Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

ГЛАВА XIX В уединении Сьерра Морены

В первый день июня 1591 года, в субботу, в канун Пятидесятницы, в Мадриде собрался капитул Босых. Председательствовал генеральный викарий, брат Николас Святой Марии, и помогали ему шесть членов Совета, провинциалы и их компаньоны. Среди членов Совета был и отец Хуан де ла Крус. Он пришёл в сопровождении отца Хуана Святой Анны.

При отбытии из Сеговии, Приорисса Босых сказала ему, что все надеются — на капитуле его назначат прелатом монахинь, и он ответил ей: "Если бы ты знала, дочь, сколь отлично от твоего думаю я! Следует знать, что, стоя на молитве, вверился Богу в событиях, которые, кажется, схватят меня и отбросят в угол".

Помимо божественного откровения, отец Хуан мог ясно предвидеть, что ожидает его на капитуле. Его отношение к отцу Дориа не было тем же, как на протяжении двух лет, когда он был настоятелем монастыря. Брат Хуан, столь покорный власти, когда речь шла о послушании, но такой независимый в суждениях, когда наступал момент высказывания собственного мнения, в последнее время встал в позицию вежливой, но откровенной и решительной оппозиции к определённым оценкам генерального викария. И это касалось вопросов, весьма дорогих отцу Дориа, которые он защищал с пылом и настойчивостью неослабеваемой. Эта оппозиция публично обнаружилась на чрезвычайном капитуле, проходившем в Мадриде ровно год назад, 10 июня 1590 года, когда брат Хуан де ла Крус был избран Первым Советником. Дискутировались, кроме того, две проблемы: резолюция, которую нужно было принять по хлопотам и активной позиции монахинь, которые хотели быть подчинёнными "босому" настоятелю, но не напрямую Совету, и вопрос об Отце Грациане.

Проблема с монахинями была запутанной. Они были встревожены ситуацией, при которой регламент их жизни устанавливался Советом, потому что, будучи подчинёнными ему напрямую, все вопросы общежития они должны были представлять туда, с соответствующими задержками и неминуемой оглаской обычно мелких дел монахинь. Ещё более их беспокоил риск того, что Совет может изменить Основное Правило и умножить законы, по которым должны будут управляться монахини, — поэтому они хотели хлопотать перед Папой о послании, которое бы, с одной стороны, утвердило такой статус Правила, чтобы Совет не мог бы изменять его, а с другой стороны пожаловал бы им босого супериора, который бы правил ими напрямую, без вмешательства Совета.

Анна Иисусова, Приорисса монастыря в Мадриде с 1586, была той, которая от имени Босых и после имевшего место разговор с четырьмя или пятью приориссами, поставленными ещё при жизни матери Терезы, взялась привести дело к счастливому завершению. Она не хотела начинать свои хлопоты без одобрения генерального викария и добилась такового несколько скрытно и под спудом. Это произошло в приёмной Мадридской обители. Отец Дориа пришёл навестить их. Возвратившись к разговору о правлении Совета, генеральный викарий говорил с энтузиазмом и размышлял о преимуществах, которые это имеет для Реформы. "Отец наш — сказала ему после этого мать Анна, представляя всех монахинь, — я боюсь, что отцы советники принудят нас изменить многие вещи в Правиле, которое наша мать Основательница оставила нам. Ваше преподобие, думаем, не позволит этого, ибо знаем по опыту, сколь хорошо вы ведёте себя в этих вопросах, охраняя то, что наша Святая оставила нам".

Отец Дориа ощутил некоторую досаду и воскликнул: "Йезус, мати, пусть ваше преподобие не боится, ибо не имеет большого значения, если Правило немного изменится!" "И потом, наше Правило — добавила мать Анна, — уже одобрено нунцием Его Святейшества, из-за чего приобрело большую твёрдость. Как кажется вашему преподобию, хорошо ли будет хлопотать о булле Верховного Понтифика, в которой бы он утвердил наше Правило?" "Превосходно, мати", отвечал генеральный викарий. И прежде чем отец Дориа покинул приёмную, Приорисса настояла на подтверждении: "Итак, отче наш, ваше преподобие сказали, что будет хорошо привезти из Рима буллу на предмет нашего Основного Правила?" отец Дориа отвечал, что если у них некому сделать это, то он сам пойдёт пешком и босиком. "Дочери — подытожила мать, обращаясь к монашкам, — будьте свидетельницами всего, что сказал наш отец генеральный викарий".

Обсудив вопрос с адвокатами и, в виду того, что Совет не нашёл пути решения, монахини отдали переговоры в руки Бернабе Мармоля, уважаемого священника и родственника отца Грациана. Бернабе дель Мармоль выхлопотал буллу, и Сикст V отправил её 5 июня 1590 года. В ней, помимо одобрения Установлений для монахинь, он назначил комиссаром того, кого они желали: "Постановляем — гласит документ понтифика — что только генеральный викарий Ордена и названная Конгрегация (Кармелитов Босых), являются начальниками сказанных монахинь, и могут каждые три года направлять одного из братьев названной Конгрегации, способного по возрасту, здравомыслию, набожности и учёности управлять сказанными монахинями и их монастырями. Он будет иметь голос на капитуле и место сразу после генерального викария… Каковой генеральный комиссар, в полноте юрисдикции и власти, может и должен посещать, исправлять и реформировать обители сказанных монахинь… Посему запрещаем любым другим провинциальным начальникам или монахам, хотя бы они были членами названного Совета и Ордена, и также местным судьям первой инстанции, вмешиваться в управление сказанными монахинями или монастырями под каким-либо предлогом". Это постановление, как видим, хотя и оставляло монахинь в полной зависимости от Босых, давало им свободу от прямых вмешательств Совета.

Когда отец Дориа понял, что произошло, всё, кроме первоначальной идеи, которую продемонстрировала ему мать Анна в приёмной Мадридской обители, и что генеральный викарий думал осуществить посредством своих супериоров, было сделано за спиной ордена, вплоть до того, что даже исполнение буллы было поручено людям посторонним, таким как брат Луис де Леон и дон Тентонио де Браганца. Так что генеральный викарий ощутил естественное противление и предложил капитулу абсолютно не вмешиваться в управление монахинями.

Брат Хуан де ла Крус, который помогал ему, как первый член Совета и первый дефинидор, возразил против такого средства реванша. Такое решение, сверх того, что было чрезмерно жёстким, было ещё и несправедливым. Монахини не искали отделения от Ордена, но только желали, чтобы управление, касающееся их вопросов, было бы более прямым и менее подверженным модификациям и беспокойствам со стороны Совета. Авторитет брата Хуана де ла Крус — авторитет моральный, безмерный, по причине его доблестей, и авторитет официальный, по причине прежних должностей, которые он исполнял, — живо впечатлил членов Совета, и в той же степени воспротивился отцу Дориа. Тот реагировал незамедлительно. Поскольку монахини, помимо отца Грациана, предложили на роль комиссара или визитёра отца Хуана де ла Крус, отец Дориа, будучи осведомлён, что Грациан из Лиссабона, где находился, предпринимал хлопоты в пользу монахинь, подумал, что брат Хуана де ла Крус вмешается с тем же настроем, и с этого момента рассматривал его как угрозу своим планам.

Но в этом отец Дориа заблуждался. Не установлено, чтобы отец Хуан понапрасну вмешивался в этот вопрос. Не знаем даже, одобрял ли он, враг заговоров, хлопоты, предпринятые в ордене для получения буллы. Защищая монахинь от несправедливой, на его взгляд, попытки отделить их от ордена, он говорил об этом перед капитулом прямо и с преданностью делу. Известно, что в эти дни, воспользовавшись своим пребыванием в Мадриде. Он совершил путешествие в Куэрву, чтобы поговорить с Босыми; но не дал ни малейшего повода думать, будто этот визит был как-то связан с дискутируемым вопросом. Знаем только, что съездил в Толедо, и что оттуда его сопровождал отец Андре Иисусов, будущий приор тамошней обители. Добравшись до одного живописного места, приглашавшего к сосредоточению, брат Хуан предложил своему попутчику отдохнуть, а сам углубился в рощу, оставив заботу о мулах отцу Андре. Когда, уже на закате солнца, отец Андре увидел, что брат Хуан не пришёл, то отправился на поиски, и встретил его парящим в воздухе, — тело его не касалось земли, поднявшись над травой.

Второй вопрос, по которому брат Хуан де ла Крус оппонировал отцу Дориа, касался отца Грациана. Не оправдывая его поведение во всех пунктах, он огорчался враждебностью, которая была привнесена в процесс, и, сверх того, попыткой вытащить его на публику, с непредвиденным вредом для Реформы. "Уж если мы — сказал он — спугнули дичь, то должны провести охоту так, чтобы не дать части никому". Брат Хуан получил откровение о несчастливом конце этого рассмотрения. Отец Хуан Эвангелиста однажды наткнулся на него, погруженного в себя в его келье в Сеговии. Захотел поговорить с ним, но, видя что приор не оборачивается, вышел из кельи, оставив его в восхищении. Но при первой же оказии спросил у него, что это было. И хотя брат Хуан хотел скрыть дело, но в конце концов, уставший от докучливых настояний отца Эвангелиста, сказал ему: "Но гляди, пока я жив, никому не сказывай о сём. Представилось мне, яко наш отец генеральный викарий, и дефинидоры вошли в море, и я закричал им, чтобы не входили, что они утонут. Видел, как вода дошла им вначале до лодыжек, потом до колен, и наконец до пояса, и всё время я подавал им голос, чтобы не шли туда. И у меня не было средства остановить их движение вперёд, и все утонули". И отец Эвангелиста добавил: "Это случилось когда занимались делом Грациана". Голос, который брат Хуан подвал отцу Дориа были письма, которые он писал Мадрид из Сеговии, по этому вопросу; письма столь сильные, что они пугали отца Эвангелиста, которому он читал их перед отправкой. Вплоть до того, что он воздержался от помощи в одном определении, в виде протеста.

Потому неудивительно, что отец Дориа, который имел в этих вопросах — о монахинях и об отце Грациане, — точку зрения, которую считал правильной и которую цепко защищал, как лучшую, решил отмахнуться от брата Хуана де ла Крус, который столь решительно ему оппонировал. Генеральный викарий, должно быть, основательно убедился, что нелегко заставить молчать первого дефинидора, и ещё труднее понудить обещаниями продать своё мнение.

В таких обстоятельствах проходил генеральный капитул 1591 года. Среди цеховых был, пришедший в качестве компаньона из провинции Сан Фелипе де Андалусия ла Баха, отец Диего Эвангелиста, юный проповедник, обиженный на брата Хуана ещё в бытность его викарием Андалусии, за то что он призывал упорядочить его выходы в соответствии с жизнью босых. Имел, стало быть, брат Хуан де ла Крус против себя активность отца Дориа, которой было бы одной достаточно, чтобы оказать подавляющее влияние на корпорантов; и активность дефинидоров, и, сверх всего, тех, чьи имена не знаем, но с которыми он не согласился во взгляде на дискутируемые вопросы, и злобное оживление отца Диего Эвангелиста, искавшего реванша против Отца Реформы. Другие капитулярии имели, без сомнения, большинство, что и подтвердилось при голосовании, они отмежевались от отца Хуана де ла Крус, чтобы не противоречить отцу Дориа, которых он заинтересовал в том, чтобы держать его сторону. Вплоть до того, что даже старый отец Антонио Иисусов, компаньон брата Хуана в самом начале Реформы в Дуруэло, казалось, выступил в те дни против него.

Первые же акты капитуляриев — выборы членов Совета и дефинидоров — принесли то, чего ожидал брат Хуан. Он, первый член Совета, до сего дня, остался без должностей. Взамен, членом совета и дефинидором был выбран отец Диего Эвангелиста. Одно этого факта достаточно, как симптома, чтобы распознать атмосферу, царившую на капитуле. Согласно секретарю дефинитория и Совета, по постановлению последнего, компаньон и, тем самым, номенклатура брата Хуана де ла Крус, отец Грегорио Святых Ангелов, не просто был оставлен без должности, как отец Хуан, но с дальним прицелом: избежать таким способом назначения его комиссаром для монахинь, обязанность, которая, по общему мнению, должна была быть совмещена с прелатством. Оставив, стало быть, брата Хуана без должности, делали его бесполезным и для этой обязанности. Итак это было сообщено заинтересованному лицу, самому отцу Грегорио Святых Ангелов, от имени отца Дориа, и так это было сказано также персонально самим генеральным викарием.

Как не способный на меньшее, капитул занялся проблемами тяжеб: законы, положение монахинь, вопрос отца Грациана. Хронист Реформы, современник этих событий, выделял вмешательство отца Хуана де ла Крус, который наблюдал и предлагал возражения по трём пунктам: что до законов, то он рекомендовал не умножать их с такой лёгкостью. Это было поручением самой матери Терезы. Он ощущал унижение от чрезмерно скрупулёзных правил, зачастую противоречивших друг другу. Только за последние годы правления отца Дориа им были даны более трёхсот законов. В вопросе монахинь и об отце Грациане настаивал на той же позиции, которую отстаивал на генеральном капитуле годом ранее, и которое было прекрасно известно отцу викарию и отцам дефинидорам по письмам, которые он им писал. Брат Хуан де ла Крус не испугался видеть себя без должности. Конечно, не только он думал так, но был единственным, кто осмелился высказать это. Другие капитулярии, хотя и весьма преклонного возраста, обязанные отцу Дориа наградой или ожиданием таковой, не осмеливались оппонировать тезисам викария, хотя тут же за спиной шёпотом поносили его решения.

Брат Хуан не добился ничего, кроме тог, что отец Дориа утвердился в своей решимости удалить его ото всех позиций влияния на монахов и монахинь. Для большей безопасности он задумал отослать его в Мехико. Тут же вскоре подвернулась оказия. Отцы это новорожденной провинции босых молили капитул дать им монахов, в которых они нуждались. При обсуждении этого на капитуле отец Хуан де ла Крус был предложен кандидатом на эту миссию, и решатели, которые должно быть видели в этом наилучшее решение, како только могли пожелать, приняли 25 июня это предложение и назначили брата Хуана президентом экспедиции с патентом, который гласил:

Через несколько дней обнаружилось, что предосторожность предпринятая отцом Дориа и его решателями относительно брата Хуана де ла Крус оказалась излишней. Проблема монахинь разрешилась по вкусу Совета, хотя он и не знал об этом. Григорий XIV даровал послание, изменённое по отношению к тому, что дал Сикст V, согласно пожеланиям отца Дориа. Изготовленное 24 апреля, оно не дошло до сведения решателей до конца июня или начала июля, когда капитул был распущен. Через то решение, касающееся отца брата Хуана де ла Крус претерпело изменение. Когда отец Дориа сообразил, по получении буллы, что уже нет риска назначения брата Хуана инспектором монахинь, поскольку булла упразднила эту должность, он придумал послать его в Сеговию в качестве настоятеля монастыря. И так ему сообщили об этом. Но брат Хуан уклонился. Он хотел оставаться свободным от обязанностей управления, чтобы посвятить себя исключительно своему собственному освящению, и так сказал об этом отцу Грегорио Святых Ангелов, дефинидору и секретарю дефинитория: "Отче брате Григорио, какое мне дело до оставления меня без должности, когда такую великую милость оказывает мне Бог, давая возможность позаботиться исключительно о душе моей". Шестого июля, ещё до отказа отцу Дориа, брат Хуан пишет из Мадрида матери Анне Иисусовой (Химене): "Чего я прошу у Господа, дочь моя, так это чтобы он любым способом сохранил наперед эту милость, потому что теперь опасаюсь, что меня пошлют в Сеговию и не оставят меня свободным, хотя я намерен сделать всё возможное, чтобы освободиться также и от этого назначения".

* * *

Отец генеральный викарий, видя, что брат Хуан не хочет идти викарием в Сеговию, решил, что пойдёт в Андалусию. Имел ли он на это заинтересованное прошение? Так думали рани биографы. Однако это не так. Отец Дориа не назначил брат Хуану определённого монастыря: единственно определил провинцию Андалусию, откуда отец Хуан, когда находился там, всеми силами старался уйти. Возможно с намерением приблизить дверь для выхода в направлении Мехико. Было так, что, определившись со своим новым назначением, брат Хуан начал приготовления, и начал их с поручения отцу Хуану Святой Анны, пришедшему с ним вместе на капитул из Сеговии, отбыть немедленно в Андалусию для набора отцов, которые должны были идти с ними в провинцию Новая Испания.

Когда известие о положении, в котором оказался брат Хуан де ла Крус, достигло монастырей, поднялись возмущения и протесты, достигшие его ушей. В числе первых свою боль выразили в письме ему монахини Сеговии. Быстро дошли до них известия, и быстро их письмо дошло до брата Хуана, так как уже шестого июля он ответил им из Мадрида. Письмо, направленное Анне Иисусовой, уникально, по отношению к известным нам, и представляет собой лучший образец его эпистолярного стиля:

В то же самое время, с той же датой и такой же целью он пишет настоятельнице той же сеговианской обители, Марии Воплощения:

Брат Хуан не изменил своим идеям; то убеждение, с которым он ожидал, как мы видели, в Кальварио и Гренаде, что Бог уврачует нужды материальные его монахов, когда им нечего было есть, он демонстрирует и теперь, в моменты наиболее горького преследования, в следующих выражениях: Всё это устроила рука провидения Божьего. Если веруем, что Он умножил хлебы, почто же не думать, что находимся под дланью того же провидения, когда люди нас гонят?

Брат Хуан в это время испытывал подлинное и упорное преследование. Отец Диего Эвангелиста не удовлетворился тем, что оставил отца Хуана де ла Крус без должности. Он злобно искал его унижения. В один из дней по окончании капитула, во время пребывания брата Хуана в Мадриде, он, во время отдыха, поднял в разговоре духовную тему. Мистический Доктор вмешался с непревзойдёнными компетенцией и рвением, которые его характеризовали. Все слушали его со вниманием и энтузиазмом. Диего Эвангелиста, присутствовавший при этом, не был в состоянии сдержаться и, оскорбляя своё недавнее звание дефинидора, грубо и в презрительных выражениях велел брату Хуану молчать. Ни слова больше! Без малейшего признака неудовольствия брат Хуан замолчал. Между тем как отец Диего остался с неприятным осадком от того что унизил Отца Реформы, тот переживал это с улыбкой на лице, как если бы это произошло не с ним, такое унижение от его давнишнего подчинённого, юнца тщеславного и злобного.

Нам неизвестно в точности, сколько времени провёл брат Хуан в Мадриде по окончании капитула. Возможно до середины июля, или меньше. Шестого дня июля, дату его письма матери Анне Иисусовой, он ещё не решил свою судьбу, потому что тогда ещё боялся, что его пошлют викарием в Сеговию. В один из тех дней он вышел пройтись по полям с отцом Хуаном де Хесус Мария Арвайес, теперешним наставником послушников в Мадриде, и ранее в Пастране, одним из главных действующих лиц Реформы. Монастырь Святой Эрменгильды, находящийся ныне в центре столицы Испании, во дни нашей истории располагался за городом. Немного, стало быть, нужно было пройти, чтобы оказаться на открытой местности. Отец Хесус Мария удивлялся тому спокойствию, которое хранил Реформатор посреди преследований, объектом которых он стал, и о которых все знали. Он не говорил об этом. Уже в поле, возможно, пребывая в нерешительности, какой дорогой пойти, брат Хуан де ла Крус сказал своему компаньону: "Пойдём по этой, на ней нет следов; значит здесь не проходил никто из оскорбивших Бога".

Другой раз он добирался до дома доньи Анны де Пеньялоза, которая действительно жила в Мадриде вместе со своим братом доном Луисом де Меркадо, слушателем Королевского Совета и инквизитором Верховного суда. Одним вечером он шёл вместе с отцом Хирильо Пиньяном, который намного раньше перешёл к Обутым. Он получил приказ от отца Мариано не терять отца Хуана из виду. И участвовал, стало быть, в плане надзора за Реформатором. Отец Мариано сказал об этом, со всеми оговорками, отцу Хирильо. Когда они пришли в дом доньи Анны, брат Хуан прошёл с ней вместе в часовню, в то время как отец Хирильо вежливо остался во внешней зале. Но когда брат Хуан обнаружил это, то сказал, чтобы тот исполнял то, что ему велено, и заставил его усесться на табурете в дверях молельни, которую оставил незапертой; оттуда видно было исповедника и кающуюся во всё время, пока длилась исповедь.

Определившись уже со своим отбытием в Андалусию, брат Хуан прощался с друзьями, которых имел в Мадриде: с Босыми, доньей Анной де Пеньялоза, семьёй отца Грациана… Смотрел на монахинь с весёлым лицом, умиротворением ангела, которое их изумляло, поскольку они знали, что он страдает. Когда он сказал им о своём новом назначении, без сомнения с точным указанием монастыря, затерянного в гористом уединении Сьерра Морены, одна монашка, знакомая ему, потому что он сам привёз её сюда на основание обители в Мадриде, сказала ему удивленно и как бы с сожалением: "Куда же вам предстоит идти, ваше преподобие, Отец!". "Дочь, — отвечал брат Хуан, — среди камней мне будет лучше, чем среди людей".

С доньей Анной он простился со словами: "Оставайся с Богом, дочь моя, так как я уезжаю". Знатная сеньора растрогалась и заплакала. "Отче — сказала ему — почто уезжаешь, а меня оставляешь?!". "Дочь, — утешал её Направник, — не тужи, что она послала за мной и меня забрала". Никто, в тот момент, не дал себе отчёта в значении этих слов; только пять месяцев спустя, когда брат Хуан умер в Убеде, а донья Анна и брат её дон Луис добились переноса тела через Мадрид в Сеговию, все подумали о провиденческой дальновидности той прощальной фразы.

Последние, с кем он прощался, была семья отца Грациана. Сколь же основательно повторяла мать Тереза, когда была жива, то, что в 1578 году написала отцу Грациану, относительно брата Хуана де ла Крус: "Говорю, что немного останется с вашим отчеством таких, как он, ежели умрёт!". К сожалению, отец Грациан не дожил до того, чтобы убедиться в сказанном. Он не понял мистического доктора. Так хорошо, как понимала его мать Тереза!

Прежде чем окончательно удалиться в Андалусию, брат Хуан прибыл в Сеговию и пришёл проститься с Босыми, последней общиной, которой он управлял. Много должно быть потерял Отец за время своего пребывания в Мадриде, потому что монашки нашли его сильно изменившимся внешне в худшую сторону. Им было тягостно видеть эти изменения. "Помози Бог, отче, и каково пришлось вашему преподобию!" сказала ему Приорисса, Мария Воплощения, намекая на то зло, что причинили ему капитулярии. Но брат Хуан быстро отрезал: "Об этом не будем" — сказал он. И не дал ни малейшего комментария на случившееся.

Вероятно это случилось тогда же, когда он прощался также с Франсиско де Уруэнья, цирюльником Босых. Его посещение обители для побрития братий совпало с проводами брата Хуана. "Когда вернёшься сюда?", спросил его цирюльник. И брат Хуан заверил его, что никогда. Уже не вернусь, чтобы повидаться с тобой, сказал он, если только не на небе. И оставил Сеговию.

Там он оставил обитель, ещё не оконченную строительством; сад, расширенный им; просторный грот на высоте в скалах, изображение Христа, с которым он разговаривал, келейка со столом, встроенным в стену, исповедальня под лестницей… Оставил, сверх того, свои труды по освящению в живых храмах своих монахов и в душах, обученных его духовным мастерством. Отец Диего Воплощения, который принял от него приорат, продолжил ту линию доблести, которую оставил за собой брат Хуан, когда покинул Сеговию.

* * *

И вот, Андалусия! Далёкий путь для брата Хуана де ла Крус, столь истощённого, каким видели его Босые! Более шестидесяти лиг! Знаем, что прошёл через Толедо, где говорил с отцом Элиасом Святого Мартина, будущим генералом Ордена. Возможно, задержался также в Малаге и Альмодоваре дель Кампо.

Тотчас по прибытии в Пеньюэлу, первый монастырь андалусийский по дороге из Кастилии, брат Хуан написал провинциальному начальнику, которым был отец Антонио Иисусов: "Отче, я прибыл, чтобы быть в подчинении вашего преподобия. Ваше преподобие усмотрели бы, что хотите, чтобы я делал, и куда должен идти". Отец Антонио отвечал ему, чтобы он выбрал обитель, которая ему более всего нравится в провинции, и отправился туда. "Отче — отвечал брат Хуан — я не пришёл, чтобы действовать по своей воле или выбирать себе обитель. Ваше преподобие усмотрит, куда хочет, чтобы пошёл, и туда пойду". И к радости монахов, которые сознавали честь иметь у себя такого святого, он остался в Пеньюэле.

То был монастырь, затерянный в южных отрогах Сьерра Морены, в полулиге на восток от поля битвы Навас де Толоза. Сплошные горы: дикий лес, загущенный ладанником, теревинфом, серебряными смоковницами, вереском, земляничным деревом, падубом и ароматными травами. С 1573 года там имелся маленький скит. В нём обитали монахи с длинными бородами, покаянного вида и в грубых сутанах. С этой даты они были приписаны к Реформе Босых отцом Габриэлем Непорочного Зачатия. Упразднены в 1576 году отцом Грацианом, который, перенося основание в Кальварио, вернул монахов в Пеньюэлу 10 августа 1577 года. С тех пор обитель возрастала физически и духовно. Комарка исполнилась славой отшельников, чья покаянная жизнь пугала проходивших через эти горы.

Когда брат Хуан де ла Крус пришёл весной 1591 года, Пеньюэла много улучшилась с того времени, как он узнал её во время визита, который он сделал из Баэцы в годы 1579 — 1581; построена новая церковь; виноградник из семи тысяч лоз, посаженных монахами; оливковая роща в три тысячи деревьев, и вокруг обители сто фанег пахотной земли, с которой в избытке собирали хлеб для монастыря. Снаружи имения, опоясывая его со всех сторон света, стояли дикие горы, густо поросшие кустарником.

Здесь возобновил брат Хуан, после двенадцати лет, ту уединенную жизнь, которую вёл в Кальварио, монастыре близнеце этого. Но теперь брат Хуан имел для своей склонности к уединению и жизни внутренней преимущество свободы от должности. Мог, стало быть, предаться этой жизни полностью, без обязанностей. Мы утверждаем, что он был доволен, потому что сам писал об этом донье Анне де Пеньялоза. Это знали даже братья которые жили с ним.

Каждый день, в эти восхитительные летние зори Сьерра Морены, он вставал до рассвета, выходил в сад и, среди ив, склонившихся к оросительному каналу, по которому текла вода, становился на колени совершал утреннюю молитву. Он оставался там, до тех пор пока сила солнечного жара не заставляла его вернуться в обитель. Иной раз он не довольствовался пребыванием в саду, огороженном забором из земли и веток. Просил разрешения у настоятеля, брата Диего Непорочного Зачатия, и уходил на гору, чтобы предаться божественному созерцанию, которое ему было больше по вкусу. Знаем, что направлял свои стопы к источнику, окружённому деревьями, и там становился на колени, с руками скрещенными на груди, как всегда делал на молитве, до тех пор, пока не слышал звона колокола, созывавшего на общинную службу. И вновь возвращался туда после вечери, вплоть до полуночной монастырской молитвы.

Возвратившись в свою келейку, где постелью служил ему мат сплетённый из прутьев с половой, он занимал себя писанием. Здесь он редактировал книгу с описанием чудесных образов Гвадалказара. Когда отец Августин Святого Иосифа, старинный его подданный в Гренаде и компаньон, здесь, в Пеньюэле, заявлял на слушаниях о Святом, он упустил эту область деятельности брата Хуана де ла Крус. Однако знаем, что обсуждались чудеса фальшивые и чудеса подлинные, добрый и злой дух. Также шлифовал, возможно, снова редактируя, некоторые из его главных работ, таких, как Гимн Духовный. В любом случае, брат Хуан не передвигался без разрешения приора, у которого просил дозволения даже на вещи весьма незначительные. Вёл себя как послушник. Не позволял себе выделяться, даже в питании, хотя был болен. Как и у всех его пища сводилась к хлебу — из бобов и ячменя, смешанных с пшеницей, — и отвара из трав.

Однако жизнь его не сводилась только к молитвам в саду, примыкающем к каналу, обсаженному ивами; также совершал брат Хуан апостолические выходы в поселок Линарес. Он лежал в трёх лигах пути, ведущему прямо на запад и с небольшим спуском. Его сопровождал братец Мартин из Асунсьона, его подчинённый в Баэце и старинный компаньон в походах по дорогам Андалусии. Обычно, они возвращались в обитель натощак; но если брат Хуан чувствовал себя безмерно ослабевшим, то поручал братишке Мартину, чтобы тот принёс хлеба, и на дороге, у истока ручья, ели хлеб с крессом и другими травами, которые были под рукой.

Один случай, который братья Пеньюэлы расценили как чудо, произошёл в это время. Стоял конец июля или начало августа. Жали и собирали урожай пшеницы. Братец Кристобаль, чтобы сжечь сорняки, разжёг огонь на стерне. То было засеянное пространство в семь фанег, сбрызнутое местами падубом, к северу от монастыря. Жнивьё, сухое и жёлтое было весьма высоким. Вокруг него — изгородь из сухого хвороста. Когда разожгли огонь, ветер, дувший с севера, сменился на южный, и разом бросил пламя к северу, в направлении монастыря. Даже и церковь наполнилась дымом. Выбежали встревоженные братья и стали спорить о том, что надлежит предпринять, потому что всё шло к попалению имения и обители. Иные говорили приору, что нужно принять Святое Причастие. Но брат Хуан возразил им. Одним он сказал, чтобы молились перед Ним, да поможет; а другим приказал преградить путь огню с другой стороны; между тем, сам остался там, возле изгороди, которой угрожало пламя, которое продвигавшееся по жнивью и высохшим лозам. Когда оно достигло ног брата Хуана, тот оставался неподвижным на коленях, в молитве. И огонь не прошёл. Пламя, которое в иные моменты, казалось, поднималось над его головой, сменило направление. Огонь начал стихать и погас. Когда брат Хуан поднялся с земли, было видно, что он обильно вспотел. Воротился в обитель и, войдя в келью к больному монаху, сказал ему с улыбающимся лицом: "Как ты думаешь, сгорел бы я?" И пошёл к дверям церкви, где стояли братья, которые были вовлечены в прекращение огня. "Сильно устали?", спросил он их "с улыбкой на устах, которая покоряло сердце", как сказал отец Франсиско де сан Гиларон, присутствовавший при этом. Приор приказал братишке Мартину отворить все двери церкви, чтобы из неё вышел дым, попавший в неё, и, по открытии одной из дверей, за ней обнаружился заяц, который выбежал и спрятался под сутаной брата Хуана. Монахи схватили его за уши, но он вырвался и снова бросился в складки сутаны отца Хуана де ла Крус.

То был не единственный случай, о котором рассказывали братья Пеньюэлы, как о чуде, сотворённом святым Реформатором. Они также видели его разгоняющим грозу. Был вечер. Братья были испуганы, так как боялись, что буря разразившись яростью, разобьёт виноградник и оливковую рощу. Но брат Хуан сказал им: "Беды не будет". И, выйдя из затвора, обнажил голову, поднял очи к небу и сотворил в воздухе четыре крестных знамения: одно обратил горе, другое — долу, третье — на полдень, четвёртое — к Большой Медведице. Буря исчезла, как распахнутое окно, и монахи, изумлённые, вознесли благодарность небу.

Даже братец Хуан Матери Божьей, старинный садовник Пеньюэлы, ощутил благотворное влияние мощи брата Хуана де ла Крус. Там не было братишки, когда отец Хуан прибыл туда. Его пришлось отправить в Баэцу из-за тяжёлой болезни. И там он был признан врачами безнадежным. Однажды отцы обсуждали, как не хватает монастырю братца Хуана, который так хорошо управлялся с хозяйством. Святой спросил настоятеля, почему его не возвратят. Ему сказали, что он сильно болен. Но отец Хуан настаивал: определённо его нужно лечить в Пеньюэле. В конце концов, послали за ним. Едва посланный добрался до Баэцы, чтобы привезти его, и сказал больному, что отец брат Хуан де ла Крус, тот кто хочет, чтобы он приехал, и ждёт его, как больной тотчас отворил очи, и, исполнившись энергией, сказал решительно: "Отправляемся в добрый час". И они вышли на дорогу. Когда достигли Пеньюэлы, отец Хуан обнял его, и, как будто сообщил ему этим здоровье. Братец почувствовал себя настолько хорошо, что, как только его оставили, улучил момент и вышел в сад на работу.

В то время как брат Хуан, любимый и почитаемый в своём монастыре, творил эти чудеса среди гор, некто начал процесс бесславия против него. То был отец Диего Эвангелиста, тридцати одного года, дефинидор, человек чванливый, невоздержный и злопамятный. Будучи посланным дефиниторием для пополнения сведений для процесса против отца Грациана, он восхотел подвергнуть тому же жребию святенького брата Хуана, как его называла мать Тереза. И надеялся — как скажет об этом много позже — лишить его сутаны и изгнать из Реформы.

Мы не знаем точной даты, когда он начал свою достойную сожаления миссию, но определенно это было во дни пребывания брата Хуана в Пеньюэле. Отсюда, намекая на сведения, дошедшие до его ушей, писал Святой приориссе Караваки, Анне Святого Альберта:

Об этом знали уже даже монахи Пеньюэлы, и более всех приор. Вплоть до того, что советовал ему протестовать перед генеральным викарием. Но брат Хуан не захотел. Он только лишь попробовал крест, "который был рядом", и предпочёл стерпеть ужасное и скорбное поношение в молчании. Он даже не согласился обсуждать это, и, тем более, говорить дурно о своих преследователях. "О, Падре, — сказала ему одна из его дочерей, — как же гонит ваше преподобие отец Диего Эвангелиста!" И брат Хуан энергично прервал её: "Больше горя и тягости несёт мне это слово, чем что-либо другое".

Он был в курсе всего, что делалось против него. Из Гренады, где велось самое жестокое расследование, и где находился отец Хуан Святой Анны, посланный туда для рекрутирования монахов, которые должны были стать его компаньонами в Мехико, доносились худшие известия. Ему писали, без обиняков, что подумывают даже о снятии с него сутаны. Брат Хуана де ла Крус взял перо и ответил: "Сын, в этом нет беды, потому что не могут лишить меня сутаны, кроме как за неисправимость или за непослушание, а я весьма расположен к тому, чтобы исправиться во всём, в чём совершил ошибку и подчиниться любому наказанию, которое мне назначат".

Так же отвечал он своему любимому ученику Хуану Евангелиста. Вместо того, чтобы жаловаться, он даже не упомянул о своих тугах. Единственно просил вручить его Богу, и написал эту библейскую фразу, исполненную меланхолии: Filii matris meae pugnaverunt contra me (Дети матери моей воинствуют против меня).

Отец Диего Эвангелиста, которого его современники характеризовали, как "юношу вспыльчивого и мало благоразумного", не искал свидетельств; требовал заявлений о виновности, необходимых чтобы обесславить его Отца — так сияли уже его доблести и чудеса, — и выгнать его из Ордена. На это, без сомнения, направлял он обители монахинь. Надеялся запугать и оглушить их. Для этого попеременно прибегал то к подаркам, то к угрозам. И когда ему не помогло ни то, ни другое, сфальсифицировал заявления, описывавшие то, чего не было, придававшие невинным вещам грязный смысл. Монахини Гренады, самым ужасным и позорным способом загнанные дефинидором, как раз за то, что были так любимы преследуемым, испугались и, в виду извращённого толкования, которое давалось всему, что относилось к Святому, сожгли целый мешок, полный сочинений, писем и портретов их отца брата Хуана. Были некоторые, энергично протестовавшие. Одна сеньора, возмущённая допросом, который ей устроили, известила прелатов о невероятных злоупотреблениях юного инспектора.

Что же делал, между тем, отец Дориа, генеральный викарий? Пребывал ли в неведении, в своём монастыре в Мадриде, о том что происходило в Андалусии, когда все были столько скандализованы бучей, поднятой отцом Диего Эвангелиста, его комиссаром? Констатируем, что он знал всё, поскольку приходили и просматривались письма по этой теме от дефинитория, как говорит его секретарь, отец Грегорио Святого Ангела. В этом ключе к нему писала Люсия Святого Иосифа из Малаги. Почему, в таком случае, не прекратились расследования? Неужели довольно было лишь сказать после, что "поскольку неважно, пусть остаётся как есть", когда речь шла о чести Отца Реформы? Недостаточна была даже позиция, усвоенная отцом Дориа, когда он получил, послано отцом Диего Эвангелиста позорное письменное заявление. По прочтении его он сказал в присутствии секретаря дефинитория: "Ни инспектор не имел задания вмешиваться в это, ни то, что он претендует здесь расследовать не подходит отцу брату Хуану". Он даже не спрятал доклада, который непрерывно хранился в архиве до 1594 года, когда новый генеральный викарий брат Элиаш Святого Мартина велел сжечь его в своём присутствии. Так благосклонно взирали генеральный викарий и дефинидоры на действия отца Диего, которого они вместо наложения епитимьи обласкали, отправив в Италию, где он продолжал, уже по смерти брата Хуана, свою безжалостную работу оклеветания. Ему достаточно было встретиться с одним монахом, который многое время провёл со Святым, чтобы начать преследовать его допросами, с намерением заставить говорить клевету на отца Реформатора. Чувствовал, что жертва уже в его руках. Находясь в Санлукаре, получил известие о смерти брата Хуана де ла Крус, и, в то время как монахини, особенно Мария Святого Павла, плакали и сокрушались об уходе Святого, отец Диего воскликнул: "Если бы не умер, то снял бы сутану и окончил жизнь вне Ордена".

В то время как отец Диего инициировал процесс, брат Хуан начал чувствовать, по своём возвращении в Пеньюэлу, недомогания в виде лёгкого жара, которые переросли в воспаление правой голени. Не обращая поначалу на это внимания, закончил, по настояниям остальных, мыслями о лечении. В тот же день и тем же недугом заболел отец Франсиско Святого Иллариона, и предложил брату Хуану де ла Крус идти вдвоём лечиться в Баэцу. Было, что когда больные шли из Пеньюэлы, в одиночестве, им недоставало, врачей и лекарств. Мы уже видели, что в Баэцу ушёл братишка огородник, брат Хуан Матери Божьей. Разумеется, он не пошёл в Баэцу, коллегию, основанную им, де его знали и любили. Вплоть до того, что настоятелем там был брат Анхель Присутствия, один из его великих приверженцев. Но это было как раз то, от чего бежало брат Хуан. "Исчерпалась его милость, чтобы лечиться в Баэце, — сказал он отцу Франсиско Святого Иллариона, — так что я иду в Убеду, потому что в Баэце меня знают много, а в Убеде меня никто не знает".

Потребовалось даже вмешательство супериора, поскольку больной продолжал думать, что нет нужды уходить оттуда. Он поручил это отцу Хуану Матери Божьей, который прибыл в Убеду в качестве викария обители, в отсутствие настоятеля, и тогда сказал брат Хуан: "Поскольку сие есть послушание, пойдём". И приготовился к отбытию. Но прежде взял перо и написал донье Анне де Пеньялоза: