Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава XXI Портрет Святого Хуана де ла Крус

"Был мужчиной среднего телосложения, с лицом серьёзным и внушающим почтение, несколько смуглым, с правильными чертами; его обращение и речь, спокойные, очень одухотворённые и душеполезные для тех, кто слушал его и общался с ним. И был в этом столь неповторим и доходчив, что все общавшиеся с ним, мужи и жёны, выходили от него одухотворёнными, благочестивыми и любящими доблесть. Знал и чувствовал в совершенстве всё о молитве и общении с Богом, и на все сомнения, которые предлагались ему по этим вопросам, отвечал с высочайшей мудростью, оставляя тех, кто обращался к нему за советом, весьма удовлетворенными и обогащёнными. Был любителем сосредоточенности и лаконичности; его усмешка, лёгкая и примирительная. Когда упрекал, как настоятель, был сладко суров, увещевая с отеческой любовью, и всё это с восхитительной ясностью и серьёзностью". Так отзывался о брате Хуане де ла Крус отец Элисео Мучеников, который начинал свой рассказ со следующих слов: "Я знал отца брата Хуана де ла Крус и имел дело с ним, и общался многократно и по разным поводам". Это лучший портрет святого Хуана де ла Крус из всех, которые имеем; непосредственное описание его внешности и характера, которые подтверждены в многочисленных рассказах тех, кто знал его и обращался с ним.

Хотя не существует достоверного рисунка физического облика брата Хуана, — зато знаем недостоверные, что касается облика, изготовленного одним живописцем в Гренаде, — располагаем данными, достаточными для воссоздания его физиономии, приближающейся к оригиналу. Группа примитивных портретов, которые странным образом совпадают, заставляют нас думать о модели, общей для них всех, полагая, в худшем случае, что ни один из них не является оригинальным портретом. Имеем два портрета из Гренады, два из Убеды, два из Сеговии. К ним можно добавить ещё холст, хранящийся в обители Кармелитов Босых в Санлукаре де Баррамеда, из-за полного совпадения черт лица; какие-то простые рисунки, сделанные пером, такие, как те, что, рассказывают, появлялись на мощах Святого, в некоторых из них он показывался стоящим на коленях перед Девой и Младенцем Иисусом; рисунок, которым брат Иероним Святого Иосифа иллюстрировал свою Историю преподобного отца брата Хуана де ла Крус, и который назвал достоверным изображением; тот, что в главе 9 книги 2, на странице 186, того же труда, представляет Святого, созерцающего видение Христа в обители Воплощения в Авиле, — обе гравюры выполнены Паннелем; один холст, написанный маслом, что хранится в обители Кармелитов Вальядолида, и другой, со Святым в группе монахов Ордена, который находится в обители кармелитов в Кордове; множество образов, помещённых на начальных страницах первых изданий трудов Святого… Все, хотя и с небольшими вариациями, с большей или меньшей удачей, передают одни и те же черты: овальное лицо, широкий лоб, переходящий в благообразную лысину; нос слегка крючковатый, взгляд мягкий, дугообразные брови, худощавость.

Мы уже слышали от отца Элисео Мучеников, что "был смугловат". "Цвета пшеницы", говорили другие рассказчики. Постоянно носил бороду, несколько запущенную, особо преувеличенную в размерах на некоторых гравюрах, как на выполненной Паннелем, использованных и, без сомнения, инспирированных отцом Иеронимом. Его рост можем вычислить почти точно по нетленным останкам его тела он составлял метр с половиной. Так что был он малорослым. "Муж среднего телосложения", сказал о нём отец Элисео; "маленький мужичок", сказала кармелитка босая Мария Святого Петра, его подопечная; "ростом между маленьким и средним", подытожил Иероним Святого Иосифа, желая смягчить выражение. Напротив, Святая Тереза часто подчёркивала малый рост брата Хуана де ла Крус. В довершение к следующему высказыванию: "Имею монаха с половиной", — что, возможно, вопреки намерению Святой, как видим, некоторые толковали в том смысле, что половина монаха это брат Хуан де ла Крус, из-за его маленького роста, в контрасте с братом Антонио де Эредиа, обладавшего стройной фигурой. Несомненно, святая Реформаторша намекала на это, когда называла его уменьшительно: "Мой Мудренький", "святенький брат Хуан". И, кроме того, эта фраза, которой отозвалась о его тюрьме: "Все девять месяцев находится в каморке, в которой не может вместиться, несмотря НАТО, что он такой малыш". Ещё раньше, в 1568-м, представляя Святого Франсиску де Сальседо, писала: "Говорю вашей милости об этом Отце…, который, хотя и малыш, полагает, что велик в очах Божьих".

Умеренный в еде и во сне, постоянно наказывавший своё тело длительными и жестокими истязаниями, жертва постоянных преследований, которые достигали его души, он был измождённым и худым. Ещё до тюрьмы, из которой вышел, имея при себе лишь кожу да кости, как мы слышали от Босых Толедо, был настолько слаб, в свои цветущие тридцать лет возраста, что Святая Тереза писала королю Филиппу II: "И сей монах, такой слуга Божий, теперь так слаб по причине всего, что довелось перенести, что я опасаюсь за его жизнь". "Был слишком слаб и изношен великим покаянием, которое вершил", говорит Анна Мария, относясь к той эпохе, когда он был её исповедником.

Довершает скромный облик брата Хуана старая сутана, тесная, короткая и грубая, такая толстая, что накидка, казалось, была сшита из козьей шкуры, и такая жёсткая, что выделялась среди тех пятидесяти, которые можно было увидеть на капитуле в Алькале, где все сутаны, грубые и залатанные принадлежали досточтимым основоположникам. Шапочка или чепец из этамина бурого цвета завершал его скромный наряд. Святой Хуан де ла Крус не был безобразным. Несмотря на то, что слыл "некрасивым мужчиной", как говорит его подчинённая Мария Святого Петра, общее выражение его черт, взгляд и гримаса придавали его лицу сладкую симпатичность, которая выделяется на всех примитивных портретах. Если исключим те, что находятся в Сеговии, которые, из-за совершенства линий производят впечатление излишней жёсткости и суровости, остальные, как примитивы Гренадские, так и те, что в Убеде, вплоть до посредственных гравюр Иеронима Святого Иосифа, совокупно рисуют достойное любви нежное выражение лица. Уже отец Элисео говорил, что он обладал доброй физиономией; и брат Хуан Евангелиста, компаньон Святого на протяжении девяти лет, говорит в одном неопубликованном сообщении, что тот имел "грациозную внешность". Было нечто в его лице, что радовало: отблеск духовности, тонкое просвечивание сокровенной и восхитительной кротости, которая, пробегая по линиям лица, преображала его. Эффект, который испытали видевшие его. "Свидетельствую, — говорила Мария Святого Петра, изумлённая этим феноменом, — наблюдала неоднократно, что названный святой отец брат Хуан, человек некрасивый, маленький, измождённый, который не имел чего-либо, на что мир поднял бы очи, со всем тем, не знаю, что такое просвечивало или просматривалось в нём от Бога, что глаза поднимались вслед за ним, чтобы видеть его, как чтобы слышать; и смотревшему на него казалось, что видит в нём нечто могущественное, большее, чем у земного человека".

Соединение горних моральных качеств, настойчиво подчёркивавшихся теми, кто жил вместе с ним, придавали его физиономии очарование, необъяснимое из черт его лица. Никогда не видели его гневающимся, нетерпеливым или расстроенным; никому не сказал он страстного слова; никогда не произносил он слов громче других; неизменно ясный, как если бы не имел страстей; абсолютный хозяин всех импульсов души и тела. Неизменная весёлость, хотя нежная, без чрезмерного смеха, постоянно освещала его лицо. Враг меланхолического духа, когда видел опечаленным кого-либо из своих подопечных, брал его за руку, вёл на прогулку в сад или в поле и не оставлял до тех пор, пока не увидит его весёлым и оптимистичным. Даже говоря о вещах божественных, любил заставить смеяться своих монахов, оживляя духовные беседы прелестными рассказами.

Влюблённый в простоту, он избегал всякого проявления власти, смешиваясь со своими подчинёнными в исполнении обязанностей самых скромных, таких как подметание и мытьё, и, оставляя своё место прелата, чтобы выйти читать в трапезную, в то время как остальные заканчивали трапезу. Во время отдыха он занимал себя изготовлением корзинок из ивовых прутьев или вырезал ланцетом деревянные образа.

