Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава V Реформа Кармена

14 августа 1567 года в Медину дель Кампо прибыла Мать Тереза. Прибыла с целью основать второй монастырь Босых. Реформа ширилась. Уже были преодолены первые трудности. Выиграна первая баталия, данная против её работы. Стены Авилы, цельные и твёрдые, с их башнями из гранита, зубцами с бойницами, и чудесные арки ворот Святого Винсента и Замка, были свидетелями первого триумфа матери Реформаторши. На судебном разбирательстве на неё нападали все: монахи Воплощения, братья различных орденов, клирики, блаженные…, вплоть до Совета в полном составе, со всеми городскими авторитетами, участвовали в процессе против первого монастыря Матери. Намеревались ниспровергнуть его силой и юстицией. Но надо всем торжествовал талант, энергия, и доблесть Терезы де Агумада.

Четыре уж года провела Мать, живя с ангелами своих дочерей в обители Святого Иосифа, когда в Авилу прибыл генерал Ордена, брат Хуан Баутиста Рубео. То был первый генерал, посетивший Кастилию. 12 апреля 1567 года провёл капитул в обители Кармен, прислонившейся к северной стене, и посетил монастырёк Святого Иосифа. Мать Тереза, поначалу испуганная, дала отчёт о своей работе, своих страхах и своих намерениях. Почтеннейший, удовлетворённый личностью и трудами Реформаторши, подбодрил её на продолжение, даровал ей патенты на открытие новых монастырей Босых в Кастилии и благословил на редактирование установлений для её монахов. Когда генерал уехал из Авилы в Мадрид, уже установилось между ним и Матерью взаимное обожание и искреннее чувство, которые не были разорваны, — по крайней мере со стороны Святой Терезы, — даже неприятными стычками, которые происходили в худшие дни Реформы.

Мать Тереза не говорила братьям о своём проекте реформ. Они были проведены, по её наущению, епископом Авильским, доном Альваро де Мендоза. Генерал не согласился сразу, и покинул Авилу, не предоставив лицензии. Но Мать имела дерзновение и написала напрямую отцу Рубео, настаивая на просьбе. Между тем, не надеясь на ответ, она обеспокоилась основанием нового заведения, которое планировала уже некоторое время, и отбыла в Медину Кампанскую. Был день 14 августа, когда она прибыла в град кастильский. 15-го учреждение открылось. Но она не имела возможности пребывания в доме, который был почти в руинах; стены разрушены, дворовая изгородь обвалилась, чердак сломан, двери сломаны… Меж тем, как его приспосабливали под обитель, Мать и её монахи собирались на верхнем этаже дома одного известного купца, Бласа де Медина, который предложил им гостеприимство. Будущий монастырь находился на улице Сантьяго, поблизости от прихода того же названия; дом де Блас де Медина, на площади Главной, возле кирпичного цеха. Здесь навещал Мать приор монастыря Святой Анны. Брат Антонио де Эредиа. Они уже были знакомы. Вплоть до переписки: Мать писала ему, поручая покупку дома для обители. А он, на рассвете 14-го дня, выходил до самого Аревало на встречу с Основательницей, чтобы предупредить её об условиях продажи дома. Он был также первым из ожидавших её прибытия. Из церкви Святой Анны им был дан взаймы походный алтарь, для дня инаугурации, и отнесена пища и святые дары для Матери и её монахов.

Знаем, что мать Тереза говорила ему о своих проектах реформ для монахов. Но когда? Было ли это, впрочем, тайной для падре Антонио? Мать прибыла в Медину, отец Эредиа предпринял поездку в Толедо. Он был послан с миссией от Провинциала, в качестве викария, чтобы нанести визит в тот монастырь. Нам неизвестны точные факты, но знаем, что это было в конце августа или в начале сентября. Находился там, до получения патента от генерала, уполномочивающего на основание реформированных монастырей. Порученцами Провинциала были брат Антонио Гонсалес и приор Авилы, брат Анхель де Салазар; но окончанием дела руководил напрямую генеральный прокуратор, брат Мариано де Леон, имевший резиденцию в Толедо. Здесь, стало быть, восхвалил отец Эредиа патент генерала. И ему он был передан, после чего брат Хуан Баутиста Фигуэредо снял копию, которая осталась в распоряжении генерального прокуратора.

Говорила ли мать Тереза о своих проектах отцу Антонию? Кто узнал раньше о разрешении генерала? Не был ли то отец Эредиа собственной персоной, кто на обратном пути в Толедо привёз Матери письмо и патент? Ясно, тем не менее, что в один прекрасный день заговорили о реформе для монахов, и отец Антонио был тем, кто с энтузиазмом предложил себя, как первого. Мать Тереза ощутила сдержанную радость. Нет сомнений в доблести приора Кармен де Медина. "Всегда был добрым монахом, и собранным, и много учившимся, и другом своей кельи, которая была образованной". Знаю даже, часто собирался он перейти к картезианцам, и ему дали разрешительное слово. Однако он несколько вошёл в возраст: около шестидесяти было уже отцу Антонио. Он готов был уже к другой жизни. Ему нравились украшенная келья, красивая ряса, безупречный внешний вид. "Не имел ни единого изъяна", по словам Хулиана де Авила, который знал его и общался с ним в те дни. Из-за этого боялась Мать, что не вынесет суровости требований Реформы, и особенно в начале. Благоразумно, стало быть, просила его, чтобы надеялся и приготовил себя.

Другого визитёра принимает мать Реформаторша, вероятно ещё на верхнем этаже дома Бласа де Медина: отца, брата Педро де Ороско. Он юн, пока ещё студент университета в Саламанке. Приехал чтобы спеть первую мессу. Естественно, он из Медины. Мать Тереза несомненно думает, в каком контрасте с преклонными годами брата Антонио де Эредиа находится молодой человек, которого она видит перед собой. Однако, он не предлагает себя для её работы. Возможно, Мать не более, чем прощупывала почву, не раскрывая полностью своих намерений. Не смотря на это, она, кажется, спрашивала, быть может, за некоторого юного кармелита, университария, стяжавшего многого духа. Он служил образцом. Брат Педро де Ороско говорил ей об одном своём соученике, таком же юном университарии. Ему двадцать пять. Он выделяется в Саламанке своей доблестью, своими покаяниями, своей собранностью. И находится теперь в Медине, потому что прибыл, как и он, чтобы спеть первую мессу. Его зовут брат Хуан де Санта Матиа. Это должно быть расширило грудь матери Терезе. Если бы возможно было поговорить с ним! И она приготовилась к свиданию.

Нам неизвестно с точностью, в какой день впервые встретились два вознесённых Реформатора Кармена. Должно быть, в сентябре-октябре того же, 1567 года. Матери было пятьдесят два года. Она была в поре зрелости своих физических сил, своих реформаторских иллюзий, и своей святости. Была там со своим прекрасным лицом, отмеченным касанием монашества: широкий лоб, брови цвета тёмного рубина, глаза чёрные, живые и ясные, и три родинки. Руки превосходной формы и маленькие. Можем предположить выражение симпатии на её лице при виде показавшейся маленькой фигуры брата Хуана де Санта Матиа. Он достиг полной молодости своих двадцати пяти лет: лицо овальное, цвета смуглого, глаза живые, взгляд глубокий. Мать уже знала, после сообщения Педро де Ороско, что этот брат мелкой стати является гигантом доблести. Быстро выяснилось, что он также талантлив. Она назвала его своим Сенекой.

Она открыла ему, как и брату Антонио де Эредиа, свои проекты реформы для братьев. У неё на руках уже был патент генерала, уполномочивающий на основание двух монастырей в Кастилии. Брат Хуан открыл ей свои намерения перейти к картезианцам. Он страстно желал жизни более уединённой, чем предлагал Кармен. Дух созерцательный искал удаления от мира, чтобы встретиться с Богом в единой жизни покаяния, молитвы, и мистического сосредоточения. Реформаторша прервала его. Всё это можно обрести в Ордене Девы. И, насколько больше послужить этим Богу! Брат Хуан обещал ей сделать это. Только поставил одно условие: "не слишком затягивать", и Мать, обрадованная, побежала сообщить эту весть своим монашкам: "Послушайте, дочери, возблагодарите Бога Нашего Господа, за то что мы уже имеем брата и средство, чтобы начать реформу монашества".

