Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава XIV Приор монастыря Мучеников

Обитель Мучеников располагалась возле Альгамбры, на горе, несколько более низкой, но в том же расположении, будучи отделённой от неё маленькой лощиной. Там стояла часовня, воздвигнутая королевой Изабеллой Кастильской в честь христиан, замученных там магометанами. К часовне прилепилась хатка капеллана. В окружности, пустоши, заповедные из-за близости мавритан. Вплоть до 1492 года земля там была просверлена темницами — колодцами конической формы, широкими внутри, но с узким устьем, где в изобилии находились узники христиане.

Когда в мае 1573 туда прибыл отец Бальтазар Иисусов, чтобы взять на себя службу пустынника, торжественно открывающего основание обители Босых, поле Мучеников было сухим и бесплодным. Не было в достатке даже воды для питья в этом "загоне пленников", как его именовали мавританцы. Но зато виды были великолепны. На восток, за его спиной, белый гигантский массив Сьерра Невады, с его двумя тысячами метров высоты; на юг — гренадская долина, орошаемая Хенилем и обрамлённая горами и холмами, на протяжении семи лиг; на северо-запад — дворец Альгамбры, с его золочёными стенами и восточными садами; много выше, прекрасный Хенералиф; на запад, у его подножья, прежде всего — город: дворцы, башни, прямые улицы, балконы, полные цветочных горшков; и много дальше, в глубине долины, — россыпь деревушек, теряющихся в горах Лохи.

Когда брат Хуан де ла Крус впервые поднялся к монастырьку Мучеников — в последние дни 1582 года — "загон пленников" претерпел великие преобразования. Прошло уже девять лет с тех пор, как туда прибыли братья, сделавшие улучшения. То уже не был совершенно бесплодный холм: имелось несколько деревьев, огород и виноградник. И даже пруд, сооружённый между 1573 и 1574 годами, в бытность викарием отца Франсиско де Хесус. В нём собиралась вода из одного канала, проведённого в Альгамбру, право на которую было даровано Филиппом Вторым запиской, изготовленной в Гваделупе 27 декабря 1576 года. Виноградник был посажен в 1573 в бытность приором отца Габриеля Непорочного Зачатия. Когда вскапывали огород, показались захоронения мавров и христиан; мавританские, с кувшинами глиняными и гранитными, с помещёнными в них скелетами; могилы христианских мучеников — с образами Девы и серебряными распятиями. Даже монастырь подвергся улучшениям. Первоначальная хатка капеллана, прилепленная к скиту; дом без спальни, с одной залой, где первые прибывшие босые устроили прямо на земляном полу три постели из дрока, разделённых камнями, был теперь расширен. Брат Августин Царей-волхвов, первый приор монастыря в 1580 году, соорудил большую залу с видами на долину, и в работах участвовали все, даже сам приор, который помогал "как пеон, подвернув полы рясы, то поднося, а то подавая щебень в руки мастеров каменщиков".

К моменту приезда брата Хуана де ла Круус, гренадские братья некоторое время жили без приора. Брат Августо Царей-волхвов, бывший приором, находился тогда в Саламанке уже более полугода, вызванный Провинциалом, который назначил его ректором новой Коллегии Саламантинской, основание которой завершилось. Босые Святых Мучеников, согласно новым Правилам, печатаемым в те дни в Саламанке, и действующим уже во всех монастырях, могли выбрать приором любого монаха провинции. И не важно, что он был прелатом другого монастыря. Если проходило два года с момента начала отправления приором его должности, то последний терял право быть избранным на новый срок и новую должность. Остановились, стало быть, на брате Хуане де ла Крус, и выбрали его приором Гранады.

Община Мучеников не была многочисленной. Хотя с расширением домика стало возможным увеличить число босых сверх тех троих, что были в начале дела, знаем, что во время пребывания брата Хуана в Гранаде, там было мало монахов. Сопоставляя множество документов, можем оценить число подчинённых на протяжении лет его приорства. Проповедником Гранады в то время был брат Варфоломей Святого Василия, будущий затворник Боларки, где, в своих восхищениях Любви, проповедовал деревьям и птицам. Другие монахи: отец Фернандо Креста, восхвалявший доблести своего святого прелата; отец Филипп, пришедший из Кастилии, святой и смиренный старец, ставший священником уже в среде Босых; брат Иеронимо Креста, студент Баэцы, спутник брата Хуана в его путешествиях в Беас и Кальварио; отец Хуан Святого Ангела; брат Педро Ангелов, сопровождавший брата Хуана де ла Крус с монахинями от Беаса до Гранады; Луис Святого Иеронима, старый подданный его по Кальварио; и послушники: брат Габриэль Матери Божьей и брат Франсиско. Продолжали находиться там и трое первых основателей: Франсиско де Хесус, Педро де ла Крус, и брат Гарсия, старый затворник Пеньюэлы.

Детально знаем также имена новициев, воспринявших рясу из рук Отца Хуана. Первым был брат Алонсо Матери Божьей, уроженец Бургилоса, племянник архиепископа Гренады. Добился того, что стал наставником новициев обители Мучеников, и, много позднее, приором Убеды. Второй, брат Хуан Евангелистов, компаньон святого в течение девяти лет. Затем идут два брата мирянина, которые замыкают собой число, весьма незначительное, новициев брата Хуана, за время его первого двухлетнего срока. Позднее, число возросло до восемнадцати или двадцати подопечных, согласно отчёту Хуана Евангелистов, который, тем не менее, не называет имён. Нам удалось установить, путём сопоставления рукописей, имена большинства из них: брат Мартин Святого Иосифа, который в течение тридцати лет служил кучером отца Хуана де ла Крус, вместе с которым творил чудесные исцеления; брат Диего Непорочного Зачатия, уроженец Караваки, вероятно, привезённый Святым в одно из его посещений этого города, и который сделался много позже приором Кордовы и Андухара; брат Мигель Святых Ангелов, известный по смерти, как наставник новициев в Гренаде, со славой святого; брат Мануэль Матери Божьей, уроженец Баэцы, ставший затем настоятелем обители Святого Эрменехильда в Мадриде; брат Франсиско Непорочного Зачатия, один из основателей монастыря в Гвадалкасаре, и которого не следует смешивать с одноименным святым старцем. Викарием Пеньюэлы; брат Доминго Богоявления, бискаец, человек большой грамотности, достигший поста ректора Коллегии Алькалы и провинциала Каталонии; брат Августин Святого Иосифа, уроженец Альмагры, много позднее — приор Караваки и Манчуелы; брат Франсиско Иисуса и Марии, который сделался потом монахом Убеды; брат Луис Святого Ангела, известный Святому уже по Баэце, и который был первым кающимся в начале его священнического служения; брат Августин Зачатия, который помогал, ещё молодым, основанию Баэцы и впоследствии стал свидетелем мистических возвышений святого Приора; брат Бальтасар Иисусов, свидетель действенности его пророческих предвещаний…

Все они оставили нам заметки, относящиеся к их святому Прелату. Нам известны многие детали и эпизоды, связанные с ним. Любопытна история призвания и взятия рясы его первым новицием, братом Алонсо Матери Божьей.

Будучи мирянином — рассказывает он сам, — я имел общение и испытывал благоговение, большее, чем о других, в отношении трёх монастырей Гренадских: нашего, Картезианского и босых францисканцев. И, поскольку мне казалось уже, что мне предопределено быть братом монахом, имея намерение стать картезианцем, чтобы раз и навсегда оставить мир, просил об этом; меня экзаменовали и послали за разрешением к Паулару, чтобы дать его мне, которому подчинялся дом Гренадский, и ничто не делалось без его разрешения, что стоило трёх месяцев времени и многих денег, чтобы привезти его. Меня тут же известили, когда мне предстоит получить рясу, для чего меня провожал брат отец Педро Святых Ангелов и другие отцы Святых Мучеников, потому что наш святой Отец не знал об этом, так как мало было сделано для того, чтобы он приехал.

И когда им сказали, что иду к картезианцам, стали доказывать, что мне нет нужды становиться монахом столь возвышенного и столь уединённого и отрешённого правила, и добавили: отчего бы не просить мне о получении рясы там, в Святых Мучениках, и быть братом кармелитом босым, потому что они этого бы хотели и испытывают ко мне привязанность. И я, смеясь, отвечал, что если их преподобиям это нравится, то пусть так и будет. Просил меня отец Педро, поручитель: объявить об этом: всё в шутку и смеясь, не пытаясь изменить моё намерение идти в картезианский орден, потому что они потратили много времени и денег для получения разрешения и одобрения для меня. Между тем, один из отцов поддержал меня, поступить иначе, а именно, сказать нашему Отцу (брату Хуану де ла Крус), который был уже там, и просить рясы нашего Ордена. Наш Отец тут же снизошёл и, после обмена приветствиями, первое, что сказал мне без увёрток и обиняков: "Уже сказали отцы вашей милости, в предположении, что претендуете на нашу рясу, о большой суровости этого пострига, его бедности, совлечённости, многого умерщвления, отказа и отрицания всего тварного". На что я, нимало не будучи болтуном, не сказал, ни об упущенном времени, ни о том, что уже принят в Картезий, и что меня провожали их преподобия, чтобы немедля идти и принять рясу, но, связав ноги и руки, и потенции, и чувства, в присутствии нашего святого Отца, сказал: "Отче наш, сие есть то, чего я ищу: ведь если бы другого хотел, то велик мир, и множество постригов есть в нём, более просторных, куда бы мог пойти".

Он простился со мной, потому что близилась ночь, а я пошёл в дом; не ужинал, не спал, не раздевался, но в гамашах и камзоле бросился на сукно постели, расстеленной на земле. Провёл всю ночь в сокрушении об умалении моей чести и меньше — о словах своих, и что не должен идти ни в какой из двух монастырей, потому что оба высмеяли меня, но взять мула на следующий день и идти на край света, где меня никто не знает. В этих тяжких раздумьях прошла одна тяжкая ночь. И едва рассвело, когда двое братьев позвали меня от дверей: они, без сомнения вышли со звёздами из своего монастыря Святых Мучеников. Я изумился их приходу в такой час и, спросив, чего прикажут их преподобия, они же отвечали, что одолжили денег. Я сказал: "Сколько?". Они отвечали: "Нет, пусть ваша милость пойдёт с нами и мы заплатим, за то, что купим".

Сделали, и купили сукна белого и бурого, этамина и льна, ремень, сандалии, молитвенник и часослов молитв кармелитанских, и, нагрузивши молодца, сказал мне отец Педро Ангелов: " Это для вашей милости; пойдёмте в обитель". Я сказал: "Пойдём", с той же скованностью, что в разговоре с нашим Отцом.

Тотчас вошли в капитул, чтобы получить (рясу). И оказалось, что они решили не давать мне рясы без разрешения и одобрения епископа, который был моим дядей, и которого я сам собирался просить, потому что не понимал, что братья меня дурачат. Невозможно описать, что я чувствовал: вследствие своего холерического темперамента и оттого что разрушили моё поступление в картезианцы. Однако власть духа и слова нашего святого отца брата Хуана де ла Крус, взломало даже такое окаменевшее сердце, как моё. Я просил разрешения у епископа, и он дал мне его с трудом, после того, как проверил, смогу ли я подъять труды Ордена. Воротился в монастырь, и они дали мне рясу. Об этом прознали Отцы Картезия и послали приора с прокуратором, значительным монахом, чтобы говорить со мной, и наш святой Отец не хотел дать им разрешение. Важным здесь было не затруднять слишком нашего святого Отца разговорами с послушниками, да ещё и с его родственниками, как несколько дней назад пришлось в отношении моего отца, пришедшего за пятьдесят лиг, с намерением вытащить меня из монашества, и сказал об этом откровенно; и наш святой Отец приютил его в монастыре на три или четыре дня, и оставлял его наедине со мной на многие часы. В конце концов, Отцы Картезия остались без разговора со мной и послали нашему святому Отцу один груз масла из милостыни и не знаю, какие ещё вещи, а нас освободили от сорока грузов дров из очень большой сосны, которую разрезали на брусья для маслодавильни и, по их словам, стоило монастырю изрядных денег. Это подвигло нашего отца не давать им разрешения; неизвестно, что бы они сделали, если бы получили его.

И, как я пребывал так вовлечённым в Картезианство, во весь год моего новициата имел много искушений вернуться туда; и вот… наш Отец оставил меня, даже без общения с их преподобием".

Как порядочный житель своего дома, брат Алонсо отказался от излишеств и умерщвлял плоть приправой кармелитанской. Желудок сопротивлялся этому. Целых два дня прошли без еды, первые два после принятия рясы. В конце этого срока, голод покрыл всякое отвращение, и новиций ел с жадностью. Брат Хуан де ла Крус обратил на это внимание и отругал его: "не должно есть с таким рвением" — сказал ему Приор. На другой день отругал его в хоре. Во время божественной мессы, брат Алонсо закрыл молитвенник и пошёл снимать нагар с лампады. "Оставь это и займись тем, что делаешь" — указал ему отец Хуан.

Во время одной из отлучек Прелата, который отъезжал на провинциальный капитул, брат Антонио совершил один проступок, достойный быть замеченным. Он был исправлен действием исполняющего обязанности настоятеля; но когда вернулся брат Хуан, ему тотчас доложили о случившемся, и, когда провинившийся послушник проходил мимо него, святой Приор сказал ему: "Брат Алонсо, больше так не делай". Эти слова Прелата произвели на послушника такое впечатление, что он сам потом так безжалостно высек себя в наказание, что нуждался в залечивании ран в течение месяцев.

По окончании новициата и обряжении в священника, отец Хуан доверил ему образование своих новициев в Гренаде, именовав его наставником. Опасливый мрак окутал душу его. Так продолжалось полгода: ничто и никто не мог пролить свет на душу его, ни успокоить его истерзанное сознание. То было время, когда брат Хуан де ла Крус объезжал монастыри Андалусии в своём качестве провинциального викария. Когда дело дошло до посещения Гренады, отец наставник доверил ему свои страхи, свои помрачения и беспокойства. Брат Хуан де ла Крус сказал ему с улыбкой: "Да будет тебе, балда, ничего страшного!". И подобно тому, как дуновение Божье соделало свет над тьмой вселенской начала мира, слова святого Прелата рассеяли мгновенно и совершенно темноту духа отца Алонсо.

Также второй послушник, брат Хуан Евангелистов, испытал особое воздействие отца Приора Мучеников. Без сомнения он испытал сказанное действие лучше и в большей степени, чем кто-либо другой. Ведь он был его компаньоном в путешествиях и остановках в течение почти девяти лет, будучи свидетелем его сил, его любви к красотам полевым, его заботы о больных, — вплоть до редактирования многих из его чудесных мистических трактатов. Включая неоднократное выслушивание его исповеди.

Святой начал с того, что сделал его прокуратором (смотрителем, дьяконом) монастыря. Как и все обители Босых, монастырь Святых Мучеников находился в полной перестройке, и нуждался в средствах. Однажды в доме для еды не было ничего, кроме огородной зелени. Брат Хуан Евангелистов пошёл к Прелату, изложил ему нужду и просил у него разрешения, чтобы выйти вовне и поискать денег для приготовления еды. Отец Настоятель ответил ему: "Храни меня Бог, сынок, разве вдень, когда нам не хватает чего-либо, не должны иметь терпение? И более того, что если Бог хочет испытать нашу доблесть? Ладно, оставь это, иди в свою келью и поручи дело Нашему Господину". Прокуратор ретировался. Но подумал, что есть больные, и опять явился к брату Хуану де ла Крус, настаивая на необходимости выйти из монастыря. Приор упрекнул его в недостаточной вере в Бога. "Если так уж нужно — сказал ему — из своей кельи переговори с Господином о поддержке в сих нуждах". Брат Хуан Евангелистов удалился сконфуженный. Однако остался в несогласии с прелатом. Его огорчала мысль о том, что почувствуют братья монахи, когда, придя в трапезную, встретятся с пустыми мисками. Не смог успокоиться и в третий раз пришёл в келью к Прелату, говоря: "Отче Настоятель, это значит искушать нашего Господина, который хочет, чтобы мы делали то, что можем. Пусть ваше преподобие даст мне дозволение, чтобы я дал им поесть сегодня". Брат Хуан де ла Крус отечески улыбнулся и сказал ему: "Пойдите, возьмите одного товарища и убедитесь, как быстро смутит его Бог в той малой вере, что имеет". Едва прокуратор затворил за собой двери обители, как столкнулся лицом к лицу с лиценциатом Браво, докладчиком в суде, который спросил его, куда он идёт. "Искать еду" — отвечал брат Хуан Евангелистов. "Погодите, ваше преподобие, имеется приговор — штраф — присуждённый господами заседателями в пользу монастыря". И вручил ему двенадцать золотых монет. Отец Евангелистов воротился в монастырь и, когда, разом обрадованный и сконфуженный, рассказал всё Приору и вручил ему золотые монеты стоимостью триста реалов, святой Прелат сказал ему любовно, в присутствии отца Бальтасара Иисусова: "Сколь более славы снискал бы, оставаясь в своей келье, когда бы туда Бог прислал нужное, чтобы не творил такового соблазна! Учись, сын, доверять Богу".

В одну из ночей отец Приор Мучеников был вызван для заклятия одной бесноватой. Он взял с собой компаньоном брата Хуана Евангелиста и они спустились от пырея Альгамбры до города. Отец Настоятель поговорил секунду с неким юношей и удалился один в какую-то комнату. Между тем, брат Хуан Евангелистов оставался с одержимой и её родственниками, которые ей сопутствовали. Дьявол яростно и обильно изливался через уста несчастной бесноватой: "неужто не смогу победить этого братишку. И не смогу войти ни в какой части, чтобы свалить его; того, кто преследовал меня столько лет в Авиле, Торафо и здесь!". Когда отец Хуан де ла Крус вышел из комнаты, отец Евангелистов рассказал ему/, что сказал Дьявол устами юницы, всё в похвалу самого Приора, на что последовал быстрый ответ: "Замолчи, сын, не становись бесом, который говорит столько лжи!"

Исповедником Босых был отец Хуан де ла Крус. Но однажды он не смог спуститься и поручил эту обязанность отцу Педро Воплощения и отцу Евангелистов. Монашки жили ещё на улице Эльвира, будучи перемещёнными туда из дома Анны Пеньялозы. Монастырь был объединён с Пилар дель Торо. Когда двое босых вступили на Новую Площадь, им встретился человек. Был он хорошо сложён, лицом бел и румян, седовлас. На вид было ему лет пятьдесят. Одет был в чёрное платье и имел вид почтенный. Он приблизился к босым, разделил их, и, ставши между ними, спросил, куда идут. "К монахиням босым" — ответствовал отец Педро. "Очень хорошо поступают ваши преподобия — продолжал таинственный человек, — что навещают их, потому что в этом Монастыре очень приятно быть Нашему Господину, и Его Величество весьма его ценит, и будет он расти", и снова спросил: "Отцы: что за причина тому, что в вашем Ордене так почитают Святого Иосифа?" "Наша святая матьТереза Иисусова — отвечал отец Педро — очень чтит его по причине того, что он много помогал в её основаниях (обителей), и добиваться от Господина множества вещей, и по этой причине, дома, что она основывала, называла именем Святого Иосифа". "И ещё имеете фавор — продолжил незнакомец, — пусть ваши преподобия посмотрят мне в глаза и, обретут столь многое благочестие с этим Святым, что не будет такой вещи, о которой попросят, чтобы не добились бы от него". Больше босые не видели его. Когда спустились с холма Альгамбры и достигли монастыря Мучеников, рассказали Приору, что с ними приключилось. Брат Хуан де ла Крус не выказал никакого удивления и сказал им: "Молчали бы, что не узнали его; не догадались, что был то Святой Иосиф; не встали перед Святым на колени. И не ради них явился он, но — ради меня, оттого что не почитаю его, как должно, но отселе впредь буду".

* * *

Несмотря на свою должность и положение прелата, брат Хуан де ла Крус выбрал для себя келью самую бедную и тесную в монастыре. То была четвёртая часть старого послушнического отделения. Он предпочёл её другим, новой конструкции, которые имелись в одном из недавних расширений дома. В келейке, за исключением убого настила, на котором спал, не было большего, чем крест из двух палок, эстам с изображением Нашей Госпожи, Библия и краткий молитвослов. То был весь его скарб. И, как выражение всей обстановки, стих из псалма: Quid mihi est in caelo et a te quid volui super terram? В келье было окошко, выходившее в сад. Брат Хуан многое время проводил в молитвах, прислоняясь к окошку. Так, удивлялся ему брат Луис Свята Ангела, что жил рядом с ним, и видел его за одним и тем же занятием: весь день созерцающим цветы, а в течение ночи, до рассвета, "пока не всходила заря", созерцающим звезды.

Из этой скромной келейки управлял он управлял своим монастырём Мучеников. То было правление отеческое. "Всегда обращался с монахами с большой лаской и любовью", говорит один из его подчинённых. Однако не спускал им упущений: порицал даже малейшие. Иной раз, когда проступок того требовал, налагал наказание. Самое жёсткое, наиболее распространённое в ту эпоху, было наказание палками, которое требовалось теми же Конституциями. Но брат Хуан умел облегчить его. Однажды, когда провинившийся покаялся, Приор сам накрыл его спину, привел порядок рясу, и когда тот встал перед ним на колени, чтобы поцеловать его накидку и просить благословления, отец Хуан положил руки ему на шею, помог ему осторожно подняться и сказал сладким голосом: "Бог прощает его. Почто небрежёшь собой?".

Он не был дотошным настоятелем, который исследует действия своих подопечных, разыскивателем порочных мелочей, которые нужно исправить. Братья Гренады были уверены, что он не станет всякий раз вмешиваться в обязанности, порученные им, ни пойдёт с ревизией в хозяйственные службы или канцелярию. Его поправки были окутаны духом кротости, in spirirtu lenitatis, как говорит Луис Святого Иеронима, проповедник (обители) Мучеников. Никто никогда не слышал от него ни одного жестокого слова, ни видел изменившимся (лицом) в порицании. Его подопечные, далёкие от отчаяния, знали свою оплошность и были полны решимости исправить её. Далёкие от охоты на монаха, нарушившего тишину, чтобы выгрузить на него тяжесть правил, они слушали его кашель на галерее или громкое чтение большого "розария", который служил приводным ремнём, как извещение, чтобы монахи, разговаривавшие вне времени и места, собрались (в духе) раньше, чем он их увидит.

Если, несмотря на это, заставал кого-либо в оплошности, отзывал его одного и упрекал приватно, не допуская, чтобы остальные были осведомлены о совершённом проступке. Казалось, и повторялось, как норма правления, что прелат не считает своим долгом порицать или наказывать проступки, ни также утаивать их. Иной раз он подвергал провинившихся умерщвлениям, чтобы дать им почувствовать вкус страдания. Одним он предписывал умерщвления тяжкие, другим — более лёгкие, приноровляясь к условиям каждого. Они знали о чистых намерениях прелата, далёких даже от малейшего духа реванша или скрытой тирании. Через то, кто более был им умерщвляем, больше любил его.

Он не считал за великое смирить себя, когда видел, что достигает этим подчинения бунтующего или впавшего в гнев. Однажды он упрекал молодого монаха, уже священника. При этом присутствовал отец Иероним де ла Крус. Попрекаемый впал в ярость, отвечал Приору язвительно и сказал ему, что он невежа. Брат Хуан снял смиренно капюшон, преклонил колена, распростёрся ниц и оставался так, пока возбуждённый юноша не перестал говорить. Когда Приор поднялся с пола и поцеловал свою накидку, со словами: "Люби тебя Бог!", монах уже сконфузился, пристыженный и раскаивающийся.

Он утверждал, что его огорчают наказания, которые он налагает. Любил, когда остальные просили его о милости к наказуемому, одновременно и как доказательство милосердия, и в качестве предлога. Нужного ему для облегчения наказания. Однажды он находился в рекреационной зале со своими братьями монахами, а перед тем один монах совершил проступок, Приор сказал ему, после того, как отчитал за прегрешение: "Иди в свою келью". Монах послушался и там принял своё наказание. Когда, вечером, после ужина, состоялся капитул по провинностям, отец Хуан сетовал, что не нашлось никого, кто вмешался бы, прося облегчить наказание этому брату, и расценил это, как большой недостаток милосердия. Мягкость и кротость приора не были следствием недостатка силы. Об этом знали его подопечные, считавшие его человеком энергичным, "мужем, которого не сдерживают события и препятствия"; "человеком мужества и отваги"; "большого сердца и мужественной души для преодоления любых трудностей". Когда дело того требовало, и если, сверх того, было сопряжено со скандальным проступком, он умел разрубить узел силой. Отец Луис Свята Ангела предстал однажды в тунике, более тонкой, чем та, которой требовала и разрешала умеренность Босых, и брат Хуан не стал церемониться: отчитал его и запретил эту тунику. Однажды, во время отдыха, один отец, имени которого не знаем, который находился в группе монахов, вместе с отцом Луисом Свята Ангела, начал говорить, что грубая ряса не делает святым: что он видел тунику, носимую Господом, и та была тонкой. Поблизости, в другой группе, находился отец Настоятель. Он не видел монаха в тонкой тунике; но брат Хуан де ла Крус, слышавший весь разговор, приблизился и внезапно стал толковать странные доводы отца. "Христос, Наш Господин — начал говорить он — не имел нужды в грубой одежде, потому и носил тонкую тунику, ибо не имел страстей беспорядочных, которые надо было бы умерщвлять; но люди грешные такую нужду имеют". Монах не знал, что отвечать, и брат Хуан, там же, при всех, заставил его снять капюшон более тонкий, чем положено носить, и энергично отчитал его за зло, которое творит своим учением и дурным примером.

Отсюда, принятие мягкой системы правления не было проявлением слабости характера; но — следствием убеждения в её большей эффективности. Строгий и суровый по отношению к себе, он был мягким и добротолюбивым по отношению к своим подчинённым. Таково было его представление о требовательности к своей собственной доблести. Многие годы, будучи ещё молодым, исполняя обязанности исповедника обители Воплощения в Авиле, когда какой-нибудь юноша, испугавшийся в нём направления духовного, чрезмерно сурового, спрашивал, почему святой держится такового, слышал в ответ: "Чем более свят исповедник, тем более он кроток, и тем меньше скандализируют его проступки других, потому что лучше знает слабость человеческую". Стало быть, эта норма была дочерью его старых и глубоких убеждений.

И как славно она работала! Даже в его отсутствие, монахи охраняли порядок и бдительность, как если бы находились пред его очами. В периоды болезни, когда он не мог участвовать в действиях общины, ему достаточно было пройти вечером в трапезную, чтобы провести капитул по проступкам; он делал несколько замечаний: один день — о молчании, другой — об уединении, третий — о взаимной сердечности, и монахи ревностно блюли себя и исполняли. Без сомнения, потому что брат Хуан не настаивал на порядке внешнем и церемониальном. Его прежде всего, заботила интимная часть жизни духовной, и преимущественно ей он уделял внимание. По вечерам, он вызывал к себе своих подопечных, каждый раз кого-то одного, и испытывал дух его, путь в молитве, продвижение на нём, искушения, преследующие его, добродетели, им практикуемые. И преподавал каждому нормы внутренней жизни, соответственно расположению каждого. Отец Иероним Креста обдумывал много позже те светы внутренние, которые исходили из этих духовных бесед со святым Прелатом. Разумеется, брат Хуан придавал таковым значение большее, нежели наставлениям и нравоучениям общего характера. Не забывал спросить о состоянии здоровья, благополучии телесном, вплоть до вопроса о том, "как они питаются". Когда он обсуждал, что подопечный делает во время часов молитвы, ограничивался исключительно наставлениями духовными.

Как и в монастыре Кальварио, брат Хуан, всегдашний друг уединения полей приветливых, любил вытаскивать своих монахов на свежий воздух. Один из братьев спросил его, почему он так часто выводит их в поле, и отец Приор ответил ему: чтобы избежать стремления покинуть монастырь из-за длительного в нём пребывания. Теперь он водил их на холм, расположенный "за спиной" обители Мучеников, и они поднималась вплоть до отрогов Сьерра Невады. Он сам сопровождал их. Ходил с ними также отец Хуан Евангелистов. Однажды на Сьерре, куда нужно было идти целый день, он здорово развлекался с ними весёлым разговором у подножья гигантского массива, увенчанного снегом, а затем сказал им: "Сегодня каждый должен самостоятельно идти в горы, и самостоятельно провести этот день в молитвах и восклицаниях к Нашему Господину". Другие разы он оставлял их развлекаться достойным образом, сам же удалялся для молитвы, и не возвращался к ним до самого обеда, если дело было утром, и вплоть до сумерек, если дело было вечером. Бывало, что они шли искать его, и обретали его в экстазе, поднявшимся на локоть над травами и тимьяном.

Другой раз он приводил их в сад на берегах Хениля и Дарро. В то время как монахи отдыхали и забавлялись, брат Хуан, усевшись на берегу реки, наблюдал восхищённо за рыбками, скрещивающимися внизу в воде. "Подите сюда, братия, — говорил он им, — и поглядите, как эти животинки, твореньица Божьи хвалят Его…" И останавливался в изумлении посредине разговора. Монахи замечали это и молча удалялись продолжать свой отдых, в то время как Приор, в некоем блаженстве своего экстатического созерцания, следовал за крошечными рыбками.

Однако, не всё же только молиться или воспарять в экстазах, что являлось обязательным для братий, чтобы получить рясу, ради чего он выслушивал их и отвечал на вопросы, как то случалось многажды. Он давал им дни настоящего отдыха, дни "забастовки", как они говорили, с необычной едой и обедами. Отец Приор обычно отсутствовал на всех удовольствиях, но наслаждался тем, что его братия пользуются и радуются среди колдовских пейзажей. До того, что и сам воодушевлялся и радовался с ними. Уже в Баэце и Кальварио мы видим его рассказыващим забавные истории в часы отдыха. Так же он вёл себя и в Гренаде. Сидя посреди них, старался развеселить их. Они не испытывали недостатка отдыха после еды: слушали увлечённо перемежаемые быличками объяснения какого-либо текста Писания или изъяснение какого-нибудь стиха Сальтерио. Из всего он умел извлечь материю для разговора и наставления духовного.

Пребывая так, сидящим посреди братий, обычно говорил им: "Подите сюда, сыны мои, посмотрим на единую из доблестей, за каждую из которых должны мы благодарить Нашего Господа". Монахи, по очереди, называли одну из доблестей, и брат Хуан давал ей оценку, рассказывая о её свойствах и превосходстве, воздавая ей хвалу. Когда музыкант касался колокольчика, указывая этим окончание развлечения, все монахи, не выказывая усталости, должны были прислушиваться к разговору, диалоговому и любезному, трактующему доблести. Бывало, они должны были отвечать на вопросы поодиночке, и Приор тут же комментировал ответы. Кроме того, он любил спрашивать брата Франциска, послушника добродетельного и простого, которого он любил за дух откровенный, просвечивавший в речах его и очах: "Брат Франсиско — сказал ему Приор однажды, во время отдыха — что такое Бог?" "Бог есть то, что Ему захочется", отвечал послушничек. И брат Хуан, который проницал возвышенную простоту такой дефиниции, говорил вещи чудные, в связи с ответом брата Франциска.

Когда отдых проводили, разделившись на группы, в которых говорили о вещах безразличных, имелся монашек, который должен был отмечать, когда разговор переходил на фривольности или становился недостаточно человеколюбивым. В этом случае, "альгвазил" — как именовали этого надзирателя — простирался ниц, и все узнавали, что должны придать разговору направление более возвышенное.

Ему нравилось справлять праздники. И больше всего Рождество. Как-то он устроил в Баэце, где также не хватало процессии Доброго Вечера по крытой галерее, процессии длинной, в которой поющие крестьяне чередовались с монахами в песнях на слова Приора о неблагодарности вифлеемлян, не предоставивших постоя Деве. Тотчас после, в церкви, алтарчик со входом в Вертеп, сделанным из неотесанного дерева и дроковой верёвки. Потом, во время отдыха, Приор велел новициям импровизировать некоторые сценки мистерии — особенно акты священнодействия. — Нет нужды, что импровизации послушников были простецкими; брат Хуан использовал их для извлечения духовного смысла.

Вплоть до того, что сопровождал праздники сверхобычными трапезами, получавшимися из простых повседневных блюд из трав, турецкого гороха (нута) и сардин. Не знаем, в какой из дней, но знаем точно, что по поводу какого-то праздника лелеял отец Приор Мучеников мечту попотчевать своих братий блюдом из риса. Кухарь, брат Хорге Святого Иосифа, послушник, будущий монах Алькодеты, к которому Приор обратился, приготовил его. Потушил рис в горшке и, когда пришёл час обеда, братья спустились в трапезную. В тот момент, когда братишка Хорге доставал горшок из огня, тот раскололся сверху донизу, и рис пропал, рассыпавшись по полу. Брат Хуан, зашедший на кухню, позаботиться о своём празднике с рисом, застал маленькую катастрофу. Кухарь был напуган, и с поникшей головой смотрел на своё блюдо на полу. Но брат Хуан утешил его: "Сын, это ничего: раздели то, что осталось для еды, ибо не хочет Наш Господин, чтобы мы ели рис". И кухарь, брат Хорге, который знал о предвкушении Приора попотчевать братий тарелкой риса, боявшийся неудовольствия при виде разрушенной надежды на угощение, был восхищён и утешен той кроткой ласковостью, с которой святой Прелат вынес это.

Он не мог видеть своих братий печалящимися. Когда это случалось, он призывал их и выводил в сад, или даже вёл в поле, чтобы развлечь их и утешить, до тех пор, пока печаль не пременялась в радость. Тем меньше мог он выносить нехватку у братии в еде или одежде. Брат Луис Святого Ангела, только что приехавший из Баэцы, где был студентом Университета, и ходил в рваной тунике. Это открылось брату Хуану, и тот дал ему новую. Когда брат Луис, благодарил за оказанную милость, святой Приор прервал его, говоря, что сие есть дело справедливое, и что, раз так, не за что благодарить.

Кроме того, являл подлинную нежность к заболевшим. Не останавливался перед издержками. Уже в Баэце мы видим его приказывающим врач выписать дорогое лекарство, несмотря на знание того, что больной неизлечим; ему довольно было знать, что лекарство облегчит тошноты, от которых страдал этот больной. Здесь, в Гренаде, был один монах, утративший аппетит. Брат Хуан подходил к его изголовью и показывал ему все кушанья, которые случались, чтобы увидеть, не проснётся ли у того аппетит. Тот отвергал всё. Тогда Приор сказал ему: "Знаешь, сын, я хочу расположить тебя к еде и дать её тебе из своих рук; я приготовлю тебе одну приправу, с которой еда будет вкусной". Он приказал поджарить грудку птицы, взял немного соли, растворил её в небольшом количестве воды, и, смочив в соусе жареную грудку, дал ему есть её, говоря: "Это должно быть очень вкусно, с нею должен ты есть с большой охотой". Никто не знает, что за таинственный вкус приобрела грудка птицы от столь простой приправы, приготовленной руками брата Хуана; факт остаётся: больной страдающий отсутствием аппетита съел её с удовольствием и почувствовал себя много лучше.

Другой больной монах, кроме отсутствия аппетита, страдал жеманством. Приор дал указание санитару принести тому на завтрак жаркое, вишни и немного вина. Больной отказался от завтрака. Санитар настаивал, но безуспешно. Видя это, санитар, который также был деликатным имел позволение на завтрак, спустился в трапезную с завтраком больного и с аппетитом съел вино, вишни, и жаркое. Когда брат Хуан де ла Крус навестил больного и узнал, что тот ещё не завтракал, пошёл к санитару и спросил его, почему тот до сих пор не принёс завтрака больному. Санитар рассказал о происшедшем: что тот не захотел принять. Больной возразил, что не взял потому, что хотел, чтобы его хорошо попросили. "Кстати сказать, Отец наш — сказал санитар — я съел это на завтрак без того, чтобы меня кто-то просил". Приор улыбнулся и счёл за лучшее распорядиться, чтобы больного лечили от глупости.

Брат Августин Непорочного Зачатия был очень мнителен. Испытывая недостаток здоровья, в течение десяти месяцев новициата, боялся, что его проводят. Однажды его позвал брат Хуан и предложил ему, чтобы тот пошёл подлечиться и восстановил силы в доме своего брата. Брат Августин заподозрил, что это мягкий и скрытый способ выпроводить его, и оскорбился. Приор узнал об этом и поспешил уверить его, что дело не в том; что он пошлёт его с рясой, чтобы он не боялся, ибо не хочет для него большего, чем соответствующего лечения, как можно более быстрого и эффективного. Новиций послушался и провёл некоторое время в своей семье. Когда вернулся в монастырь Мучеников, брат Хуан вышел, чтобы ласково принять его, поздравил его с благополучным прибытием и спросил его о здоровье. Брат Августин чувствовал себя почти так же, как и раньше, но отвечал, что ему много лучше, и что он не против исповедоваться, так как боится видеть себя хотя бы один день без рясы кармелитской. Предубеждение новиция не было тайной для брата Хуана, и через малое время, в день Обращения, как если бы спешил успокоить послушника, сказал монахам во время отдыха: "Исповедуем братишку Августина". И это исполнили незамедлительно. Брат Августин исповедался, а отец Хуан обнял его и заверил, что с этого дня он более не будет болеть. Так и случилось.

Даже если отческие заботы расширялись настолько, что он имел деликатность советоваться и спрашивать мнение своих монахов; что не приводило ни к упорству в его собственном мнении, ни к пренебрежению им; так что его никогда не видели разгневанным, раздражённым или пристрастным; он был первым во всех более скромных обязанностях: служить на мессе, подметать, мыть, чистить уборные; во время исполнения которых старался развлекать монахов, как мог; он лишал себя обеда и упражнялся во всех родах умерщвления — ел хлеб и воду на коленях посреди трапезной, долгое время обнимал распятие, целовал ноги в конце обеда или становился без капюшона в дверях, чтобы всяк выходящий бил его по лицу; наконец, когда никто не добивался того, чтобы обнаружить в нём какое-нибудь несовершенство, постигал ту сердечную любовь, которую испытывали к нему все его подопечные.

* * *

Первого мая 1583 года в Альмодоваре проводился капитул Босых. Второй капитул разделения, первый после такового, осуществлённого в Алькале де Генарес. Созванный Провинциалом братом Иеронимом Матери Божьей, насчитывал двадцать шесть капитуляриев. Среди них был и отец брат Хуан де ла Крус, как настоятель Гренадской обители. Первый акт перед проведением выборов определителей заключался в исправлении настоятелей, согласно предписанию Конституции. Отец провинциал привлёк внимание присутствующих к отцу брату Хуану де ла Крус: он обвинил его в посещении немногочисленных мирян, и обозначил обычай такого посещения целью стяжать большие пожертвования в пользу монастыря. Такое же замечание сделал провинциальный викарий, брат Диего де ла Тринидад, недавно побывавший в Гренаде, как мы видели. Отец брат Хуан опустился на колени и выслушал смиренно упрёки. По окончании, попросил слова и сказал: "Отче наш, если бы время, которое я потратил на посещения этих лиц и уговоры их на то, чтобы уделили мне милостыню, я провёл в нашей келье, умоляя Нашего Господина тронуть эти души, чтобы сделал ради Него то, что сделали по моему убеждению, и Его Величество через то снабдил мой монастырь всем необходимым, — для чего бы тогда посещать, если не по нужде или делам милосердия?" отец Иероним ничего не возразил на это рассуждение Приора Гренады, а присутствовавшие капитулярии оправдали его.

Капитул обсуждал целесообразность изменения определений Алькалы по выборам местных иерархов. Вначале это оставили на усмотрение обителей: каждая община выбирала своего настоятеля. Теперь решили, что приоры будут выбираться на капитуле, так же, как провинциал и определители. Отец брат Хуан де ла Крус воспользовался возможностью, чтобы предложить не проводить перевыборы. Он поднялся и, с помощью живых и энергичных доводов, представил капитуляриям удобство того, что прелаты, только что окончившие срок, остаются без какой-либо должности, взвешивая неудобства перевыборов в Ордене. То было впервые, чтобы он добился такого расположения, что даже капитул принимал его предложения. Казалось, корпоранты впечатлились речью приора Гренады; все понимали разумность её. Но, убеждённость и всё остальное не привели к успеху предложения, и последовало постановление, дозволяющее проведение перевыборов.

Другая проблема занимала Провинциала, более милая его духу апостолических преференций: целесообразность того, чтобы кинуться в миссионерство, основывая монастыри Реформы, как в других цивилизованных странах, так и в землях неверных. Не в первый раз он ставил этот вопрос. Вплоть до уже осуществления своих намерений. Годом ранее, 5 апреля 1582-го, пятеро первых миссионеров Реформы вышли из Лиссабона. Отплыли на маленьком торговом корабле, называвшемся Святым Антонием, который поднял якорь в присутствии Филиппа Второго, который персонально сочинил церемонию отплытия. К несчастью, он столкнулся с другим кораблём, пустившим Святого Антония ко дну. В кораблекрушении погибли и пятеро миссионеров. Теперь брат Грациан предложил повторить попытку.

Брат Хуан де ла Крус выставил свои возражения. Не отрицая превосходность миссионерского труда, доказывал однако, что основание домов Босых в странах, неподготовленных к жизни кармелитов босых, преимущественно созерцательной, может привести к искажению духа Ордена. В этом мнение Реформатора также не получило перевеса. Капитул постановил основание монастырей в других странах, и даже в землях неверных, а тем временем отец Дориа отбыл в Италию, с целью основать в Женеве монастырь Босых, готовилась новая экспедиция в Конго, которая отправилась в том же 1583 году, хотя и не достигла своей цели, задержанная на островах Зелёного мыса английскими корсарами, и воротилась в Испанию, после тяжких злоключений.

На этом капитуле поднялось также, начавшись со всей силой, противостояние между отцом Грацианом и отцом Дориа, приехавшим из Италии и присутствовавшим на встрече в Альмодоваре. Обвиняя Грациана в чрезмерном пристрастии к проповеди с амвона, в ущерб регулярному соблюдению Правила, отец Дориа своими нападками добился того, что спровоцировал Провинциала на желание отстранить его от должности. Подготовивши определение, доводящее дело до конца, тот же отец Дориа посоветовал не принимать решения, удовольствовавшись угрозой, обязывавшей отца Грациана умерить свою чрезмерную жизненную активность. Нам ничего не известно об участии отца Хуана де ла Крус в этом пункте повестки дня. Подозреваем, что он должен был держаться с краю этой раздражающей схватки, уже потому, что историки, так подчёркивающие вмешательства Святого во всё, что могло благоприятствовать отцу Дориа против Грациана, ничего не говорят об этом. Не был ли он тем, кто посоветовал не отстранять от должности? Мы этого не утверждаем, но знаем, что его активность ещё впереди, когда вопрос, поднятый теперь, достигнет решительной фазы в ходе изгнания отца Грациана.

По окончании капитула, брат Хуан де ла Крус, как и все местные иерархи, был подтверждён в своей должности Приора Гренады, предпринял обратный путь через Андалусию и воротился в обитель Мучеников. Монахи встретили его с радостью, ибо, помимо удовлетворения тем, что капитул утвердил сделанный ими выбор, они любили его больше, чем родного отца. Ничто при нём не делалось против воли, утверждают свидетели его любезного правления. Как всегда, по его возвращении, даже когда отсутствие его длилось всего несколько часов, выбегали радостные ему навстречу, получали его благословление, целовали его руку и накидку и поздравляли себя с тем, что вновь увидели его, как если бы то был ангел. Один из монахов, отец Мартин Святого Иосифа, говорит, что шли один за другим, с ревностию и весельем, как если бы участвовали в праздничном шествии. А святой Приор принимал их милостиво, осыпая ласками.

Верно, что братья, которые знали его не больше, нежели доносила молва о его доблестях, боялись идти жить с ним, трепеща, когда их направляли в его обитель, потому что думали встретить неуступчивого настоятеля, который погонит их хлыстом по дороге более суровых бдений. Но достаточно было нескольких дней, проведенных рядом с ним, чтобы изменить мнение. И тотчас убеждались, что от довольства его правлением последуют за ним, куда бы он ни пошёл. Был такой монах, который умолил Провинциала, чтобы всегда жить со святым Приором: то был отец Хуан Евангелистов.

Когда, почти через треть века после смерти брата Хуана де ла Крус, отец Алонсо Матери Божьей обследовал провинции Андалусии, ещё видел, сколь живо воспоминание об отеческом правлении Святого: правлении, о котором все тосковали, и которое благословляли.