Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава X В горах Сегуры

Брат Хуан сбежал из тюрьмы в момент весьма зловещий для Реформы. Смерть нунция Ормането и отмена его преемником, Филиппом Сега назначения инспектором Грасиана, Босые были сданы безоружными в руки Обутых. Отец Тостадо, потворствуемый новым нунцием, возобновил свои нападения, будучи драконтовски расположен в отношении Босых. Общины разделились; Босые, неугомонные; вплоть до того, что монашеское бдение и первоначальная суровость пошли на убыль вследствие таковой и столь ожесточённой внутренней борьбы. Мать Тереза, заключённая в своём первом монастырьке в Авиле, в сердце своём переживала грубые удары, которые обрушивались на её труды.

В почти безнадёжном усилии собственной защиты Босые, вопреки сомнениям в законности такого определения, созвали капитул в Альмодоваре на девятое октября. То было не более чем исполнение соглашения прошлого года, достигнутого на встрече там проведённой. Договорились тогда, что как только отец Грасиан, почтенный провинциальный старшина и, вместе с тем, инспектор, сложит свои полномочия, отец Антонио де Хесус созовёт капитул для проведения выборов нового провинциального начальника. Грациан, лишившийся своей должности инспектора по декрету нунция Сеги от 23 июля, не упустил момента для проведения договорённого собрания, чтобы уберечься от устрашающих действий Обутых. И провёл.

Присутствовали отец Антонио де Хесус, брат Педро де лос Анхелес, приор Кальварио; Грегорио Насиансено, Габриэль де ла Асунсьон, Амброзио де сан Педро и Франсиско де ла Консепсьон, приор Пеньюэлы. На собрание прибыл также брат Хуан де ла Крус. Был ли он вызван отцом Антонио для присутствия на капитуле или попал туда по случайному совпадению? Новейшие биографы Святого уверенно утверждают первое, но мы не нашли документа, подтверждающего это. Возможно брат Хуан, собравшись с силами для поездки, решил приехать в Альмодовар, то есть одновременно с собранием босых, где мог вступить в контакт со своими, после десяти месяцев полной изоляции, в которой он жил, и также здесь он был далеко от центра Обутых, которые искали его. Так или иначе он прибыл в Альмодовар, когда собрался капитул и принял в нём участие.

Он был ещё слаб и болен, сопровождаемый слугами дона Педро де Мендоса, знатного толеданского даятеля пребенды, который два месяца содержал его в своём доме, в больнице Святого Креста Толедо, пряча его и ухаживая за ним. Однако, заботы, кои он там получал, оказались недостаточны для столь обиженного организма, вышедшего из тюрьмы.

Нам известен путь, по которому следовал брат Хуан из Толедо до Альмодовара. Маршрут той эпохи идентичен тому, по которому следуем ныне: постоялые дворы Пьесмы, Оргаса, Йебенеса, гостиница Гуадалерца, гостиница Дарацутан, Царцуэла, Малагон, Перальвильо, Королевский Град, Каракель, Альмодовар. Вышел, стало быть, из Толедо по мосту Алькантара, поднялся между низкорослыми дубовыми порослями на равнину Бургильос, шёл всё время на полдень, меж девяти лысых холмов и пахотных земель; Ахофрин, деревушка, арабская по имени и тектонике; Оргац, с его крепким замком из тёсаного камня, тут же плодородная долина красной земли; горная гряда, прорезающая её то там, то сям, на вершине которой выделялись ветряные мельницы, возвещающие, что мы вступаем в Манчу; на её южном склоне — Йебенес, побеленные дома, выделяющиеся на красной почве, подобно стае белых голубей; долина тянется дальше; дубы, дубовая поросль, ладанник, розмарин, тамариск; тут же равнины Малагона и Королевского Града, и в конце длинного и мягкого спуска, Альмодовар дель Кампо. Стоящий с северной стороны горы, отрезающей вид на него и подход к нему с юга. В нём хорошая церковь, со щитами Калатравы и прекрасной резьбой.

Весьма близко, на улице Сан Диего, начинавшейся от лестницы церкви и тянущейся отсюда на северо-восток, находится монастырь Босых. Сюда и прибыл брат Хуан, в сопровождении слуг дона Педро Гонсалеса де Мендоса.

Когда мать Тереза, которая уже получила известия о его побеге и печальном состоянии, в котором он вышел из тюрьмы, узнала, наверняка из письма приориссы из Толедо, что брат Хуан, ещё не выздоровевший, держит путь в Альмодовар, она поспешила написать отцу Грациану, возражая и пеняя за то, что тот разрешил ему ехать в таком состоянии, и настоятельно упрашивая позаботиться о нём: "Тяжкое наказание подарила мне жизнь тем, что произошло с братом Хуаном и тем, что его, столь плохого, заставили идти сюда. Молю Бога, чтобы он у нас не умер. Позаботьтесь по-отечески, чтобы его приласкали в Альмодоваре, и не уходи оттуда, окажи мне милость, и не укосни сообщить об этом, смотри не забудь. Я говорю тебе, что мало не покажется вашему отчеству, если он помрёт".

Когда письмо матери Терезы достигло рук отца Грациана, капитулярии Альмодоваре уже исполнили свой долг милосердия по отношению к первому босому. Санитаром назначили отца Педро де Хесус, который заботился о нём как отец. Брат Хуан, любящий и благодарный, наставлял и восхищался своим санитаром, который многие годы спустя восхвалял святость больного, почитая за выпавшее ему счастье возможность общаться со святым и заботиться о нём, во время его пребывания в Альмодоваре.

Болезненное состояние брата Хуана не помешало его присутствию на сессиях капитула. Председатель, брат Антонио де Хесус, начал с оправдания созыва капитула. Совещались о законности такого созыва: и если были адвокаты, которые высказывали мнение о том. Что Босые не имели полномочий для этого, то другие, напротив, заверяли в законности такого решения. Мы ничего не знаем о позиции, принятой по этому вопросу братом Хуаном или другими капитуляриями. Однако сам факт созыва капитула с его присутствием и принятие на нём резолюций заставляет логично полагать, что они согласились с доводами отца Антонио.

Они приняли три важных резолюции: выбор Провинциала, который пал на самого отца Антонио; назначение, как то уже было сделано на предыдущем капитуле, созванном здесь 9 сентября 1576, прокуратора, который поедет в Рим, чтобы умолять об отделении Босых в отдельную провинцию; миссия, которую думали первоначально возложить на отца Габриэля де ла Асунсьон, но в итоге было поручено отцу Николаю де Хесус Мария (Дория), которого сопровождал в качестве компаньона отец Педро де лос Анхелес; и, наконец, назначение отца брата Хуана замещающим его в должности настоятеля монастыря Кальварио. При обсуждении посылки двух босых в Рим, брат Хуан де ла Крус просил, чтобы акт его назначения был подписан всеми, — так и сделали. Много позже некоторые капитулярии отказались от этой подписи, устрашённые злыми последствиями и затруднениями, в которые это могло их втравить. Но тот же брат Хуан успокаивал их пророчески, заверяя в окончательном исходе дела.

Капитул ещё не закрылся, когда в Альмодоваре объявился отец Хуан де Хесус Рока. Приехал из Мадрида. Нунций приказал ему возвращаться в Мансеру, где он был приором. Однако, осведомлённый о собрании Босых и знавший о враждебной активности нунция, он приехал в манчегасский город, чтобы лояльно предостеречь капитуляриев об опасности их положения. Собрание — думал отец Рока — незаконно. Речь шла о юрисдикции — выборы провинциального начальника; назначение местных старшин, как Кальварио; выдвижение прокураторов для Рима, — которой Босые совершенно не располагали. Стало быть, принятые ими резолюции были незаконны и ничтожны. Кроме того, если принятое ими дошло бы до нунция, противного Босым по своему душевному расположению, это могло бы иметь фатальные последствия для Реформы.

Но капитулярии держались твёрдо. Чтобы предотвратить на время возможный и страшный удар нунция, они решили, что новый провинциальный начальник, в сопровождении нескольких участников собрания, переедет в Мадрид, чтобы представить нунцию, прежде чем его осведомят иным путём, принятые постановления, отдав их на его усмотрение и вымаливая его благословление на продолжение уже начатой работы. Тем временем, избегание, которому раздосадованный Рока подвергался, прежде разговора с нунцием, удерживало его в Альмодоваре, как в тюрьме, в течение месяца.

Мать Тереза, которая пребывала в Авиле, в состоянии глубокого потрясения следила за ходом капитула. Она была напугана. Знавшая о тяжбе, возникшей относительно законности собрания, страшилась, что она перерастёт в неудачу Реформы. Сверх всего она была озабочена тем, что они хотят избирать Провинциала в таких обстоятельствах. Прежде чем собраться, отец Антонио сообщил матери Реформаторше предложение о проведении выборов. Она отговаривала его, но перед заверением Отца, что "под страхом греха он не может поступить иначе" Реформаторша не осмелилась противоречить.

15 октября она уже получила известие о решении капитуляриев послать в Рим босых, для переговоров об отделении. Мать хотела этого много раз, вплоть до того, что намекала на это; но боялась теперь за судьбу тех, кого посылали. Она взяла перо и написала отцу Грациану: "Мы все здесь сошлись на том, что не следует посылать братьев в Рим, в особенности когда умер наш отец генерал, и на это причины следующие: первая та, что об этом деле известно, и прежде чем они выйдут отсель, их вполне возможно схватят братья (обутые) и предадут смерти; вторая та, что они утратят безопасность и деньги; третья та, что они не столь опытны; четвёртая, что когда они приедут туда, в отсутствии нашего отца генерала, их схватят как беглецов; что в конце концов неизбежно произойдёт, когда они будут бродить по улицам". И Мать, которая так недавно получала сообщения о претерпевании бата Хуана де ла Крус в застенке, добавляла: "Ежели здесь, при всех благоприятствованиях, мы не могли спасти брата Хуана, что будет там? Нам всем кажется, что плохо посылать братьев". И несколькими строками ниже настаивала: "Хорошо было бы, если бы ваше отчество и отец Мариано послали гонца в Альмодовар, с несогласием на хождение братьев в Рим, и поспешно прислали бы мне отчёт".

На предупреждение матери Терезы не обратили внимания, и остались тверды, как в решении о выборах Провинциала, так и о послании босых в Рим, которые обговорили бы по раздельности подтверждение постановлений капитула и проведённые выборы. Но отец Дориа не пошёл, как определил капитул в самом начале. Задержанный в Мадриде нунцием он доверил миссию отцу Педро де лос Анхелес, придав его в сотоварищи брату Хуану де Сантьяго, тактичному и ревностному мирянину. Когда отец Педро прощался с капитуляриями, брат Хуан де ла Крус, к изумлению тех, кто знали суровую, покаянную и собранную жизнь отца Педро, — говорилось, что он проводит ночи в молитвах, что имеет экстазы, так что ему бы смягчить своё покаяние, — заверил его пророческим тоном: "Пойдёшь в Италию Босым и вернёшься Обутым". Немногое время спустя, факты сообщили ценность пророчества словам брата Хуана. Несдержанность отца Педро разбила вдребезги его миссию, и, обласканный в Риме, он воротился в Испанию, чтобы ликвидировать Босых.

Как только капитул закрылся, отец Антонио де Хесус, в качестве Провинциала, сопровождаемый почти всеми 4апитуляриями, за исключением брата Хуана де ла Крус, поехали в Мадрид, чтобы представить нунцию содеянное. Реакция была свирепой. Разъярённый Сега, едва услышав первые слова, разразился оскорблениями в адрес Матери Терезы и Босых, "давая им прозвища, унижающие достоинство"; объявил недействительными все акты капитула, квалифицировал их как посягательство на его законную власть, отдал Босых в полную юрисдикцию Обутых и приказал заключить главных деятелей Реформы, которые оказались под рукой: отца Антонио заточил с отцом Габриэлем де Асунсьон в монастырь Сан Бернардино в Мадриде; отца Мариано — в обитель Доминика в Аточе; отца Грегорио Насиансено обязал немедленно удалиться в Севилью. В то же время изрёк приговор об отлучении всех, принявших участие в капитуле в Альмодоваре. Отлучение святого брата Хуана де ла Крус, стало быть, осталось в силе.

Мы не знаем, дошла ли весть о трагической развязке капитула до брата Хуана. Возможно, он находился уже на пути в Андалусию, чтобы занять место, на которое его назначило собрание. Фактом является то, что немногие определения капитула остались в силе. Не зная точной даты роспуска капитула, не можем также точно установить день отъезда нового Старшины (монастыря) Кальварио. Это нелегко, поскольку он растянулся надолго, частью из-за неуверенности, в которой тот пребывал, в такой близости от Обутых, исполненных зуда преследования; частью оттого, что они ещё ожидали слуг дона Педро Гонсалеса де Мендоса, чтобы доставить его к новому местопребыванию. Можем отнести этот день приблизительно к концу октября.

* * *

Брат Хуан ушёл из Альмодовара по дороге на Андалусию. Следовал, вероятно, тем же, пройденным матерью Терезой тремя годами ранее, который она проделала из Альмодовара, чтобы основать обитель Беас. Туда, и из того же пункта, что и мать Основательница тогда, направлялся также брат Хуан де ла Крус. Помимо слуг дона Педро, его сопровождали отец Франсиско Непорочного Зачатия, каталонец, приор Пеньюэлы. Они пересекли южную часть ла Манчи, отделявшей их от Андалусии, спустились по трудным теснинам Деспеньяперрос, где потерялась мать Тереза на своём пути, и двинувшись напрямки, прошли пешком низины Толосы и достигли Пеньюэлы, уединённого монастырька на южном склоне Сьерра Морены. Основанный 29 июня 1573 года, он пребывал в заброшенности в 1576, переброшенный в основание Кальварио. Однако 10 августа следующего года Босые вернулись в Пеньюэлу. Там оставался отец Франсиско, и брат Хуан следовал своим путём в сопровождении преданных слуг каноника Толедо. Они пересекали труднопроходимые места, гряды низких гор, узкие долины, склоны, сплошь покрытые розмарином и земляничником. Вильча, Сантистебан дель Пуэрто, Кастелляр де Сантистебан, с плодородными красноватыми землями остались за спиной; следом, Соригуэла, Чиклана, остающиеся слева, поднимаясь на южный склон гор Сегура; ручьи, поросшие олеандром; переход через реку Гвадалимар, с водами цвета охры; и, наконец, Беас де Сегура.

Там находился один из монастырей Босых, основанный три года назад матерью Терезой. Брат Хуан сделал остановку на своём пути. Уже близок был конец его путешествия, и он решил задержаться с монахинями и отпустил сельских жандармов, которые сопровождали его от имперского города. Когда они, возвратившись тем же долгим путём, прибыли в Толедо, то рассыпались в похвалах юному Босому, и всё спрашивали, кто этот человек, от которого пахнет святым.

Беса — городок чисто андалусийский: белёные хатки, с решётками в окошках и балконами, уставленными цветочными горшками; узкие улочки, чистые и неровные. Смотрит на запад, открываясь веером на берег речки, бегущей в подножии горы с юга на север, чтобы исчезнуть в Гвадалимаре. В центре посёлка — приходская церковь. К ней прислонился монастырь Босых, с галереей, открытой на храм. А в окружности городка, с востока, запада и полудня, холмы, с лысыми склонами, но с богатой растительностью на вершине.

Настоятельница Босых знала брата Хуана де ла Крус. То была мать Анна Иисусова, которая много позже станет основательницей монастырей Гранады и Мадрида, и посланцем матери Терезы во Франции и Фландрии. Ещё новиция в Авиле, прошла через Мансеру на пути в Саламанку осенью 1570, когда брат Хуан был субприором монастыря манчесского.

Вид брата Хуана вызвал у монахинь чувство жалости и сострадание. Он выглядел ещё слабым, бледным, без плоти и почерневшим, с кожей прилипшей к костям. У него почти не было сил говорить. Настоятельница, придавая посещению обижаемого босого атмосферу святого веселья, столь характерную для приёмных покоев дочерей матери Терезы, приказала двум юным монахиням, Лусии Святого Иосифа и Франсиске Матери Божьей, недавно принявшим обеты, чтобы они утешили брата Хуана, пением духовных песенок. И в полумраке монашеской приёмной, маленькой и зарешёченной, зазвучала песня:

Брат Хуан, который из-за своей предельной физической ослабленности, а ещё больше из-за духовной растерянности находился в состоянии обострённой чувствительности, был так потрясён, что не смог перенести эмоцию, и, между тем как одной рукой схватился за решётку приёмной, другой подал знак к прекращению пения, которое так его впечатлило. Он не мог разговаривать. Кроткие изобильные слёзы выступили из глаз его и заскользили по бледным щекам. Он крепко ухватился за решётку обеими руками и оставался неподвижным и молчащим. Так прошёл час. Когда он собрался с силами, сказал о том, что Господь дал уразуметь ему ценность страданий, и сколь немного предложено было ему пострадать за Бога. И истощилась сила страданий! Монахини слушали его с изумлением и поучаясь.

Не установлено точное время, которое брат Хуан задержался в Беасе. Но, определённо, привал его не был столь кратким, как то полагают его биографы. Уже факт его прощания со слугами дона Педро знаменует, что он не думал, по прибытии, так скоро продолжить путь. Установлено, что он пробыл несколько дней в Беасе. Первые — в большой собранности, почти не разговаривая. Монахини уже сказали нам об этом, что не смог бы от слабости и истощения. В этих первых разговорах в приёмной, когда говорили о матери Терезе, брат Хуан сказал, что она "его дочь". Это выражение не показалось хорошим матери приориссе, Анне Иисусовой, которая тут же прокомментировала его, говоря своим монахиням: "Весьма добрым представляется отец брат Хуан де ла Крус, однако слишком молод, чтобы называть "своей дочерью" мать Основательницу". И написала об этом также самой основательнице, в то же время жалуясь, что им недостает духовного руководителя, которому она и её монахини могли бы исповедать свои души. Стало быть, очевидно, что мать Анна, такая святая и интеллигентная, и вопреки тому, что, по словам Магдалены Святого Духа, "открыла небесные сокровища, которыми обладала душа брата Хуана", оценила по достоинству юного босого. Больной, забитый, изнурённый, немногословный из-за состояния прострации, в котором бежал из тюрьмы, брат Хуан прошёл непонятым через приёмную Беаса на этот раз.

Из приёмной он перешёл в исповедальню. Первой исповедавшейся ему была Магдалена Святого Духа. Была также первой, ощутившей чудесное действие слов духовного мастера: "Внутренность мою наполнил велий свет, сотворивший во мне спокойствие и мир", писала она много лет спустя. Хотя мы не знаем, скольких монахинь исповедовал он в тот раз, тот факт, что он говорил о Магдалене, как о первой, указывает, кажется, на то, что она не была единственной. Сверх того, лона уверила, что и "остальные также узнали, сколь многое может святой Отец с Богом, и какие благие действия оказывает на их души". Таков, значит, был первый контакт именитого реформатора с этой общиной, которая уже заняла в его сердце особое место.

Брат Хуан возобновил своё путешествие. Не знаем, кто сопровождал его до Кальварио. Путь всё-таки неблизкий, более двух лиг, скалистый и труднопроходимый, заваленный буреломом в начале, и заросший кустарником за горой, не лёгкий для одинокого путника, не знающего к тому же дороги и такого истощённого и слабого. Перейдя ручей, вступил на неровный и крутой склон восточного холма. Через сотню шагов скала указывает место, где брат Хуан отдыхал во время других походов в Беас, когда ходил из Кальварио исповедовать монахинь. Если оглядеться на этом место, то можно наблюдать прекрасную панораму белых хаток, теснившихся вкруг церкви, быструю кристальную реку плодородной долины, пересечённую вдали Гвадалимаром.

Подъём был крут. Взобравшемуся на одну высоту открывалась другая, ещё большая. От последней, усаженной соснами и розмарином, преобладал уже южный склон, спускавшийся к Гвадалквивиру. Берега его, покрытые густой растительностью, контрастировали с северным склоном, затенённым и голым. С этой высоты просматривался уже там внизу, среди тёмной зелени дерев, не доходя одной трети лиги до Гвадалквивира, монастырёк Кальварио.

То был маленький усадебный домик со своей часовней. По прибытии брат Хуан оказался окружённым возделанным садиком, посевной землёй и молодым виноградником. Имелись также фиги и апельсины, сливы и черешня. Вблизи монастыря, с его северной стороны, но при взгляде в южном направлении, находился источник, окружённый деревьями, дроком и ежевикой. А на горе росли сосны, каменные дубы, дубовая поросль, вязы и розмарин, который цвёл аж до декабря. Панорама была восхитительной, светлой и красочной.

На брата Хуана, чьи очи были едва не стёрты мрачным образом тесной и тёмной толеданской тюрьмы, произвёло приятное впечатление созерцание обширных светлых горизонтов, земель, насыщенных цветом; вкушение атмосферы, полной ароматов, и отдалённых таинственных звуков. Виделись водные пряди, выбивавшиеся из холмов и спускавшиеся книзу зигзагами по склону, в поисках Гвадалквивира; слышался запах ладана, розмарина и тимьяна; быстрые полёты птиц пересекались над головой; доносился шум андалузской реки, которая бежала внизу на ложе из камней.

Когда брат Хуан де ла Крус прибыл в монастырь, там проживали около тридцати монахов, целиком отдавшихся покаянной жизни. Новому настоятелю не нужно было приводить их ни к послушанию, ни к строгостям новой дисциплины. Сверх того, оставшиеся здесь со дня основания знали многие тяготы и скудости. Они спали на ложе из ежевики и розмарина, проводили дни без горячей пищи, довольствуясь хлебом и плодами, а иной раз и только зеленью. И сверх всего постоянные вериги и долгие часы молитвы, без различия дня и ночи. Монахи имели обыкновение проводить по восемнадцать часов подряд в часовне; другие не снимали власяницы по целому году.

Брат Хуан не собирался упразднить все покаянные практики, но если и собирался, то лишь немного умерить их суровость, развив взамен дух веры, любви и доверия, который не был знаком обитателям. Кальварио. Постель осталась прежней — как говорит брат монах Брокардо, который жил там в дни приората брата Хуана, — "одна рогожка, без всякого укрывала, кроме рясы, которую каждый имел при себе". Сам брат Хуан спал на пучке розмарина, переплетённого с виноградной лозой, в форме мата. Когда он использовал для сна помост, накрытый циновкой, то убирал циновку и спал на голых досках. Пища большей частью состояла из гренков по-андалузски и миски отвара полевых трав. В праздничные дни в горшок добавлялась ложка гороха и немного масла. Иногда травы были столь горьки, что вначале их долго варили, потом толкли на доске, прежде чем бросить в горшок. Во всякий месяц по крайней мере один раз они ели это уникальное кушанье "из горьких", как называли его братья из-за этих трав. Брат Алонсо, бывший поваром, использовал осла, чтобы отличить ядовитые травы. Те, которые поедал ослик, он собирал для еды, будучи уверен, что они не вредны для него, тем не менее они были вредны для братии.

Даже хлеба не всегда хватало. Однажды, созванные колоколом на трапезу монахи зашли в ризницу. Брат Хуан обнаружил, что хлеба на столе нет. Спросил, почему. Ему ответили: потому что нет. Он приказал найти хоть кусочек, и, когда нашли сухарик, положил его на стол, благословил и увещевал братьев с радостью приветствовать бедность, которая есть то, что они должны искать в вере, чтобы уподобиться Христу. По окончании проповеди, они поднялись из-за столов, не поев ни кусочка, и разошлись по кельям. Два часа спустя брат привратник, чернец Брокардо Святого Петра, доставил приору письмо. Его привёз один человек, поднявшийся до монастыря на муле. Брат Хуан начал читать его, и у него выступили слёзы. Портье, испугавшись, подумал, что принёс дурные вести, и спросил об этом у приора. "Плачь, брат, — ответствовал брат Хуан, — яко держит нас Господь за таких слабых, которые не способны нести долгое время воздержание этого дня, ибо уже послал нам еду". И сообщил, что бог послал одну фанегу печёного хлеба, и другую — муки. И посланное прибыло скоро. Ещё некоторое время спустя перед воротами обители явился раб с двумя мулами. То был слуга доньи Фелиппы, супруги дона Андрэ Ортега Габрио, отца будущего кармелита босого, брата Фернандо Матери Божьей. Приехал де Убеда с грузом продовольствия для братии. Семья Ортега Габрио сделала приношение, совершенно не ведая о неотложной нужде, которую испытывали монахи Кальварио, и те сочли это за чудо.

На десятый день в Кальварио поднялся Кристобаль де ла Игуэра. Добрый друг Босых. Почитатель и обожатель святости брата Хуана де ла Крус. Житель Убеды, он обычно просил милостыню для них среди своих соседей. На этот раз приехал, чтобы посоветоваться с Приором. Была уже ночь, и брат Хуан накормить его ужином. Сопровождал его отец Педро Божьей Матери. Чернец, который прислуживал ему, брат Диего, говорил дону Кристобалю: "Кушайте, ваша милость, ведь это питание о чуде нашего отца брата Хуана де ла Крус". И рассказал ему случившееся в день, который они встретили без хлеба.

Интересна история пострига помянутого Фернандо Божьей Матери. Однажды, будучи студентом, наследником своего дома, он поднялся в Кальварио. Его сопровождал наставник, и он попросил обета у святого Приора. Брат Хуан де ла Крус захотел испытать его призвание и предложил ему обет послушника. Тот обсуждал это с наставником, и он его отговаривал. Ученик, однако, не послушался и решился вступить в монастырь на том униженном положении, которое предложил ему брат Хуан. И брат Хуан, увидевший в этом поступке Фернандо доказательство того, что он не ищет ничего, помимо служения Богу, дал ему обет певчего. Отец Фернандо стал примерным монахом. О нём рассказывали необычные веши. Когда брат Хуан де ла Крус собрался поселиться в Убеде, отец Фернандо, субприор монастыря, ему помогал и заботился о нём с почтительностью и любовью, как мы увидим.

Брату Хуану, увлечённому пейзажем окружавшем монастырь, нравилось вытаскивать своих монахов в чисто поле. Иной раз чтобы прочесть проповедь общине среди скал и лесов; другой раз, чтобы отвлечься работой на винограднике, на пашне или в садах.

Когда выходили для молитвы, брат Хуан, вместо того чтобы медитировать над книгой, говорил им, усевшись среди них на возвышении, о чудесах творения, предстающих очам во всём своём великолепии; о красоте природы, открывающейся в цветах, в кристальных водах, что текли, касаясь босых ног "разутых", в птичках певших в ближайшей купе деревьев, в свете солнца, столь яркого здесь… И тут же приказывал им уединиться для медитации; и они рассеивались по лесу, прячась среди деревьев, вблизи источников или усевшись на скалу.

Другой раз он выводил их для полевых работ: они обрабатывали землю, собирали плоды, косили злаки, обрывали молодую лозу. В одной лишь фиговой роще многие годы собирали больше тридцати каисов смокв. Однажды, во время сбора слив, он спросил одного монаха: "Ты съел сливу?" "Нет, братец, ибо в эту сливу вошёл бы демон". И не пробовали их. Но на другой день, во время сбора черешни, один монах впал в искушение и съел одну тайком. То был отец брат Луис Святого Иеронима. Его тут же начала грызть совесть, и ночью, после скудного ужина, брат Луис вышел на середину трапезной и публично исповедал свою вину, как преступник. Настоятель попенял ему: это проступок николи невиданный, подлинный скандал для общины, которая никогда не знала подобных актов обжорства и непослушания. И назначил ему наказание.