Если брат Хуан думал незамедлительно сменить Кармен на Картезия, сразу после окончания своего обучения в Саламанке, то должен был держать это в тайне от старших. В ином случае было бы нелегко, после разговора с матерью Терезой, смочь воротиться в Университет. Как же должно было хранить сдержанность относительно компромисса, достигнутого с пламенной Реформаторшей. Старшие Кармена не позволили бы ему матрикулироваться наново. Благодаря этому он отбыл в Саламанку и 24 ноября оказался занесённым в списки Университета в качестве теолога. Между тем, Мать, которая уехала в Авилу, Мадрид, Толедо и Малагон, занялась поисками дома и приобретением всего необходимого для первого монастыря Босых. И так совершилось.

* * *

Прошёл год. Было лето 1568. Брат Хуан де Санта Матиа, окончив курс 1567-68 гг., завершил своё обучение в Университете и воротился в Медину, в качестве репетитора классов, которые функционировали в монастыре Святой Анны. В Саламанке он оставил две кафедры, дворцы из позолоченных камней и стен с гербами, Университет с серебряным фасадом и искусными крытыми галереями, старшие коллегии, церкви, обители и бесчисленные студенческие кабачки, — студент коллегии Святого Андрея призывал на память своих односписочников…

Когда он въехал в Медину, там уже была мать Тереза. Она приехала в первых числах июля. Из Малагона. Когда она проезжала через Авилу, один знатный кабальеро авильский, дон Рафаэль Мехья, предложил ей для первого монастыря Босых сельский домик с пашней, который имел в Дуруэло, местечко на крайнем востоке провинции. И Мать проехала через него, совершив круг, чтобы увидеть его. То было 30 июня.

Рассказала, стало быть, брату Антонио де Эредиа и брату Хуану о том, что должно было стать первым монастырём Босых. То был маленький домик: крыльцо, две смежные палаты, кухонька. Это было всё. Если могли вытерпеть там некоторое время, то с Божьей помощью. Мать не утаила ничего. Когда проезжала там 30 июня, при виде этой фермы, должной возможно превратиться в обитель, сказала мать Антония Святого Духа, которая сопровождала её сказала: "Истинно, Мадре, не имей я духа ради блага будущего, чтобы смогла выстрадать; вы не говорили бы об этом". Однако, отец Эредиа и брат Хуан заверили её, что будут рады, хотя и окажутся "в свинарнике", и Мать дозволила основание. Не доставало только лицензии от двух провинциальных начальников Кармен, которых генерал Рубео уполномочил на это. Однако, Мать взяла на себя добывание её. Между тем, отец Антонио должен был собрать что-нибудь для дома. Брат Хуан, свободный от груза, который лежал на нём в Медине, смог поехать с Матерью, чтобы основать Вальядолид. Там, рядом с монахами, он узнал о жизни босых столько, что добыл лицензию провинциальных начальников, чтобы идти в Дуруэлло.

Дни, в которые Мать ещё оставалась в Медине, прошли в контакте с братом Хуаном. Она с похвалой говорила монахам: "Отец брат Хуан это одна из наиболее святых и чистых душ, которых Бог имеет в Своей Церкви. Наш Господь наделил его великими богатствами мудрости неба". И старалась, чтобы они равнялись на него. В то самое время ему изготовили реформированную рясу: сделали и испробовали. Однажды, в полной интимности, мать Тереза и её монашки смеялись внутри, брат Хуан Святого Матфея смеялся снаружи приемной, имела место эмоциональная сцена: юный кармелит, снявший с себя последний кусок ткани рясы Наблюдения, облечённый в грубое сукно и саржу, и с босыми ногами, представил собой Матери покаянный образ первого босого. Но это была не более чем проба. Брат Хуан вернулся к ношению простой рясы.

Было 9 августа, когда мать Тереза предприняла поездку в Вальядолид. С ней поехали шесть монашек, одна юная искательница, в светском платье, по имени Франсиска де Вильялпандо; капеллан первого монастыря Святого Иосифа, и брат Хуан де Санто Матиа в рясе босого. В телеге, на которой ехали монашки, вместе с прочим приданым, для основания, лежали несколько метров грубой белой и бурой бязи, нужной чтобы пошить рясу для юной искательницы. Выехали в сумерках и провели всю августовскую ночь, пересекая восемь лиг пространства, отделяющего Медину от Вальядолида: дорога почти ровная и чуть под уклон за небольшим подъёмом, который образует местность на выезде кастильского города. Брат Хуан развлекал монашек во время поездки. Говорил им о Боге, о доблести, практике молитвы… Годы спустя монашки вспоминали, какой короткой показалась им дорога в восемь лиг, оттого что они слушали молодого реформатора.

Когда начал рассветать день Святого Лоренцо, они оказались перед финкой Рио де Ольмос, в четверти лиги не доезжая Вальядолида. То было место, назначенное для основания. Мать терпела разочарование: финка была восхитительна, имела сад обширный и прелестный, с видами на реку Писуэргу, которая протекала огибая его, широкая в своём русле, затенённая вязами, черными и серебристыми тополями. Имелся даже виноградник с зелёными и недозрелыми гроздьями на лозах. Но место было нездоровым из-за сырости, и безмерно далеко от города. Реформаторша подумала, что "это безрассудство, оставлять там монашек", но не сказала этого своим дочерям, "чтобы не гасить их энтузиазма".

Хотя и усталая, Мать решила идти слушать мессу в монастырь Кармен. Её определённо сопровождали монашки, Хулиан де Авила и брат Хуан де ла Крус. Монастырь находился в полулиге от Рио де Ольмос, на въезде в Вальядолид со стороны Медины, вблизи Кампанских ворот, на крайнем юго-востоке города. Здесь находился провинциальный начальник Кастильи, брат Алонсо Гонсалес. Он был "стар, пресыщен и беззлобен". Он даровал разрешение, совместно с бывшим Провинциалом, братом Анхелем Салазаром, чтобы отец Антонио ди Эредиа и брат Хуан де Санто Матиа могли начать реформу между братьями. И в то самое время, когда для обитания монашек определялась финка де Рио де Ольмос, Мать вела переговоры с Провинциалом, о полномочиях для основания Дуруэло. Ей помогали епископ Авилы, её большой друг, и сестра его, донья Мария де Мендоса. И это получилось. Тут же была получена лицензия от отца Анхеля Салазара. "Когда я получила эти повеления — писала мать Реформаторша, — мне казалось, что больше уж ничего не нужно".

Меж тем как это происходило — огораживание обители в Рио де Ольмос глинобитной стеной, обустройства домика под монастырь, получение лицензии от Провинциалов, — брат Хуан проводил день среди монашек: помогал им в молитвах, наблюдал их покаяния, информировал в деталях о жизни босых. Исполнял роль исповедника и духовного руководителя начинающей общины. Юный и ещё новичок в должности, брат Хуан исполнял её без запретов, с абсолютной свободой и господством. Советовал, поправлял, вплоть до наказания. Однажды, ризничная забыла принести облатки для мессы. Когда это открылось, она приблизилась лицемерно к брату Хуану и сказала: "Отче, окажи милость мне, отнеси эти облатки к алтарю, которые я забыла, и не показывай этого нашей матери Терезе". "Иди, сестра — отвечал ей брат Хуан, — не избегай упрёка; неси облатки в руке открыто и пройди перед матерью Основательницей. И ежели спросит тебя, что несёшь, говори, что облатки". Вплоть до того что брат Хуан осмеливался возражать мнениям и кажимостям матери Терезы в некоторых делах. Мать сердилась на него порой, но не добивалась, чтобы он моментально изменился.

Получив разрешение Провинциалов на основание Дуруэло, Мать решила, что пока отец Антоний утрясает свои дела в Медине и отказывается от приорства, брату Хуану срочно нужно приготовить дом дона Рафаэло Мехиа. Всякая задержка была рискованна. Должно было въехать в него, как он есть, прежде чем возникло препятствие. Раз уж работа начнётся, уже не будет так легко повернуть назад и вознамериться уничтожить начинание. Брат Хуан уже добыл некоторые вещи для нового монастыря: Мать дала ему в Медине церковную утварь, некоторые вещи для дома и кое-какие деньги, в качестве приданого первой монашки его. Со своей стороны, отец Антоний, который приехал в те дни в Вальядолид, чтобы переговорить с Матерью, привёз, среди прочих вещей, хотя и немногих, пятеро песочных часов, чтобы регулировать с точностью новую монастырскую жизнь. А в ту минуту, когда брат Хуан отъезжал в Дуруэло, Мать дала ему бумажные гравюры и распятие, которое принесла одна послушница. Было уже чем украсить кельи и часовню.

Он расстался с монастырём Кармельским, что возле Кампанских ворот и отбыл в Рио де Ольмос с драгоценным и нетяжёлым грузом: бумажные гравюры, распятие, деньги для послушницы. Вёз также одно письмо Матери для кабальеро Авильского, дона Франсиско де Сальседо. Взял путь на Писуэргу, следуя, вероятно, берегом реки; пересёк Дуэро и тут же поднялся на земли Медины и Аревало, самое высокое место кастильского плоскогорья. Маршрут был таков: Пуэнте де Дуэро, Вальдестильяс, Ольмедо, Аревало, Авила. Брат Хуан прибыл одетый пока ещё в рясу обутого, увиделся с доном Франсиско де Сальседо и вручил ему письмо матери Терезы. Определённо, брат Хуан не знал точного содержания письма. Мать писала:

И добавляла в Post Scriptum:

Не знаем, на какое время задержался брат Хуан в Авиле. Не ведаем также того действия, какое эта рекомендация Матери оказала на душу дона Франсиско де Сальседо, и той помощи, которая уделилась Реформатору. Верно только, что брат Хуан начал с Авилы и, не промедлив долго, отправился в Дуруэло. Поехал не один. Его сопровождал один человек, призванный от мира, который сделается каменщиком в перестройке крестьянского дома в обитель. Дорога, неровная и крутая поначалу, от выезда за стены, проходящая через Адаху, с непременным романским мостиком, к западу от города, вплоть до высот Мартиэреро, затем опускалась, пока не терялась на великолепной равнине и пашнях Мораньи. Знаем маршрут того времени: Авила, Санто Томе де Цабаркос, Сальвадиос, Кантарасильо, Пеньяранда… Дальше к югу находился Дуруэло. За один осенний день брат Хуан со своим компаньоном проехал девять лиг.

Дуруэло был местечком безвестным. Даже жители провинции не слышали разговора о нём. Когда через месяц мать Тереза отправилась разыскивать его, никто не дал ей указаний, и бродила весь день, терпя от солнечного жара и пыли, земляной муки этих нескончаемых прямых дорог. Сверх того, население представляло собой незначительную группу ферм, затерянную на крайнем востоке Авильской епархии и собранную в деревушку, запертую с востока и запада пологими холмами, поросшими дубом. На юге открывался обширный горизонт, терявшийся в крайних и отдалённых отрогах Гредоса. Позади домов, очень близко к ним, протекал ручей, бегущий с юга на север и поворачивающий в долину, с землями, усеянными чертополохом, с дорогами сухими и пыльными. Кроткая, крестьянская атмосфера отдалённых таинственных шумов, разом невоспринимаемых и проникающих, как если бы они входили не через уши, но через очи, производила впечатление несколько трансцендентное, которому невозможно дать определение. Когда прибыл брат Хуан, злаки уже скосили и собрали, поле пожитков скудных и жёлтых, перемешанных с серостью паров, несло спокойствие и ясность целины.

В этой атмосфере искал брат Хуан дом, который дон Рафаель Мехиа уступил им для инаугурации реформированной жизни. И нашёл его таким, как описала его в Медине мать Тереза: воротца, смежные комнаты, чердак, плита… Большего не требовалось. Когда на рассвете каменщик мирянин приступил к работе по преобразованию хатки в обитель, на основе распоряжений, сделанных матерью Терезой, брат Хуан, одетый уже в свою реформированную рясу из грубой шерсти, с босыми ногами, помогал работе, как подёнщик. Работали без отдыха. Даже не прерываясь на обед. Когда, уже под вечер, заканчивали работу, они даже ещё не завтракали. Брат Хуан посылал затем мирянина, чтобы тот просил в окрестности какой-либо еды. Крестьяне в избытке давали ему хлеба, и так было во всё время ремонта, с первого дня прибытия в Дуруэло: ремонт на хлебе — вспоминал много позднее сам брат Хуан святого Матфея, — "от которого имели больше удовольствия, чем от фазанов".

Реформатор украсил новую обительку эстампами на бумаге, которые дала ему мать Тереза при отбытии из Вальядолида. В купели благословенной воды стоит святой Христос. Всё прочее полно распятий и черепов. В поле, перед монастырём, возле дверей церкви, помещён большой деревянный крест с соответствующим черепом. Когда крестьянам случалось идти на пашню, они вблизи могли созерцать столь знакомую им ферму, превращённую в монастырёк, и тогда впечатлённые вопрошали изумлённо: "Ради чего таковые кресты и черепа?"

Приспособив дом, брат Хуан сообщил об этом провинциальному начальнику, брату Алонсо Гонсалесу; матери Терезе и отцу Антонио ди Эредиа. В ожидании их приезда для официальной инаугурации — запоздавшей почти на два месяца, — брат Хуан предался по своему вкусу молитвенной, покаянной и апостолической жизни. Приехал, возможно вызванный им, родной брат его, Франсиско де Йепес, ткач из Медины, который сопровождал его, когда он отходил проповедовать в соседних местечках. Оставляли монастырь на целые сутки. Прибывши в деревеньку или хутор, брат Хуан исповедовал вплоть до времени мессы и проповеди. Тотчас проповедал. Окончив свою службу, быстро покидал церковь и место, и поворачивал на Дуруэло. На пути имелся один колодец. Брат Хуан с кровным братом Франсиско усаживались вместе возле него и съедали немного хлеба, который несли с собой в качестве единственной провизии. Там их догонял один крестьянин. Он приходил от приходского священника с просьбой прийти и откушать у него. Брат Хуан извинялся, благодарствуя, а когда крестьянин уходил, он говорил своему кровному брату Франсиско: "Не принимаю милости, которую нам оказывают, потому что в вещах, которые делаю ради Бога, не хочу ни платы ни благодарности других". Хотя в сообщении не содержится название деревеньки, подозреваем, что была то Мансера де Арриба. Находилась на удалении одной лиги от Дуруэло и имела один колодец посредине пути; пути извивистого, понижавшегося к западу, пересекавшего дубовый лес, следуя впадине, ограждённой дубами, которые придавали тропе вид крытой монастырской галереи.

27 ноября перед обителью явились шесть кармелитов: то были отец Провинциал, брат Антонио Гонсалес, под чьей юрисдикцией находился Дуруэло; два его компаньона, отец Лукас де Селис, из мединской обители, который оставался с босыми для пробы, не сменяя рясы; побратим монах Хосе, ещё пока дьякон, и отец Антонио ди Эредиа, который закончил обновление приорства Мединского во отце Алонсо Фернандесе. Прибыли на инаугурацию. Приехали, стало быть, ассистировать семь кармелитов, считая с братом Хуаном. Провинциал, святой старец, "насыщенный благом", как уже слышали от матери Терезы, заплакал от умиления при виде обительки, полной крестов и черепов. Вторя ему, отец Антонио жаловался, что брат Хуан опередил его, уже надев реформистскую рясу.

На следующий день, первое воскресенье рождественского поста, 28 ноября 1568 года, имела место простая и трансцендентная церемония. Провинциал читал мессу. Брат Антонио ди Эредиа, брат Хуан де Санта Матиа и дьякон брат Хосе приблизились к алтарю и совершили перед Провинциалом отказ от первоначального Правила Святого Альберта, патриарха иерусалимского, смягчённого Евгением IV, которое использовалось по сию пору, и обещались жить наперёд согласно тому же Правилу, исправленному Иннокентием IV, без смягчения. После этого они составили акт основания: "Мы, брат Антонио об Иисусе, брат Хуан о Кресте и брат Хосе о Христе, начинаем ныне, 28 ноября 1568, жить по изначальному Правилу…" И подписались трое босых. То было впервые, что изменили прозвища. С этого момента Реформатор подписывался всегда брат Хуан де ла Крус.

Новая община составилась, стало быть, из пяти монахов: троих, отрекшихся от Правила смягченного, отца Лукаса де Селиса, продолжавшего носить рясу обутых, и мирянина, который пришёл с братом Хуаном. Отец Алонсо Гонсалес, перед уходом, оставил викарием монастыря отца Антонио об Иисусе.

Через три месяца босая жизнь была уже полностью организована. Имеем живое описание матери Терезы, которая проезжала через Дуруэло в марте 1569:

Мать Тереза использовала это посещение, чтобы обсудить "некоторые вещи", относящиеся к делу, — несомненно, к организации жизни босых братий. Устрашённая постоянными и длительными покаяниями, которым они предавались, велела им умерить малость свою суровость. Боялась, что бес воспользуется этим, как средством, чтобы они заболели и прекратили труды. Но они не приняли во внимание и продолжали предаваться интенсивному умерщвлению (плоти). Когда Мать прощалась с ними, она восхвалила Господа: "Яко добре постигла: это самая главная милость Его, которую оказал мне в деле основания обителей монашеских".

Выпал обильный снег. Дубы на ближайших холмах, усыпанные снегом, казались миндальными деревьями в цвету. Отец Антоний вышёл проповедать. Брат Хуан подумал, что не следует идти пешком, и они отыскали осла, который отвёз бы его; осла и лоскуты с сеном, куда поместились бы его разутые ноги, ради предохранения от сильного мороза. Отец Антонио был в преклонных летах. Брат Хуан помог ему дойти до двери обители: удобно усадил на осла, подоткнул рясу, укрыл ноги сеном. Для большей уверенности, он скрепил его накидку грубого сукна толстой булавкой. Брат Хуан сделал это небрежно, и булавка прошла рясу и вонзилась в ногу викарию. Отец Антонио застонал, а брат Хуан сказал ему с находчивостью: "Замолчи, падре, ведь так гораздо наряднее". Когда уже поздно вечером воротился отец Антонио со своей апостолической миссии, скудный ужин в ризнице завершился, отец Антонио вопросил, как обычно: "Поведай, отец брат Хуан де ла Крус, какие проступки заметил сегодня". Отец брат Хуан поднялся со своего места за столом и сказал: "Ваше преподобие застонали нынче утром, когда их пронзила булавка".

Комарка быстро ощутила благотворное влияние жизни Босых. Чей простодушный народ, лишённый какого-либо наставления, как мы слышали от матери Терезы, воспринимал уроки братьев из Дуруэло с алчностью, с какой земля высохшая от летней засухи, впитывает осенние ливни. И отвечал, благодарствуя, своими подношениями плодов земли, а также плодов трудов своих. Можно было наблюдать у дверей монастырька крестьян с корзинками, полными хлеба и овощей. Так, хотя Босые, по правилу, не побирались "на улицах ни с кружками, ни с котомками, ни иным способом, который давал бы повод к рассеянию", они никогда не нуждались в необходимом. И даже имели сверх того.

Одно посещение оживило их немногие месяцы спустя после визита матери Терезы: то был провинциальный голова, брат Алонсо Гонсалес. Был назначен день инаугурации, и она состоялась в Дуруэло в 1569, вероятно весной. Удовлетворённый, без сомнения, ходом основания и ради облегчения прибавления Босых, он поднял обитель до категории приорства, с последующими полномочиями для принятия новичков. Именовал приором отца Антонио, а субприором — отца брата Хуана де ла Крус. Эта мера возымела свои действия, и в немногие месяцы, сентябрь и октябрь, для суждения об исполнении своих обетов, имеющие быть совершёнными в следующем году в Мансере, прибыли двое искателей; их звали брат Хуан Баутиста и брат Педро де лос Анхелес. Отец брат Хуан де ла Круус начал с этого момента свою должность духовного учителя Реформы.

* * *

Через год с половиною от основания, в великий пост 1570, отец Антонио был приглашён проповедать в Мансере де Абахо, ближнем посёлке, в лиге от Дуруэло. Его привёз сеньор местечка дон Луис де Толедо, родственник герцога Альбы, и приютил его в своём дворце. Отец Антонио снискал всеобщую симпатию. Превосходный проповедник, имел благостный облик и всегда улыбался. Рядом со дворцом дон Луис воздвиг церковь ради драгоценного украшения алтаря, привезённого из Фландрии: скинию такую прекрасную, что мать Тереза не видела за свою жизнь вещи лучшей. Дон Луис предложил церковь Босым, пригласив переместить туда основание. Дуруэло был уже недостаточен: не вмещал монахов, населявших его. Посоветовавшись с Провинциалом, отец Антонио принял от его имени предложение, и начались работы, которые не продлились и трёх месяцев.

Июня 11-го они уже завершились и состоялся перенос основания из Дуруэло. По желанию Провинициала первый акт прошёл торжественно и пышно, чтобы отметить реформу. Он сам заказал проповедь, днями раньше, отцу брату Алонсо де Вильяльба, монаху правила обутых из Саламанки, о котором знаем, что тот был соучеником брата Хуана в Коллегии Святого Андрея и в ассистировании университетских курсов. Помогали Провинциалу брат Алонсо Гонсалес с его общниками; отец Мартин Гарсиа, приор Коллегии Саламанской, и приор монастыря Святого Павла Прощений, брат Антонио де Сан Хуан, который приехал за компанию с отцами своей общины: братом Иеронимо Альтомирос и братом Мартином де ла Крус. К ним присоединились клирики и знатные кавалеры. Все они шли вместе с Босыми в торжественной процессии, которая вышла из Дуруэло и медленно прошествовала целую лигу, которая отделяла Дуруэло от Мансеры. В ней шли брат Хуан де ла Крус и его новиции. Босые — с лицами бледными, в коротких и тесных рясах из грубой материи; босые, по обычаю, ноги выделяли их среди всех на этом Кастильском поле, теперь волнующемся налитыми злаками, сверкающем светом до горизонта, в этот весенний день. Следовали по направлению на северо-восток, проходя частью долины, поднимаясь по косогору, который вёл с севера на юг, и тут же спускаясь по восточному склону. Там находилась Мансера де Абахо, где выделялся господский дворец дона Луиса, с его высокими каменными стенами из узорчатого гранита, обширными окнами и боевыми щитами над главными воротами. Очень близко, лоб в лоб ко дворцу, располагался импровизированный монастырёк.

На входе в Мансеру ожидали приходской священник и народ, тоже выстроенные в процессию, которые провели их к церкви. Мессу пел Провинциал, брат Алонсо Гонсалес, а проповедовал не брат Алонсо де Вильялба, как было установлено в начале, но отец Антонио де Хесус. Таково было освящение второго дома Реформы.

Дуруэло опустел. Убогая часовенка, келейки под крышами низкими и приоткрытыми, стены, полные крестов и черепов…, всё это разваливалось мало помалу в торжественной кротости и беззащитности.