Фредерик

56

Ты тщательно вымыла голову, высушилась, причесалась. Косметику почти не наносила — раньше ты редко её использовала, и тебе хотелось хоть чуть-чуть вернуться в это «раньше». Ты надела пушистый светло-голубой свитер, который он тебе подарил, заметив, как ты рассматриваешь его в одной из копенгагенских витрин, и привычные чёрные джинсы. Взяла большой рождественский пакет, надеясь, что в нём после досмотра останется хоть что-то. Доехала до лечебницы в полнейшей прострации. Канун Рождества чувствовался даже в кожаной обивке холодных автобусных кресел. Праздник поглощал этот город. Когда-то он поглощал и вас двоих.

Ты позволила себе снова окунуться в те приятные воспоминания о датском Рождестве. Сейчас было самое подходящее время. Ты смотрела в покрытое инеем автобусное окно и видела блеск дворцовых люстр. Штраус в наушниках воскрешал великолепие рождественского бала, витражи и лёгкое головокружение от счастья. Которое всё ещё теплилось где-то в тебе. Но лишь твоя нога ступила на больничные ступени, стало ясно: то Рождество лучше не вспоминать. Слишком уж разителен был контраст.

Охранники вместе с доктором Ч. с интересом изучили твои подарки, оставив из них только краски и акварельную бумагу. Напитки, увы, были запрещены. Про еду ты знала и так. Ты хотела возмутиться насчёт нотной бумаги, но не рискнула. К тому же без карандашей, акварелью, выводить ноты на нотном стане было бы не очень удобно.

— Спасибо, — только и сказала ты. Сегодня ты была невероятно вежлива.

Пакет обещали скоро передать твоему преступнику (разумеется, со всеми предосторожностями), и тебе пришлось его отдать. Доктор Ч. постоянно смотрел на твой пушистый свитер, словно чувствуя в нём какой-то подвох. Подвох, конечно, был, но не в свитере. И почувствует он его, когда станет уже поздно. Ты вспомнила, как он показывал тебе твою любовь, пойманную в рамки экрана ноутбука. Без звука, без жизни, страшно до одурения. Как беззастенчиво этим заявил, что следит за пациентами. По меньшей мере за одним. Ты была уверена, что доктор Ч. посмотрит запись твоего посещения. Но он не увидит твоего лица — ты сядешь спиной к камере, а также, скорее всего, не сможет разглядывать твоего преступника — ты его заслонишь. Но на его лице и так было бы меньше эмоций, такое уж оно. Вам повезло, что камеры-палаты не прослушиваются. Хотя ты и не собиралась говорить ничего криминального.

Доктор Ч. действительно посматривал на твой свитер. Он был настолько мягким на вид, что жутко хотелось проверить это и на ощупь. Да и обтягивал твою фигуру весьма впечатляюще. Но психиатр был уверен — протяни он руку, ты отшатнёшься, несмотря на многое, что между вами было. Твоё лицо говорило за тебя. Ты была взволнована, воодушевлена, радостна. Ты была здесь — но всё же не здесь.

Последние несколько лет его не приглашали на предрождественские и рождественские мероприятия. Самые впечатляющие вечеринки и приёмы года проходили без него. Сначала доктора Ч. это расстраивало, но потом пришлось признать: на них ему стало бы в конце концов ещё грустнее. Ибо именно на этих праздничных завершениях года почти все веселились парами, а кто был одинок — непременно эту пару находил прямо там, пусть даже и на одну искрящуюся рождественскую ночь. Доктор Ч. не относился ни к первым, ни, к сожалению, ко вторым. Правила успешного флирта ему так и не удалось освоить. Доктор И. на фотографиях в начале вечера всегда появлялся со своей женой, однако к концу рождественских вечеринок жена куда-то девалась, а доктор И. невозмутимо окружал себя сонмом одиноких, красивых, голодных, надеющихся что-то от него получить девиц. Доктор Ч. все эти годы завидовал ему, но теперь, как ни странно, он подумал о его жене. Действительно, куда она девалась? И стоило ли жениться, если ты готов через пару часов и пару бокалов совершенно про неё забыть? Странно, что раньше он ничего такого не думал.

Странно, что думает теперь.

В общем, последние годы Рождество доктор Ч. встречал у себя дома в гордом, граничащем с мизантропством уединении, и в этот раз ничто не предвещало изменений.

Можно было ничего не спрашивать. Ничего не предлагать. Ясно было, кто для тебя главный герой сегодняшнего дня. Кануна Рождества. Доктор Ч. знал, что ты ответишь отказом на любое его предложение, и не хотел чувствовать себя неловко.

Вы остановились у лестницы. Доктор Ч. должен был спуститься и поехать в свою одинокую квартиру, а ты должна была пойти к своему преступнику. Санитару Х. уже было дано разрешение пропустить тебя; он ел рождественский пирог в столовой. Повисло неловкое молчание. Психиатр улыбнулся и поправил шарф, который не нуждался в поправлении. Если уж проиграл на собственной территории, не стоит тянуть. Он вздохнул.

— Ну что ж…

— Счастливого Рождества! — выпалила ты. В тебе бурлило шампанское, переливались гирлянды, звучали праздничные хоралы. Ты не могла скрыть радость от того, что вот-вот увидишь свою любовь — наедине. Доктор Ч. должен был немедленно уйти, оставив тебя в покое.

— Счастливого Рождества, — отозвался доктор Ч., и прозвучало это грустнее, чем ему хотелось бы.

Вытерпев несколько довольно сальных шуточек от санитара Х., ты по-прежнему держала себя в руках. По дороге он несколько раз приложил бейдж-пропуск для посещений к считывающим устройствам, и вот ты уже оказалась буквально на расстоянии вытянутой руки от своей любви.

— Удачи, — осклабился санитар, но тебе не нужна была удача. Только уединение.

За дверью остался стоять охранник — на всякий случай. С правильной стороны двери, а не как доктор Ч. Ты зашла, и сердце тут же начало распадаться на кусочки. Ты хотела поздороваться, но слова последовали за сердцем. Всё последовало. От тебя не осталось ничего, кроме мелких осколков вашего нелёгкого прошлого и неизвестного будущего, припорошенных рождественской снежной посыпкой.

— С Рождеством, — сказала ты, кладя руку на стекло.

Он улыбнулся и сделал то же.

— Как тебе удалось? — спросил он, имея в виду не только твоё одиночное посещение, но и подарочный пакет, который ему передали пару минут назад.

Это долгая история.

Его волосы немного отросли, и он снова напоминал того, прежнего, добольничного похитителя твоего сердца. Правда, похоже, ещё более худого, чем в прошлое посещение. Жаль, что не разрешили принести ни еду, ни напитки.

— Ты правда не хотел меня видеть? И читать мои письма? — вырвалось у тебя вместо ответа.

Ты не собиралась спрашивать, но было поздно.

— Конечно, хотел, — сказал он. — Но этот ублюдок не заслуживает того, чтобы читать написанное твоей рукой. И тем более присутствовать здесь вместе с тобой.

Ты невольно улыбнулась. Сейчас бы ты, пожалуй, не назвала доктора Ч. ублюдком. Хотя в первые месяцы — конечно. Но ты была права: он сделал это ради тебя. Видел, как тебе некомфортно. Мягко говоря.

И вот вы наедине.

Кстати… Ты покрутила головой, но ничего не обнаружила. Наверняка она маленькая и совсем незаметная.

— Здесь есть камера, — сказала ты. Он должен был знать.

— Чёртов вуайерист, — усмехнулся он. Помахал рукой в воздухе, словно передавая психиатру привет.

Ты взяла стул и поставила его ближе к стеклу. Он по ту сторону поступил так же.

— Красивый свитер.

Ты улыбнулась.

— Как там доктор Ч.? — небрежно спросил он.

— Нормально.

Хоть прослушки и не было, тебе не хотелось обсуждать эту тему. То, что ты почему-то уже не согласна с «ублюдком», немного испортило тебе настроение. К тому же вопрос был действительно сложный.

— Всё по плану?

— Думаю, да. Не хочу это обсуждать.

Вы сидели друг напротив друга, и он серьёзно изучал тебя своими холодно-карими глазами, такими не похожими ни на внимательно-зелёные доктора Ч., ни на водянисто-серые санитара Х. Других глаз для сравнения в твоём окружении пока не наблюдалось.

— Что? — спросила ты, хотя могла и не спрашивать. Ты изучала его точно так же. Лицо, которое ты хотела бы видеть перед собой до конца жизни и которое ты неизвестно когда увидишь в следующий раз.

Глаза чуть потеплели.

— Нарисую тебя, — ответил он. — Надеюсь, выйдет прилично.

— Можно и не прилично, — усмехнулась ты.

— Это как-нибудь потом.

Потом — когда рисунки не будут проходить досмотр у доктора Ч. и всех желающих.