Радушный со всеми. Он всегда повелевал как власть имеющий, верный своему лозунгу, что "ни в каком деле не показывать его недостойным повеления иначе как повеления с властью", потому что "должно заботиться, чтобы подчинённые никогда не опечаливались присутствием прелата". "Обладал редкой умеренностью и способом править мягко", говорил один из его подданных. Оттого говорил в известных случаях отец Элисео Мучеников, что когда видел в Ордене погубленной буржуазность или деликатность в обращении, которая есть часть политики христианской и монастырской, и грубость и ярость в вышестоящих, как отличительные пороки варваров, пришедшими на её место, оплакивал потерю. И добавлял: "Почему кто-то всегда должен видеть, что доблести и дела Богоугодные внушаются палками и грубостью". Это объясняет, почему его подчинённые, нутром ощущая правление отца, хлопотали перед вышестоящими прелатами, чтобы они назначили в монастырь настоятелем отца брата Хуана де ла Крус. И добивались этого, когда хотели.

Эта обходительность приобретала черты материнской заботы и любви, когда дело шло об уходе за больными. Мы видели в Баэце и Гренаде, как он из кожи лез, чтобы окружить вниманием и облегчить страдания их, даже ценой затрат непомерных для бедной обители. Такой суровый в отношении себя, вплоть до отказа от вещей совершенно необходимых, не обращал, однако, внимания на то, что лекарства для его больных были дорогостоящими. Даже когда знал, что больной неизлечим; ему довольно было знать что он может сколько-то облегчить больного. Кроме того, он делал это лично: навещал их, проводя долгое время на ногах у изголовья скорбного ложа; поправлял постель, исполнял очень скромные обязанности уборщика; вплоть до того, что сам готовил еду и давал её больным. Если какой-либо из его почитателей приносил ему дар, он спешил со всех ног отнести его больным, как испытал на себе послушник мирянин брат Хуан Святой Евфимии. Когда в доме не было больных, он распределял дары между всеми монахами, не забывая никого. У него было одно требование к своему родственному и сострадательному милосердию: обязательство угодить ближнему и выручить его, насколько это было в его силах.

"Никто не слышал, чтобы он неблагоприятно говорил о других, хотя бы они делали противное ему, или чтобы он позволил злословить в его присутствии, всегда сурово поправляя нарушителей. Вплоть до того, что даже для своих преследователях, тех самых Обутых, которые убивали его в толеданской темнице, для своего дурного сына Диего Эвангелиста, который озлобился во славе своего Отца, всегда имел слова извинения, решая, что они поступали так, потому что так думали. И всегда искал подходящей оказии, чтобы восхититься чужими доблестями, восхваляя добрые качества отсутствующих.

Любвеобильная душа Святого не могла не иметь пристрастий. И она их имела. Ничта, востребованные им в "Восхождении на гору Кармель" в качестве необходимого условия достижения божественного единения, и которые, в порядке привязанности к друзьям и приятелям, имели своё выражение в Предостережениях, где он пишет: "В отношении всех лиц имел бы равную любовь и равное забвение, будь они родственны или нет, и особенно в отношении родителей, по причине страха, чтобы плоть и кровь не оживали бы естественной любовью… держи всех за чужих… не люби одно лицо более другого, ибо ошибёшься…"; учение, которое, будучи плохо понятым, сотворило вокруг его облика чёрную легенду о его якобы нечувствительности и самоистязании; оно не было окончательным в уме Святого, но — только промежуточным, полезным в первые моменты жизни духовной, чтобы избежать риска аффективного разупорядочения сердца, пока ещё несовершенного. Но, очищение, осуществлённое однажды, уничтожило необходимость такой активности, потому что упорядоченное и очищенное теперь сердце извлечено из всего такого. Впоследствии, он не только был способен, но любил всё, что имел, фонтанируя пристрастиями, которые устанавливали различия между лицами, и естественностью души, которая у святых более гуманна и чувствительна, чем у прочих, по той же причине, что в результате очищения исчезают пассионарные искажения, силы же аффективные возвращаются и укрепляются.

Так, нам известно, что Святой Хуан де ла Крус нежно любил своего кровного брата Франсиско де Йепес, которого брал с собой в Дуруэло, Гренаду и Сеговию, чтобы иметь его рядом, возражая, когда тот хотел уйти; что он жаловался на долгое время, в течение которого не видел мать Терезу, портрет которой носил с собой; писал Босым в Беасе, что "не теряет их из виду", называя их своими "любимыми сынами во Христе"; говорил о юной гренадинке Хуане де Педраса: "Не хватало мне ещё забыть её; смотрю, что может быть в душе так, как она в ней есть… премного мучений доставляет мне одна только мысль, если, как говорю, верить этому, дочь моя в Господе". И о другой своей направляемой, донье Анне де Пеньялоза, которой писал незадолго до своей смерти: "Вот кого я храню в памяти моей".

Дух утончённый, любящий чистоту, как в вещах, относящихся к божественному культу, так и в тех, что служили ему в личном обиходе. Мы установили, что салфетка, используемая во время еды, в конце недели была почти такой же чистой, как в момент замены. Не ворчал, стало быть, на замечание, которое мать Тереза сделала отцу Грациану о необходимости чистоты постелей и накидок для мессы. Возможно, именно чистоте брата Хуана де ла Крус обязаны своим ощущением приятного запаха те, кто приближались к нему, чтобы поцеловать руку или шерстяную накидку.

Помимо этих черт его жизни, другими элементами, пополняющими портрет Святого Хуана де ла Крус в порядке интеллектуальном и моральном, являются его книги. Хотя лик Святого и предстаёт раздробленным в них, подобно отражению в разбитом зеркале, всё же все вместе они дают полную физиономию автора. В них — части единого тела. Высшая интеллигенция в Восхождении и в Ночи, восточная фантазия в Гимне, раскалённое сердце в Пламени.

Восхождение и Ночь отражают интеллигенцию. Талант крепкий и несомненный, логичный и ясный, который видит в начале все следствия и движется неумолимо и прямолинейно до самого конца. Ум совершенно уравновешенный, доминирующий над всеми его движениями, не волочится культурой, но владеет ею, заставляя служить высокой цели. Уверенный в себе, не колеблется; утверждает и отрицает громогласно, сознавая себя обладателем истины. И, сверх того, ещё доказывает её. Аналитическая сила, которая исследует, классифицирует и оценивает чувства, идеи, образы, воспоминания, страсти, реальность божественную и человеческую, избавляясь от всего явного, чтобы обнажить точную ценность сущности. И всё это не в порядке относительных ценностей, но полагая их прямо напротив абсолюта, в контрасте с Богом. Проницает чёрные бездны душевной ночи, ради исследования духа в его субстанциальных муках; пересекая своим зраком предстоящие ночные мраки, воспринимает и возвещает сладкий и нежный рассвет душе в области света, связанной с прекрасными пейзажами, где празднует идиллию Гимна духовного. Интеллигенция мощная, оригинальная, ясная.

Гимн возвещает, что присоединяет к этой блестящей интеллигенции свежую изобильную фантазию, нагруженную цветами и нарядами востока; фантазию, собравшую все красоты видимого творения в лугах, горах и речных поймах, ночах и рассветах, водах и любовных свистах, у раненых оленей и белых голубок, в реках и виноградниках, в утренних цветах и логовах львов, у костров и пастухов, на холмах и в овчарнях, пропастях и дуновениях от кедров, в яблонях и лилейных полянах, чтобы соткать из нитей света покрывало брачное прекрасной возлюбленной супруги.

И наконец, взрыв в Пламени любви живой, где всё — идеи, образы, слова, — кажется, раскалённым. Перо не более чем шевелит угли, заставляя их пламенеть. Все творения кажутся купающимися в свете факелов огня, чей свет доходит до самых глубоких пещер чувства. Сердце Святого, уже разожжённое вечным пламенем, уходит, оставляя след из света и тепла, который ничто уже не сотрёт…

Таков был Святой Хуан де ла Крус; мелковатый и изящный телом, гигантский интеллигенцией, приятный и любезный всем. Был реформатором и учителем, святым, учёным и поэтом. Его босые ноги, не ступавшие ни на что, кроме шипов, заставили цвести дорогу вслед за ним; а его губы, изведавшие столько желчи, не издавали ничего, кроме стихов. И наконец, после всего перенесённого и воспетого, мог повторить, угасая в Убеде, недалеко от Гвадалквивира, последнюю строфу из своей Ночи: