ЖЕСТОКАЯ ЛЮБОВЬ

ГЛАВА 10

КИЛЛИАН

Феликс Ленков хочет поговорить.

Я не хочу давать ему ни единого шанса, но ситуация требует этого. Если есть шанс выжить, я не уйду отсюда без Арчера, без своих людей. Нас застали врасплох, возможно, мы слишком уверовали в лёгкость, с которой расправлялись с другими русскими ублюдками, но это чертовски хороший повод для пробуждения.

Ярость бурлит где-то на поверхности, угрожая вырваться наружу и обрушиться на самого близкого ко мне человека, но если я хочу выбраться отсюда живым, мне нужно быть осторожным. Мне нужно вести себя умно.

Я делаю глубокий, слегка болезненный вдох, потому что мои рёбра протестуют после того, как меня швырнули в стену, и беру ярость под контроль.

— Странный способ начать разговор, — выплёвываю я.

— С тобой непросто связаться, — спокойно отвечает Феликс. В его русском акценте столько мягкости. Должно быть, он проводит в Америке больше времени, чем на родине.

— Ты мог бы позвонить.

— Ты бы не ответил. — Замечает Феликс и снова непринуждённо улыбается, как будто мы ведём светскую беседу.

— Точно, я больше люблю переписываться.

Включаю типичного Киллиана.

— Я знаю, зачем ты здесь, — начинает Феликс, не сводя с меня пронзительного взгляда. Я с лёгкостью принимаю его вызов.

— Знаешь?

— Да. Ты подозреваешь, что я приложил руку к смерти Каллахана Райана, верно? — Он приподнимает бровь.

— С чего бы мне так думать?

— Признаю, всё было прекрасно спланировано. Такое грязное покушение на твою жизнь, обставленное как месть за смерть моего брата. — Феликс цокает языком и наконец отводит от меня взгляд, качая головой. Его взгляд падает на Арчера, который смотрит на него с такой ненавистью, что я почти горжусь им.

— Семья защищает семью, я это понимаю, — отвечаю я, — но убить моего тестя? Это уже слишком. — Вот оно. Мои слова – тонкое напоминание о связи между ирландцами и итальянцами. Скрытая угроза волны, которая вот-вот сотрёт русских с лица земли.

— Верно, но это была не моя бомба, — отвечает Феликс и слегка наклоняет голову. Мужчина, державший Арчера, отпускает его, и тот с кряхтением падает вперёд, прижимая руку к ране, чтобы остановить кровотечение.

Чёрт, надеюсь, рана неглубокая.

— Ты мне не поверишь, но те, кто это сделал, похоже, решили, что обвинить в этом кого-то вроде меня – это их выход. Ты был мишенью. Ты всегда был мишенью, Киллиан. Пахан и его… отсталые последователи не знают, когда нужно остановиться, как голодные псы с окровавленными зубами. — Феликс снова смотрит на меня. — Я ненавидел своего брата, просто презирал его. Эта ненависть растёт с каждым днём, когда я смотрюсь в зеркало. — Он поднимает руку с татуировками на костяшках и указывает на шрам на своём лице.

— Отношения в твоей семье меня не касаются, — сухо заявляю я, борясь с желанием посмотреть на Арчера и убедиться, что с ним всё в порядке. Я не могу позволить себе дать этому ублюдку хоть дюйм.

— Справедливо, — пожимает плечами Феликс так непринуждённо, так спокойно.

Неужели он не видит во мне угрозы? Неужели он не испытывает ко мне никакого уважения или он просто глуп?

— Мой брат был из другого времени, более древнего. Как и другие бригадиры и пахан, ну... — Феликс усмехается, и у меня внутри всё сжимается. Такое открытое неуважение к своему лидеру? В нашей семье подобное привело бы к смерти.

— Я бы предпочёл, чтобы ты перешёл к делу, пока мой друг не истёк кровью, — бормочу я и на этот раз не в силах сопротивляться желанию. Я бросаю взгляд на Арчера, и он отвечает мне усталым, но решительным взглядом. Его плечо почти полностью залито кровью, которая стекает по шее, но огонь в его глазах успокаивает меня.

— Конечно. Хотя мне жаль, что так вышло, — говорит Феликс, и я снова обращаю на него внимание.

Он сожалеет?

— Я не так представлял нашу встречу. Я хотел, чтобы ты пришёл, чтобы мы могли поговорить без кровопролития, — продолжает он. — Я считаю, что мы на распутье. Наша семья не переживёт эту войну, и все это видят. Я вижу это, и все подчинённые видят это. Текущие масштабы смертей и разрушений, которые вы на нас обрушиваете, нам не по силам. Мы на грани вымирания.

— Ты что, хочешь, чтобы я тебя пожалел? — Огрызаюсь я, и во мне поднимается гнев, обжигая горло и придавая моим словам огненный оттенок. — Должен ли я сочувствовать тебе из-за боли, которую ты заслуживаешь после всего того дерьма, что ты и тебе подобные устроили в моей семье?

Угрожали Каре, убивали моих людей, убили Каллахана, чуть не убили меня, список можно продолжать.

— Нет! — Рявкает Феликс, и его расслабленная манера поведения исчезает. — Я не хочу жалости и не прошу прощения. Разве подчинённые, которых взяли с собой, заслуживают смерти за то, к чему они не имеют никакого отношения? Как долго мы будем расплачиваться за грехи наших семей? Я понимаю, что всё не так однозначно сейчас, но я прихожу к вам с оливковой ветвью в руке. Мы хотим мира. Мы хотим перемирия, шанса на сосуществование, прежде чем у нас не останется никого, кто мог бы даже похоронить мёртвых.

— Перемирие? — Предложение настолько абсурдно, что смех, сухой и безрадостный, застревает у меня в горле. — Вам нечего нам предложить, и уж тем более, вы не имеете права обращаться с такими просьбами. Вы просто ничтожество. Твои слова ничего не стоят.

Феликс бросает взгляд на своих охранников и медленно облизывает губы, словно внутри него идёт борьба. Затем он складывает руки вместе.

— Мне есть что предложить. Я нахожусь в процессе свержения Пахана.

Моё сердце замирает, словно меня только что окунули в ледяную воду.

— Что?

— Мы не переживём эту войну, никто из нас не переживёт, — отвечает Феликс, и его слова настолько откровенны и честны, что я не могу поверить своим ушам. — Нас втянули в войну, основанную на архаичных идеалах Пахана. Поэтому я решил, что нужно что-то менять. Я нашёл таких же, как я, людей, верных русских, но отчаянно нуждающихся в переменах, в шансе жить, а не просто выживать, поэтому я и пришёл к вам. У меня есть план, но я не хочу уходить с одной войны на другую. Я хочу мира. Мои люди хотят мира.

— Чушь собачья. — Это слово вылетает прежде, чем я успеваю себя остановить, но Феликс даже не моргает.

— Я понимаю, в это трудно поверить, и, пожалуйста, мне жаль человека, которого вы сегодня потеряли, но всё, что я тебе сказал, – это правда. И время это докажет. — Феликс поднимает руку, запускает пальцы в свои густые волосы, и из его груди вырывается глубокий вздох. Чем дольше я смотрю на него, тем больше замечаю потёртые края. Его костюм слишком тесен, он не привык к официальности. Его манеры и движения говорят о том, что он не в своей тарелке, когда дело доходит до переговоров.

И всё же он стоит здесь.

Ничто из этого не гасит гнев в моей крови, но следующий вздох даётся мне легче. По крайней мере, я могу сыграть эту роль, чтобы мы выбрались отсюда живыми.

— И как мы вписываемся в твои планы по свержению Пахана? — Мне приходится приложить усилия, чтобы мой голос звучал спокойно, но я справляюсь.

— Я бы хотел встретиться с Данте. Мне есть что ему предложить, чтобы показать, насколько я серьёзен. Это может быть любое место по его выбору, любое время по его выбору, но я хочу именно этого. — Феликс взмахивает рукой, и его люди внезапно отступают, выпуская меня из своих объятий. Я оглядываюсь, проверяя каждого из них, прежде чем снова встретиться взглядом с Феликсом.

— А если нет?

— Как я уже сказал, время докажет, что я говорю правду, и моя просьба будет оставаться в силе, пока я могу её озвучить, — заявляет Феликс. — Мы уходим, и я надеюсь, что ты передашь мою просьбу Данте.

Он начинает двигаться, и мои пальцы сжимаются, мне хочется ударить его, но прежде чем я успеваю что-то сделать, Арчер стонет от боли, и Феликс проходит мимо меня без происшествий.

— Знаешь, никакие твои предложения не помогут тебе заслужить прощение за то дерьмо, которое ты устроил, — рычу я, оборачиваясь и наблюдая, как Феликс подходит к двери.

— Возможно, — вздыхает он, — но я буду продолжать работать над этим.

Он уходит со своими людьми, а мои поднимаются на ноги и замирают, не зная, следовать за ним или нет.

Мне всё равно. Арчер сразу же привлекает моё внимание, и я опускаюсь рядом с ним, осторожно отводя его руку от раны, чтобы оценить ущерб.

— Босс, — начинает он, задыхаясь, и я цокаю языком, когда вижу большую рану на его левой грудной клетке. Она не выглядит опасно глубокой, но достаточно широкая и сильно кровоточит.

— Что? — Рявкаю я, прижимая руку к его ране. Я бросаю взгляд на одного из своих людей, прищуриваясь. — Не стой там, спускайся и убедись, что на парковке не началась перестрелка! — Кричу я, и кто-нибудь, позвоните Данте!

— Прости, — выдыхает Арчер, морщась от боли, когда я сильнее прижимаю руку к его ране. — Тебе нужно было просто оставить нас здесь.

— Ага, — слегка усмехаюсь я, — и оставить тебя здесь умирать? Как бы я жил, если бы я оставил тебя гнить в этом коридоре.

— И ты говоришь, что не изменился, — выдавливает Арчер. Я закатываю глаза, гнев в моём сердце утихает, и я сосредотачиваюсь исключительно на том, чтобы вывести Арчера из здания.

— Что? Я остался только потому, что знал, что мои колени не выдержат прыжка из окна второго этажа, — бормочу я, и Арчер разражается смехом, когда я обхватываю его рукой за талию и поднимаю на ноги. Несмотря на его устойчивость, я продолжаю обнимать его за талию и прикладываю ладонь к ране, выводя его из комнаты.

— Конечно, босс, — сухо усмехается он. — Итак... ты ему веришь?

— Ни на секунду, — говорю я, когда мы подходим к лестнице, — но Данте захочет узнать об этом, прежде чем мы пойдём дальше. Может, он и несёт чушь, но он оставил нас в живых. Может, это ничего не значит, а может, и значит.

Пока я провожаю Арчера к машине, я не могу перестать думать о том, что он сказал.

Расплата за грехи семей. В этом виноваты мы все, даже Кара.

Возможно, в его словах есть доля правды, но остаётся один вопрос.

Если не Феликс, то кто тогда виновен в взрыве, который убил Каллахана и пытался убить меня и Кару?

Могу ли я действительно отказаться от мести ради мира?