Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава XX Песнь утренняя к небу

28 сентября 1591 года, отец брат Хуан де ла Крус, больной лихорадкой, с большим жаром, покинул Пеньюэлу и отправился в Убеду. День был жарким. Ехал верхом на мулике, уступленном ему Хуаном де Келларом, соседом монастыря Убеды, старинным другом брата Хуана, как нам известно, ещё со времён его супериорства в Кальварио. Этот мулик был приведен из Убеды на день раньше отцом Хуаном Матери Божьей. Его сопровождал мальчик. Они спускались со Сьерра Морены по направлению к долине Гвадалимара, всё время на полдень. Дорога шла через Вильчес, находившийся немногим далее двух лиг от Пеньюэлы. Маленький посёлок, возвышавшийся на трёх отрогах, окружённых меньшими горами, поросшими кустарником и плоскогорьем, чуть пониже, с каменным замком на вершине конического утёса. Ещё две лиги и они миновали Арквиллос, группу домиков для рабочих, на маленькой площадке, орошавшейся с севера Гуадаленом. Один поворот с запада на восток, огибая холм, и двое путников оказались на мосту Арица, над рекой Гвадалимар. Пройдя к этому моменту около семи лиг.

Пейзаж был прелестным: песчаная ложбина, спрятанная между мягко закруглённых горных вершин; маленькая молчаливая долина, пугливо съёжившаяся, как будто охраняемая высотами, которые высовывались, чтобы посмотреть на реку, бегущую между тополями, олеандром и тамариском. Мост, протянувшийся с севера на юг, был сделан из тёсаного камня, красного, как воды Гвадалимара. Имел пять романских арок: одну центральную, обширную, как обычное русло реки, и другие четыре поменьше, по две с каждой стороны. Под одной из них, где всегда сухо, если только не в большое половодье, а теперь, в разгар андалузийской засухи, и тем более, расположились на отдых брат Хуан де ла Крус и мальчик. Больной был ослаблен и не имел аппетита. Вот уже три или четыре дня он не мог съесть чего-либо с пользой для себя. Сколько бы раз не спрашивал его мальчик, не хочет ли он чего-нибудь поесть, столько раз получал отрицательный ответ. "Немного спаржи, если есть", сказал он наконец возле моста через Гвадалимар. И мальчик заметил поблизости, на одном речном камне, пучок пшеничной спаржи, или "хлебной спаржи", как назвал её отец Бартоломе Святого Василия, который видел её ночью. "Пойди и сорви её — сказал брат Хуан мальчику, после того как заставил его искать хозяина спаржи на нескольких холмах, — и поставь на том месте камень и положи под него четыре мараведи". Мальчик собрал спаржу, положил четыре мараведи под камень, чтобы предполагаемый хозяин не счёл себя обманутым, и они возобновили свой путь в Убеду. Дорога поднималась зигзагообразно на холм левого берега реки, сохраняя направление на полдень. Три лиги волнистых склонов, поросших каменным дубом, падубом и тимьяном. Брат Хуан уже знал, за годы своего ректорства в Баэце, местность, которая простиралась перед ним на неполные четыре лиги.

По прибытии в Убеду, пока повар готовил спаржу, которая должна была послужить ужином для больного, сам брат Хуан со смехом рассказывал отцам историю её обретения, у которой отнимал характер чуда, но братья поверили в настоящее чудо, поскольку ещё не пришло время спаржи. Отец Бартоломе Святого Василия не довольствовался только видением её, но и подержал в руках.

В те дни 1591 года Убеда была важным городом. Среди её улиц, тесных и кривых, истинно проложенных арабами, и внутри её стен, существовали памятники искусства различных стилей: Санта Мария де лос Реалес Алькасарес, бывшая мавританской мечетью, когда Альфонс VIII завоевал город, через девять дней после битвы при Навасе Тулузской, преобразованная в христианский храм после окончательного отвоевания города Святым Фернандо, в день Святого Михаила, 29 сентября 1234; собор Святого Павла, другая преобразованная мечеть, с абсидой XVI века и с башней недавно возведённой в те дниXVI века кардиналом Мерино; Дом с Башнями, драгоценный дворец стиля Возрождения, в котором обитал маркиз дель Пескара, капитан Карла V; готические врата Святого Николая, недавно построенные; Святая Клара, со следами стиля мудехар.