Но не только ради молитвы или работы выходили монахи Кальварио. Брат Хуан, очень гуманный, любящий своих братьев, вытаскивал их на прогулку, чтобы они досуговали, полдничали и отдыхали. Даже позволял прогуливаться с ними некоторым мирянам, приятелям и благодетелям обители. Однажды в Кальварио поднялись два кабальеро из Убеды. Сон Кристобаль де ла Игуэра и Хуан де Куэльяр, которые любили проводить минуты отдыха с Босыми. В тот день они принесли немного лакомств, чтобы подкрепиться и пополдничать с ними в поле. С ними вышел и брат Хуан де ла Крус, который давал разрешение на полдник и на отдых, хотя сам лишал себя таковых. Только в присутствии прелата, стоящего над ним, Кристобаль де ла Игуэра добился от брата Хуана, чтобы тот поел сладких лакомств.

Вместо этого, он всегда был первым на должностях весьма скромных. Тот же Кристобаль де ла Игуэра обнаруживал его не раз на кухне, моющим в тазике тарелки. И когда после он обсуждал с братьями скромность Настоятеля, те сказали ему, что тот всегда первый для этих обязанностей.

Другой раз его видели в минуты отдыха работающим с резцом в руке и деревянным распятием. То были воспоминания о детстве в Медине дель Кампо, когда он практиковался в должности гравёра. К несчастью, мы не знаем ничего об этих образах, сработанных братом Хуаном. Существует только один крошечный череп из кости, который хранят Кармелиты Велеца в Малаге, и который считается работой Святого. Если это верно, — а не существует аргументов против, — то современники его не преувеличивали, когда говорили, что работы его "любопытны". Потому что эта работа в самом деле превосходна.

Не оставлял вниманием брат Хуан и добрых светских друзей обители. Более всех Кристобаля де ла Игуэра, Хуана де Квеллар и Диего Наварро. Первый добился настоящей близости со святым Приором. Часто приходил к нему с визитом, советовался с ним о своих делах, исповедовался ему, часто входил в его келью. Вплоть до того, что обедал в ризнице и выходил на прогулку с братом Хуаном и братьями. Иногда его сопровождали Хуан де Квеллар и Диего Наварро, также бывшие жителями Убеды. Наварро был ювелиром, оплакивавшим некоторые грехи своей юности. Брат Хуан утешал его. Случалось, что во время беседы этих троих с Приором Босых, он впадал в задумчивость, отвлекался от разговора, поглощённый, с очами возведёнными горХ. Тогда трое друзей, благоговейно испуганные, снимали шляпы и почтительнейше удалялись, оставляя его в этом положении. Когда после Кристобаль де Игуэра спрашивал присутствовавших монахов "прерывали ли они каким-либо образом подобное вознесение Святого", они отвечали ему, что только в случаях чрезвычайных. Иногда они слушали его говорящего о своём заточении с улыбкой на губах, радующегося о перенесённых тяготах и молвящего, что много больше хотел бы он вынести за любовь Божью, потому что много больших тягот заслуживает за грехи, которые сотворил против Его Божественного Величества.

* * *

Два главных занятия, помимо управления общиной, заполняли дни брата Хуана де ла Крус в Кальварио: помощь монахиням Беаса, в качестве исповедника и редактора их сочинений.

Теперь уже знаем, что мать Анна де Хесус, Приорисса Босых, жаловалась матери Терезе. Она писала ей сразу же по отъезде брата Хуана, сетуя об утрате подходящего исповедника, в то же время рассказывала ей, как юный босой осмелился назвать её — мать Основательницу — "дочь моя". Мать Тереза отвечал из Авилы:

Ответ оказался разящим: на изумление матери Анны о том, что брат Хуан зовёт её "дочь моя", мать Основательница возразила, говоря: "Мой отец брат Хуан де ла Крус, который поистине является отцом моей души"; а на жалобу, что им не хватает руководителя, сказала, что нет "равного ему во всей Кастилии", где процветают великие теологи, что Мать его хорошо знает, и что он "весьма духовен, многоопытен и образован"; короче, завершённый наставник.

Нам неизвестно письмо, которое написала тогда же брату Хуану, чтобы тот "посетил их", монахинь Беаса; однако, можем быть уверены, что оно достигло его рук, поскольку он начал выполнять поручение матери Терезы.

Всякую субботу он спускался в Беас. Шёл пешком. Носил рясу из сурового сукна, грубую, рваную и покаянную. Выйдя из Кальварио, держал путь на северо-восток в поисках Куэрда де ла Райя, поднимался по южному склону горы, склону пологому, больше лиги длиной, пока не достигал вершины, засаженной деревьями. Панорама открывалась восхитительная. За его спиной простирался южный склон; вдали — последние отроги горной цепи Кацорла, а между тем и другими — живописный каньон Гвадалквивира. Перед ним находилась долина Гуадалимара, обрезанная вдали горами Чиклана, и внизу, почти под ногами, дома Беаса, белые, маленькие и теснящиеся все вместе к реке, как стадо овечек у водопоя. Брат Хуан спускался лицом к северу по зигзагообразной неровной дороге, обрамлённой деревьями и кустами в начале, и красной тощей землёй потом. Лигу длиной. Пересекал реку, и через несколько шагов достигал монастыря Босых, прислонившегося к приходской церкви.

В тот же день, субботу, начинались исповеди, и продолжались в воскресенье. Брат Хуан, однако, не довольствовался исповеданием всех за полчаса, как то делал его предшественник, но осуществлял настоящее духовное пастырство. Он не спешил. Без сомнения, думал, о том, что в видах душевной пользы, нет дела более важного, чем уделить душе столько времени, сколько требуется. Монахини, слушавшие чтение приориссой письма матери Терезы, в котором так расхваливался брат Хуан, очень быстро убедились, что святая Реформаторша не преувеличивала. Приор Кальварио начал обслуживать их с тем же милосердием. Он не делал различий и не допускал выделения баловней из своих подопечных. Монашки открыли это и восхвалили. Через то они также одинаково любили его.

Они предвкушали слушание его. Когда знали, что он начнёт говорить, спешили оставить всё: удобство, отдых, даже последнюю закуску в трапезной, чтобы не пропустить беседу с ним. Им казалось, они слушают серафима; ощущали, как сердце зажигается в груди от соприкосновения с его словами. Иной раз он читал им благочестивую книгу, которую тут же изъяснял; другой раз читал Евангелие, и его размышления по поводу приводили их в восхищение.

Во всём он приспосабливался к каждой сестре. Однажды сестра Каталина де ла Крус, кухарка, духа простого и невинного, спросила его, почему, когда он проходит вблизи пруда, который имелся в саду, лягушки, сидящие на берегу, лишь только заслышат шум его шагов, тут же прыгают в воду и прячутся на дне пруда. Брат Хуан отвечал ей, что это их место и стихия, где они чувствуют себя в безопасности. Там они защищаются и сохраняются. И святой учитель следом дал духовное приложение. "Так должна поступать и ты — сказал ей: бежать творений и нырять на дно и в стихию Бога, прячась в Нём". Брат Хуан не забывал случая с простодушной кухаркой. Когда, уже в Гранаде или Баэце, писал своим монашкам из Беаса, подавая советы к их пользе духовной, еще вспоминал с благоволением: "И нашей сестре Каталине, которая прячется и доходит до дна".

Другой раз он спросил сестёр: "Для чего молиться?", сказал он однажды Франциске Матери Божьей. "Чтобы созерцать красоту Божью и отдыхать на ней", отвечала монахиня. И брат Хуан, захваченный этой мыслью, начал говорить о чудесах нерукотворной красы, и это стало преобладающей темой в течение дней, закончившись сочинением пяти последних строф его Гимна Духовного, начатого в тюрьме в Толедо:

Некоторые монахини посвятили себя копированию на бумаге устных поучений брата Хуана де ла Крус. Так поступала Каталина Христова, которая в конечном итоге создала книгу в два пальца толщиной, и Магдалена Святого Духа. Из того, что, в конце концов, было передано нам, — от сестры Каталины до нас не дошло ничего, — знаем, что копировали они с большой точностью. Достаточно прочесть сообщения, скопированные матерью Магдаленой, которые почти буквально находи в Восхождении на Гору Кармель:

Так разговаривал брат Хуан с монашками Беаса: в беседах зело одухотворённых, без мягкости и снисхождения, поскольку речь шла об очищении души. И после бесед, практика отречения и малого умерщвления интимного. Однажды монахини, в присутствии брата Хуана, обсуждали приближающиеся праздники, на которые им выпало причащаться. Имелись дни, в которые они должны были испрашивать специальное разрешение прелата на это; другие же оставались обозначенными уставом. Сестра Каталина Святого Альберта, весьма приверженная к Святейшему, обозначила один из них и сказала весьма решительно: "В сей день определённо будет причастие; в прочие же нужно будет испросить разрешения". Брат Хуан слышал это, и не обратил внимания. Однако, по наступлении дня, указанного сестрёнкой, когда она приблизилась к окошку для причастия, брат Хуан оставался недвижим и не давал ей причастия. Каталина Святого Альберта удалилась. И приблизились другие. Брат Хуан дал им причастие. Вернулась коленопреклонённая сестра Каталина, и брат Хуан вернулся к задержке причастия. И так трижды, пока не причастились все остальные. А сестра Каталина, которая сказала, что "в этот день определённо будет причастие", осталась без такового. Когда монашки спросили его после события о причине содеянного им с сестрой, Святой ответил: "Чтобы поняла она, что происходит всё не так, как себе воображаешь".

К устному поучению добавлял письменное. Часто, перед возвращением в свой монастырь Кальварио, брат Хуан оставлял монахиням свои письменные сентенции, чтобы они служили им направлением и стимулом на время его отсутствия, — каждой сестрице на отдельном листочке, которые они собирали и хранили любовно. Между этими предостережениями и изречениями однажды он оставил рисунок горы, Горы Кармель, символ и синтез его доктрины самоотречения и бескорыстия. Он сделал по одному рисунку для каждой монахини; благодаря этому они могли вложить его в бревиарий (краткий молитвослов). Имеем точную копию такого рисунка, сделанную для сестры Магдалены Святого Духа. Под рисунком подпись: "Моей дочери Магдалене". Это чертёж, выполненный в виде простого рисунка. Твёрдые прямые штрихи обозначают три дороги: в центре тропа совершенства, ведущая прямо к вершине. На ней брат Хуан написал: "Тропа Горы Кармель: дух совершенства; ничто, ничто, ничто, ничто, ничто, ничто, и на горе, ничто". Слева — дорога несовершенства. На ней читаем: "Дорога духа несовершенства: небесная слава, радость, знание, утешение, отдохновение". И сбоку этого стишка написал вертикально: "Когда уже не будешь хотеть этого, будешь иметь всё это без вожделения (к нему)". Справа — другая тропа несовершенства. На ней брат Хуан написал: "Дорога духа несовершенства: обладание землёй, радость, знание, утешение, отдохновение". И сбоку стишок: "Когда меньше будешь хотеть этого, получишь всё без хотения". Наверху, разделённые вершиной горы разложены плоды Святого Духа: "Мир, радость, веселие, услада, благочестие, милосердие, крепость, справедливость, мудрость"; и на самом пике, обрамлённым библейским текстом: Introduxi vos in terram Carmeli ut comederetis fructum eius et optima illius, стишок: "На горе сей единственно обитают честь и слава Божьи". И с обеих его сторон — изречения: "ничто не приносит мне славы, ничто не приносит мне горя". Наконец, в завершение всего, надпись: "Здесь уже нет дороги, ибо для справедливого нет закона: он сам себе закон". И внизу, как бы служа основанием и фундаментом мистической горы, буквами чёткими и мелкими написан следующий стих, заключающий в себе его науку очищения:

В сём обнажении находит дух отдохновение; ибо ничего не вожделеющего ничто не подзуживает кверху и ничто не придавливает книзу, так как пребывает он в центре смирения.

В иной день, как бы желая смягчить впечатление от этих суровых афоризмов, он оставлял им блокнотик своих стихов, которые выражали прекрасную и блистательную часть его мистической системы, как символ положительного элемента преобразующего просвещения, к которому сводятся все отрицания требовательно провозглашённые в Восхождении на Гору. Блокнотик содержал романсы, стансы о том "Как хорош мне источник, что бьёт ключом и бежит", и восемнадцать строф Гимна духовного. Магдалена Святого Духа взялась сделать несколько копий. Кажется, что монахиня восприняла красоты и глубокое чувство тех чудных стихов, и осмелилась спросить брата Хуана, не Бог ли даровал эти слова, столь содержательные и украшенные. "Дочь — отвечал Святой, — иной раз мне давал их Бог, а иной раз я сам находил их".

В свободное от своей должности духовного наставника время в Беасе он занимался уборкой алтарей в церкви; работал за каменщика, возводя перегородки и вымащивая кирпичом полы в кельях, или вырывая сорные травы в садиках монахинь. Ему помогал компаньон, когда он привлекал его (часто таковым бывал брат Иеронимо де ла Крус), а когда нет, то — сами монашки.

Во время одного из таких недельных пребываний в Беасе, прибыли два приора Босых: из Гранады и из Пеньюэлы. Имеем сведения, что были то брат Франсиско Непорочного Зачатия, приор одноимённой обители, и Франсиско Иисусов или Алонсо Матери Божьей (из Пастраны), которая принадлежала Гранаде в годы пребывания брата Хуана в Кальварио. Они были товарищами Святого на капитуле в Альмодоваре и оба подписали, по настоянию брата Хуана, как и все капитулярии, полномочия отцов, посланных в Рим для переговоров об отделении провинций. Сидя теперь втроём в приёмной у монашек, обсуждали недавние события, неблагоприятные для реформы. Оба приора были расстроены тем, что подписали документ. Рассматривали сделанное поручение, как бесполезное, и более чем бесполезное: незаконное и компрометирующее подписантов. И так полагали почти все босые. Были безутешны и упали духом. Но брат Хуан взбодрил их: "Отцы мои, Бог заставил подписать это, как Святой Петра, который бросил сеть в море; и так поступив теперь, предприняли мы весьма хорошие предосторожности, и получим большие плоды от этого". Не знаем, вызвали ли слова брата Хуана доверие приоров, но события заставили их оценить пророчества. Потому что, потерпев крах в первой попытке, возложенной на отца Педро Святого Ангела, довели дело до счастливого конца в лице Хуана де Хесус Рока и Диего де ла Тринидад, которые добились отделения провинций, столь желаемого матерью Терезой и Босыми. По понедельникам брат Хуан заканчивал свою работу в Беасе и возвращался в Кальварио. Шёл пешком, как и приходил. Поднимался по северному, голому склону холма на другой стороне реки, и, всегда спиной к посёлку, взбирался на вершину, увенчанную деревьями и соснами. И тут же спускался вниз по южному склону, весёлому и живописному, выходящему на Гвадалквивир, пока не достигал своего монастыря. Там его ожидала скромная келейка, с окошком отворённым светлой и пахучей атмосфере горы; келья бедная, весь скарб которой состоял из лежака немного поднятого над полом с небольшим количеством соломы, распятия, гравюры Девы на стене, черепа на столе, его розог и пары книг.

Нечасто выходил брат Хуан из Кальварио, не считая недель, проводимых в Беасе. За исключением немногих случаев, когда его требовали для нужд духовных в какую либо из окрестных деревень. Так, нам известно, что однажды он прибыл в Иснаторафе. То была деревушка в трёх лигах к северу от Кальварио. Стояла прямо на высоком меловом холме, почти совершенной конической формы; носила имя и облик поселения мавританского. Мощёная камнем дорога, которая серпантином вилась с восточной стороны, именно оттуда, откуда шёл приор Кальварио, вела к посёлку, который казался там наверху короной из стен. Брат Хуан пришёл заклинать бесноватого. Его позвали и умоляли избавить одного человека от мучений, которые причинял ему обуявший его злой дух, и малый босой не укоснил покинуть своё убежище. Его сопровождали два монаха и люди, пришедшие в Кальварио, чтобы вызвать его. Когда, взобравшись на вершину холма, вошли в Иснаторафе и предстали перед одержимым, он возроптал при виде брата Хуана: "Вот явился другой Василий, чтобы преследовать нас". Брат Хуан расколдовал его, оставив свободным и здравым.

В один из таких выходов имел место следующий эпизод: брат Хуан шёл в сопровождении брата Бросардо. Невдалеке от деревни, навстречу им вышла бесстыдная женщина, которая направилась к брату Хуану, предложила ему постой и сказала с похотливой жестикуляцией, что с удовольствием провела бы ночь с ним. Святой обвинил её: "Демона ада возьму в напарники скорее, чем тебя", — сказал, отряхиваясь от неё, и продолжал свой путь.