— Хорошо. — Ты улыбнулась. — Буду ждать, — добавила ты уже тише.

— Я тоже.

Вы говорили не только о рисунках.

Ты боялась спрашивать о чём-то, связанном с лечебницей. Чем он занимается с утра до вечера? Часто ли приходит к нему доктор Ч.? Что именно делают в процедурной и делают ли что-то конкретно с ним? Как он переносит это заточение? Чем их кормят? Наверное, еда для персонала отличается от еды для убийц. О чём он разговаривает с благоволящим к вам санитаром Х.? Думает ли о жизни, проходящей за стеклом?

Тебе хотелось знать, как проходят его дни. Но страшно было услышать подробности.

Он тоже боялся спрашивать о твоей жизни. Чем ты занимаешься с утра до вечера? Как ты выдерживаешь доктора Ч.? Промывает ли он тебе мозги, пытается ли манипулировать? А ещё санитар Х. со своими шахматами. Сколько ещё ты сможешь выдержать?

Сможешь ли ты прийти ещё?

— Приходи одна, — сказал он. — Если получится.

Ты покачала головой. Последний раз, просила ты доктора Ч. Тут без вариантов. Следующий раз, когда ты увидишь любовь своей жизни, не будет просто «посещением». По крайней мере, так намечено в твоих планах.

Вы не решались говорить о вас самих, поэтому ты заполнила тишину рассказом о рождественской атмосфере в городе, о концертах, афиши которых ты видела по пути в лечебницу (и на которые вы могли бы сходить, если бы не), о какой-то ерунде, пришедшей тебе в голову. Потом вы плавно перешли на твоё финансовое положение. Ты не хотела лгать, поэтому не сказала ничего прямо. Просто сказала, что с этим всё нормально и что ты сдаёшь квартиру. Он, конечно, решил, что живёшь ты у него, поэтому не стал уточнять (к твоему облегчению). Говорить, что ты ютишься в своей квартирке, теперь наполовину заваленной картонными коробками, потому что жить в доме маньяка оказалось невыносимо, ты не хотела.

— Ты держишься? — серьёзно спросил он.

— Всё в порядке.

Правда?

— Я спросил не об этом.

Ты говорила про ситуацию в целом, а он — про тебя. Держусь ли я?

Можно подумать, у тебя был выбор.

— Держусь, — твёрдо ответила ты.

Правда.

— Тогда я тоже.

Сердце кольнуло. Хорошо, что ты не стала расспрашивать его о жизни… пребывании здесь. Это было бы тяжело для вас обоих.

Время пролетело незаметно: вы даже больше рассматривали друг друга, чем разговаривали. Без присутствия доктора Ч. это было гораздо приятнее. Ну, по крайней мере, без его личного присутствия в помещении. Тебе ужасно хотелось его коснуться, но это было невозможно.

Пока.

Дверь за твоей спиной открылась, и зашёл охранник. Каким бы исключительным ни был твой разрешённый доктором Ч. визит, часы посещения закончились. Вы попрощались, зная, что всё может пойти не так, но сохраняя в себе тепло от встречи. Оно окутывало тебя, когда ты сбегала по ступенькам лечебницы, когда выходила на пронизанную духом Рождества улицу, когда садилась на скамейку. Ту самую, на которой ты когда-то придумала свой идиотский план. Всё-таки было чудом, что ты смогла увидеть его именно сегодня. Как бы тебе хотелось остаться с ним в эту рождественскую ночь! В голову полезли воспоминания об одной из них, и тебе стало ещё теплее. Но постепенно, как снежинки в стеклянном рождественском шаре, это чудесное тепло от встречи оседало, остывало, слишком быстро превращалось в воспоминание.

Факт: Рождество, и ты сидишь на скамейке около психушки для преступников, не представляя, что делать дальше.

Факт: Рождество, и люди на улице смеются, несут красивые пакеты с подарками, едут в переполненном транспорте, стараясь всё успеть, и почти все — с кем-то, почти все — не одиноки в этот предпраздничный час, потому что так и должно быть.

Факт: Рождество, и ты одна.

Ты. Совсем. Одна.

Удивительно, как праздник и хорошее настроение других может заставить чувствовать тебя хуже, когда, казалось бы, хуже уже быть не может.

Ты посмотрела на часы и вздохнула. До Рождества оставалось несколько часов, способных свести тебя с ума. А ты точно не была единственной одинокой душой, затерявшейся в заснеженном городе.

Эта скамейка явно была заколдованной. Даже, скорее, прóклятой.

Потому что ты действительно решила сделать это.