Казалось, с тех пор прошло лет пять. — Свежевыжатый. — (Ещё бы, подумала ты, и где-то глубоко в душе вновь вспыхнули знакомые искорки неприязни.) — Может, хочешь сока?

Его глаза были наполнены такой искренней заботой и добротой, что стыд ожёг тебе спину. Тебе не хотелось сока. Тебе хотелось только одного: распахнуть этот проклятый халат, найти нужную кнопку и переключить заботливого Фредерика обратно в режим пошлого доктора Ч.

— Нет, — сказала ты. — Нет, спасибо.

Ты вгрызлась в тост, стараясь не смотреть на мужчину напротив тебя.

— Тебе очень идёт эта рубашка, — мягко сказал он, глядя, как ты ешь.

Красивая голубая рубашка была его, и ты надела её не специально — ни к чему сегодня провоцировать лишние эмоции, ты просто действительно не нашла своё рождественское платье. Вроде бы ничего особенного, однако он продолжал обращаться к тебе на «ты».

Дай ему хоть эту малость.

Ты хотела бы, но не могла. Нельзя размякать.

Никому из вас.

— А вам очень идёт этот халат, — ляпнула ты, не думая, только чтобы дать ему понять то, что он понимать наверняка не захочет.

Но он отлично тебя понял. Вне зависимости от того, что именно ты думала о нём время от времени, он не был каким-то капризным ребёнком, которого сложно убедить купить приглянувшуюся игрушку в другой раз.

Он отпил кофе, не почувствовав вкуса, не отрывая взгляда от узора столешницы. Потом снова взглянул на тебя.

— Всё… в порядке? — Фредерик (доктор Ч.) мягко взял тебя за руку, и ты вырвала её с таким ужасом, словно коснулась утюга.

Не позволяй. Себе. Больше. Ошибок.

Ты поняла, что допустила ошибку ещё в самом начале, сидя на той скамейке перед лечебницей, обдумывая свой бредовый план. Тогда ты прикинула возможные варианты, и они казались тебе вполне вероятными. Хотеть секса с тобой — да. «Запасть» на тебя — вероятно. Но влюбиться? Ты не считала это возможным. Наверное, потому что не принимала в расчёт то, что доктор Ч. способен оказаться реальным человеком, а не просто самодовольным жаждущим психиатром, которого можно и нужно соблазнить, — таким он был в твоей голове почти с самого начала. Ты не принимала в расчёт то, что у этого мужчины действительно может быть сердце.

Тебе просто не приходило в голову, что ты можешь по-настоящему понравиться кому-то, кроме твоей запертой в лечебнице преступной любви.

Тебе тем более не приходило в голову, что кто-то, кроме него, может взять тебя за руку и коснуться твоей души. А именно это сейчас и произошло.

Пусть на секунду, но произошло.

— Да, — улыбнулась ты через силу. — Всё нормально.

Ложь.

Он внимательно смотрел на тебя (надо же было так дёрнуться, как дура, мысленно выругалась ты), и, пока он не сказал или не сделал чего-нибудь ещё, ты спрятала руки под стол, положив их на колени. Конечно, от него это не укрылось.

Фредерик мучился полминуты, прежде чем признаться себе и сказать правду тебе:

— Я не очень… Не совсем… Пожалуй, совсем даже не умею говорить о… — он запнулся, ты видела, как тяжело ему даются слова. Вернее, не даются. Где же тот доктор Ч., обожающий интервью перед камерами? — Ну, о…

— Неправда, — возразила ты. — Вы отлично умеете говорить, когда вам это нужно.

Вряд ли это то, что он хотел услышать.

— Но только не сейчас.

Ты пожала плечами.

— Во сколько сегодняшний сеанс? — буднично спросила ты.

— Сеанс?

Меньше всего он ожидал от тебя такой вопрос.

— Ну да. Как обычно? Сегодня же среда, — подсказала ты.

Как обычно?

— Это я и пытаюсь сказать, — он нервно обхватил пальцами свою чашку с кофе. — Всё теперь… необычно.

— Всё? — чуть приподняла ты брови.

— По-другому, — сказал он, смотря тебе прямо в глаза. Уверенный, что ты понимаешь его и чувствуешь если не то же, то хотя бы что-то похожее.

— Почему? — спросила ты ровным голосом.

Фредерик молчал, проклиная себя. И тебя, если уж на то пошло. Тебе так непривычно (и нерадостно) было видеть его настолько растерянным, что ты решила побыстрее с этим закончить.

— Что-то произошло? Ну, ночью?

Фредерик чуть оживился, но формулировка его смутила. Вернее, сама постановка вопроса.

— Я просто могла что-то упустить, — резанула ты, — последний бокал шампанского явно был лишним.

Резанула по живому, как и планировала, и получилось, однако тебя это почему-то не обрадовало. Не говоря уже о Фредерике. Но ты должна была наглухо заколотить эту маленькую хлипкую дверцу, чтобы она никогда больше не смела приоткрыться. Блестящие острые гвоздики, рождественские иголочки, покалывающие в области сердца.

— Мы даже не допили бутылку, — помолчав, сказал он.

Правда? Этого ты не помнила. Какая глупость. С другой стороны, так даже понятнее, какую линию ты гнёшь, если вдруг кто-то до сих пор был не уверен.

— А, так я выпила ещё раньше, — легкомысленно отозвалась ты.

Ещё один гвоздик.

— Собственно, так я здесь и оказалась.

И ещё один.

— Неправда, — возразил он.

С едва уловимым, но всё-таки сомнением.

Ты вздохнула, и он наконец сказал то, что собирался с самого начала:

— Ведь это же было… Было…

Ты вцепилась пальцами в колени. Замолчи.

Фредерик пытался подобрать слово, способное хоть отдалённо выразить то, что он чувствовал, и эти несколько секунд с тебя словно заживо сдирали кожу. Господи, нет. Не молчи. Говори быстрее. Прекрасным? Незабываемым?

— …особенным.

— Особенным? — переспросила ты, чувствуя, что на коленях останутся синяки.

Правда.

— О… Ну да, было здорово. Отличное Рождество, — снова изображая легкомыслие, продолжила ты, видя, как его взгляд становится чуточку печальнее с каждым твоим словом.

— Безусловно, — согласился он, подавив тяжёлый вздох. — Рождество, в которое что-то произошло. Да?

У тебя внутри всё сжалось от этого «да?». Доктор Фредерик Ч. открыто просил бросить ему спасательный круг, но он был нужен тебе самой.

Ты встала из-за стола и стала убирать маслёнку в холодильник, только чтобы не сидеть напротив этих беспощадных и беспомощных глаз.

— «Что-то»? — спросила ты, открывая дверцу. — Что?

Ты обращалась к маслёнке, к апельсиновому соку, к сыру, к винограду. Ты отлично знала, как нивелировать важность разговора.

— Что-то… новое, — с трудом ответил он тебе в спину.

— Не очень понимаю, о чём вы, — нахмурившись, повернулась ты к нему.

Ты врала в суде под присягой, но эти слова дались тебе тяжелее.

— Неважно, — пробормотал доктор Ч., почему-то оставаясь Фредериком. — Сегодняшний сеанс мы перенесём на другой день.

Или не оставаясь.

— Хорошо, — улыбнулась ты, как надеялась, очаровательной улыбкой, но он даже не посмотрел на тебя, начав убирать со стола.

Фредерик (доктор Ч.! доктор, мать его, Ч.!) вымыл тарелку, чашки и френч-пресс, выбросил свой тост, к которому так и не притронулся, смахнул крошки со стола. Ты всё ещё стояла на кухне, скрестив руки на груди, чувствуя, как сильно бьётся под ними сердце. Он обернулся и, казалось, удивился, увидев, что ты ещё здесь.

— Вы не видели моё платье? — спросила ты, с ужасом чувствуя, что краснеешь.

Почему, чёрт возьми, это происходит?

— Оно сохнет в гардеробной.

Больше он ничего не сказал. Ты кивнула, словно именно там оно и должно было находиться (ты смутно припомнила, как на него пролилось шампанское — он что, его застирал?), и направилась за платьем, спиной чувствуя взгляд психиатра.

За окном была настоящая рождественская метель. Красивая, успокаивающая. Рождество в этом году выдалось действительно зимним, в прошлый раз два дня шёл дождь, и те два дня доктор Фредерик Ч. не выходил из дома, зарывшись в одеяло и бросая одну скучную книгу за другой.

И вот оно, первое Рождество за много лет, которое он встретил не один. И не просто не один. О, на такое он и не надеялся. Перестал надеяться давным-давно.

И не стоит начинать надеяться снова. Ты ясно дала понять, что для тебя ничего особенного не произошло. Фредерик — доктор Ч. — не знал, что и сказать. Возможно, он ошибся? Преувеличил? Может, он просто идиот, влюбившийся в ту, что играет с ним, постоянно меняя правила? Ту, с которой играть должен был он сам?

Нет. Этой ночью всё было иначе, он точно это знал. Не только для него. Для вас обоих. Клубок спутанных мыслей, тонких полупрозрачных нитей лжи и притворства, желания и недоверия начал разматываться, оставляя лишь одну из них — самую хрупкую, самую невероятную, способную стать чем-то потрясающим. Я люблю тебя, сказал он ночью, — не сказал даже, слова сами вырвались на свободу. Бездумно, но искренне. Тогда он был в этом уверен. Теперь он молился только, чтобы ты их не слышала. Большего унижения для него было бы не придумать.

Конечно, сегодняшний сеанс пришлось перенести. Вам обоим надо всё обдумать — скорее, ему, ведь ты, похоже, уже всё решила, твоя линия поведения ясна. Ему стоит под неё подстроиться. Сбросить с себя этот жалкий романтический морок, которой вдруг напал на него впервые за последние лет десять. Как бы там ни было, он не собирался прерывать ваше общение, если ты сама этого не сделаешь. Более того, он надеялся продолжать его как можно дольше. Как врач, как собеседник, как любовник, как друг, как человек, от которого зависит тот, кому ты точно не сказала бы ну да, было здорово. Как угодно.

Он не хотел тебя терять.