Монастырь Босых находился на крайнем юго-востоке города, над восточной стеной, выходя на цыганский квартал, который располагался ниже. Вдали, за серыми меловыми скалами, открывался зеленоватый массив гор Кацорла, откуда всходило солнце. Справа — долина Гвадалквивира, который протекал на одну лигу южнее города, и на дальнем плане белый массив Сьерра Невада. Монастырь, основанный в 1587 в домах доньи Марии де Сегура был беден и мал.

Отец брат Хуан де ла Крус был с радостью принят братьями. Здесь многие любили его, давние его подчинённые, знакомые с его доблестью и отеческим правлением. Здесь был отец Алонсо Матери Божьей, из Бургильоса, первый послушник его из обители Мучеников в Гренаде, чьё курьёзное вступление в Орден Босых, трудами отца Хуана, нам известно с тех самых дней; здесь был также, на должности субприора, отец Фернандо Матери Божьей, которому он вручил сутану в Кальварио; отец Бартоломе Святого Василия, призванный им к обязанностям наставника новициев в монастыре Гренады… Зато настоятель, брат Франсиско Златоуст, принял больного с кислым лицом. Община, состоявшая из видных молодых мужчин, была неспокойна, — братья были недовольны методами отца Хризостома. Человек учёный и проповедник, но с характером жёстким и раздражительным, он совершенно не годился в качестве правителя, не успел в управлении домом, ожесточенно приводя всех силой на путь к религиозному совершенству. "Был слишком суров и пребывал в особой оппозиции к тем, за кем закрепилась слава святых" — говорил его подчинённый, отец Алонсо Матери Божьей. То было с ним не впервые. Уже раньше в Кастилии, он показал своё дурное правление в обращении с отцом Доминго, монахом больным и нуждающимся. Короче говоря, был человеком, коему не доставало милосердия по отношению к своим братьям меньшим, любившим, тем не менее, "палками приводить других к совершенству".

Помимо этих условий, отец Франсиско Златоуст, имел мотив противодействовать отцу брату Хуану де ла Крус, — тот же, что и отец Диего Эвангелиста: он, знавший брата Хуана провинциальным викарием Андалусии, не раз призывался им к порядку. Это знали и монахи. И отец Франсиско Златоуст, раздосадованный, не забыл и не простил. Не обратив внимания на плачевное состояние больного, он назначил ему "Самую убогую и тесную келью", какая только имелась в обители — в ней не было ничего, кроме тощей постели и распятия, — и обязал его прислуживать во время общинных актов. В один из дней, когда брат Хуан уклонился от того, чтобы идти в трапезную, приор вызвал его и упрекал сурово перед остальными монахами.

Но брат Хуан не мог идти, потому что болезнь его открылась в полную силу за несколько дней до прибытия в Убеду, и упал на убогий настил, чтобы более не подняться с него. То было рожистое воспаление на подъёме правой стопы, которое началось с маленького зёрнышка и превратилось теперь в токсичный нарыв, лопнувший в пяти местах в форме креста. Брат Хуан рассматривал язвы не только со смирением, но и с любовью, поскольку они напоминали ему язвы Спасителя. Одна из них, в центре стопы, находилась точно на том месте, где должен был быть гвоздь в стопе Христа. То была самая большая язва, и самая почитаемая им. Он сам говорил это отцу Августину Святого Иосифа, своему давнему подчинённому в Гренаде.

Хирург, Амбросио де Вильяреаль должен был надрезать голень. Без успокаивающего обезболивания, ножницы рвали стопу от пятки до верха голени, примерно на одну пядь, — говорил отец Фернандо, помогавший при операции; "больше одной пяди", подтвердил санитар брат Диего Иисусов, тоже присутствовавший при том. В то время как отец Фернандо содрогался от одного вида этого, брат Хуан де ла Крус, ощущая продолговатый разрез ножницами, сказал сладко врачу: "Что ваша милость делает, сеньор лиценциат?" "Раскрыл вашему преподобию стопу и голень, и спрашивает у меня, что я делаю?!". И брат Хуан сказал братцу Диего Иисусову: "Если нужно разрезать больше, режьте в добрый час и будь воля Иисуса Христа обо мне".

Лечение было болезненным. Хирург вырезал куски плоти, ковыряя между нервами, прижигая раны; пропускал нити между язвами, смутно различая кости. И всё это — "хорошими ножами". Между тем, больной, с руками, сложенными на груди, как обыкновенно складывал их на молитве, выносил ужасное врачевание с весёлым лицом. Плоть растопилась в веществе своём и текла постоянно и обильно. Тазы полные гноя, два или три с утра, и столько же вечером. Но пахло хорошо, запах напоминал мускусный. Так хорошо пахло, что братец Диего Иисусов не побрезговал поднести гной к губам.

Тот же самый тонкий аромат имели бинты, нити и салфетки, которыми врачевали его, и которые смачивались этим веществом. Это все отметили. Особенно испытали это донья Мария де Молина и её дочери, Каталина и Инесс де Салазар, которые обязались мыть их. Две сестры спорили о бинтах, потому что, несмотря на то, что они "как будто побывали в источнике тления, иной раз с кусочками плоти, вырезанными из язв", двум юницам казалось, что чем больше ткань смачивалась гноем, тем более мягкой она становилась. Так что они даже отдыхали за этой набожной работой. И так они спорили между собой, кому мыть, что мать установила очередь, "и один день бинты мыла Каталина, а другой — Инесс". Разумеется, донья Мария не доверяла этой работы никому, кроме своих двух дочерей. Однажды, вместо привычного уже аромата, они заметили дурной запах от бинтов, и сказала Инесс своей сестрице Каталине: "О, наш отец возжелал помереть, или это не его салфетки". И когда братец Педро Святого Иосифа, в обязанность которого входило приносить грязные бинты и уносить чистые, пришёл забрать их, они сказали ему о дурном запахе, который заметили в этот раз. Братец никак не объяснил этого, но когда вернулся в монастырь, сказал об этом санитару, который сообразил, что в этот раз в стирку пошли не только повязки отца брата Хуана де ла Крус, но также отца Матео Святого Причастия, больного с язвой на спине. И когда младшая сестра, Инесс де Салазар, шла на мессу, она узнала, что тайна дурного запаха, замеченного в тот день, уже открыта.

Иной раз, вместе с вымытыми повязками, они передавали поклоны больному. Каталина, которая вынашивала желания стать монахиней, но не видела их исполнения, просила сказать через братишку Педро, доколе ей ещё пребывать вне монашеского сана, и почему он не просит об этом Господа. И брат Хуан ответил ей, через того же посредника, что Господь очень надеется на неё; и что не больше трёх лет ждать ей Господа. И действительно, через три года она приняла рясу босых под именем Каталины Святого Альберта.

* * *

Хотя брат Хуан выбрал Убеду для того чтобы никто не узнал о нём, быстро разнеслась весть, что у Босых есть больной, который святой, и явилось много интересующихся его здоровьем. Одним из его самых больших панегиристов стал хирург Вильяреаль, который расхвалил доблести больного. Он был восхищён его терпением, сладостным выражением лица, с которым он переносил ужасные процедуры лечения, благочестием, с которым тот постоянно говорил о вещах духовных. Никто лучше него, после самого больного, не знал, какие непереносимые страдания причиняет эта болезнь, которая быстро разрушает ткани организма. Только святой может быть таким, говорил он вопрошавшим о брате Хуане. Вплоть до того, что ему приходилось охранять бинты брата Хуана, которые прихожане хотели использовать для своих больных.

Семья, более всех интересовавшаяся им и с наибольшей любовью к нему относившаяся, принадлежала дону Бартоломе Ортега Кабрио. Они были давними благотворителями Босых и имели время для того, чтобы заметить доблесть брата Хуана, хотя сеньора, донья Клара де Бенавидес, не видела его воочию. Отцы дона Бартоломе были теми, кто, в бытность брата Хуана супериором в Кальварио, послали в обитель ослика, нагруженного провизией, в день, когда братьям нечего было есть. Брат Хуан заплакал тогда, частью от эмоций, частью от боли, при виде того как Господь не оставляет их в голоде. Дон Бартоломе был братом отцу Фернандо Матери Божьей, субприору монастыря Убеды. Из его дома исходили повязки для больного. Донья Клара покупала их и в корзинке передавала доктору Вильяреалу, другу семьи, который и относил их больному. Она также готовила ему еду. Она взяла на себя эту ношу с того дня, когда, посещая часовню, увидела мальчика с корзинкой. Ей сказали, что он носит еду для отца брата Хуан де ла Крус, и тогда она обязалась готовить еду для него в своём доме. Всё это она устроила легко: лавки были открыты даже и в неурочное время, когда она покупала что-нибудь для больного; никто не чинил препятствий; не было вещи, которой она не нашла бы, если та была нужна брату Хуану. Кухарки говорили, удивлённые, что горшки, в которых они готовили бульоны для него, казалось, увеличивались чудесным образом. Это было подтверждено: клали равные части для дона Бартоломе, их сеньора, и для отца брата Хуана де ла Крус, и, тем не менее, порция, предназначенная для него, давала больший навар. Частенько сама сеньора готовила еду для отца брата Хуана своей рукой.

Иной раз, еду, приготовленную для больного, приносила в обитель девочка четырнадцати лет, служанка доньи Клары. Её звали Мария де Ортега. Однажды — то ли в этот день Святого лечили вне затвора, то ли ей разрешили подняться в келью, ввиду её юного возраста, — она помогала в лечебной процедуре, которую проводил доктор Робрес. Девочка видела, как во время процедуры, врач незаметно прятал в карман салфетки и нитки, отнятые от язв, хотя они были пропитаны гноем. Когда она вернулась домой, донья Клара спросила её, как больной(?). Девочка сказала ей, что она поразилась тем, что больной не огорчается лечением, и, вспомнив, что творил врач, воскликнула: "Сеньора! Какой же бедняк доктор Робрес! Льняные нитки и бинты, отнятые от язв отца брата Хуана де ла Крус, он кладёт в карман и уносит". "Молчи, дура — отвечала донья Клара, — это реликвии, которые пахнут очень славно, потому что отец брат Хуан де ла Крус святой, и поэтому он их уносит".

Когда служанки дона Бартоломе получили приказ не готовить более пищи для брата Хуана, потому что было сказано, что они безмерно балуют его, и нужно чтобы еду готовили в обители, они очень сожалели. Для них эта работа была истинным наслаждением, ведь они были убеждены, что служат святому.

Донья Клара передавала ему поклоны через врача. Однажды она сказала, чтобы он испросил у бога для неё счастливого разрешения от бремени, и брат Хуан заверил её, что так и будет, и что новая тварь пойдёт на радость Богу. Донья Клара счастлива выдала на свет девочку; её крестили под именем Елена, и она отошла на небо через пять месяцев после рождения. Больной не знал, как благодарить эту семью за учтивость, которую они являли к нему. Он часто повторял это отцу Фернандо, шурину, как нам известно, доньи Клары, поручая ему передать ей его благодарности. Но донья Клара так и не увидела его живым. В день погребения Святого, когда его снесли в церковь, она была одной из тех, кто оплакивал его и почитал останки. И после любила садиться в ногах его гробницы, заботясь о том, чтобы никто не размещался на плите, под которой скрыто было тело святого отца брата Хуана де ла Крус.

Во время своей болезни брат Хуан принимал множество посетителей. Дон Бартоломе, супруг доньи Клары, во все дни приходил посмотреть на него; много раз приходил сын его, Франсиско, мальчик девяти лет. Также часто заходил Хуан де ла Пеньюэла, тридцати четырёх лет, который ассистировал во многих процедурах, видя как хирург отрезает куски плоти, и он унёс одну из повязок, пропитанную веществом, которое пахло мускусом. Этим бинтом он исцелил многих больных. В бедную и тесную келью поднимались также старые друзья брата Хуана. Кристобаль де ла Игуэра и Хуан де Куэлльяр, те что пришли в Кальварио, когда больной был супериором этого монастыря. Мы видим их сопутствующих братьям, когда они выходили на полдник в лес; полдник, которые несли за ними эти двое друзей. Кристобаль де ла Игуэра однажды поужинал чудесной пищей отца брата Хуана. Хуан де Куэльяр был также тем, кто доставал ему головку чеснока, который возбуждал аппетит у больного ещё с Пеньюэлы.

Мы уже наслышаны Марии Ортеге, девочке четырнадцати лет, приносившей еду святому больному, которая видела, как доктор Робрес лечил его. Не доктор Робрес вёл больного, но Вильяреаль, врач хирург, но доктор Робрес, который навещал его время от времени, привлечённый славой его святости, также проводил некоторое лечение. Его навещал также Сальватор де Квесада, сосед Убедской обители, который потом делал заявления на процессе, и доктор дон Лопе де Молина, священник. Даже из Баэцы пришла посмотреть на него его старинная подопечная Мария Мира Христова, хотя и не смогла увидеть его, поскольку больной находился внутри затвора. Босые из Сабиоты, также его направляемые или исповедальцы, из-за невозможности прийти в Убеду, посылали ему льняные салфетки и лакомства, ради его болезни. Брат Хуан благодарил и велел передавать им, что скоро расплатится за всё это с небес.

Каждый старался облегчить его, как мог. Донья Мария Бацан, сестрица маркиза де Санта Крус, проживавшая в Баэце, хотела перенести его туда, чтобы ухаживать за ним, и уже добилась разрешения от провинциального главы. Но брат Хуан, которому сообщил об этом отец Бартоломе Святого Василия, отказался покидать Убеду, сказав, что ему добро оставаться там. Братец Педро Святого Иосифа, остававшийся один в обители, потому что братья ушли участвовать в погребении, поднялся в келью брата Хуана и, сострадая тоскливому одиночеству, в котором тот находился, и скорбям, которые переносил, сказал ему: "Отче, хочешь ли приведу тебе музыкантов, чтобы развлечься и передохнуть? Больной ответил ему, что, если это не трудно, то может привести. Санитар, обрадованный возможностью ободрить брата Хуана, немедленно вышел из монастыря, пошёл на поиски музыкантов и вернулся с тремя. Музыканты начали настраивать свои виуэлы, и больной, будто раскаявшись в своём снисхождении к удовольствиям, позвал брата Педро и сказал ему: "Братец, я очень благодарен тебе за то милосердие, которое захотел мне оказать, и я очень ценю это, но не будет правильно, если, будучи обласкан Богом такими великими скорбями, которым подвергаюсь, буду стараться смягчить и умерить их музыкой и развлечениями; итак, любовью Господа Нашего поблагодари этих сеньоров за милосердие и славную работу, которую хотели для меня сделать, которую я радостно принял бы, и обласкай их и проводи, так как я хочу подвергнуться тем ласкам и милостям, которые Бог причиняет мне, безо всякого облечения, чтобы обрести через это заслуги". И братец Педро угостил их полдником и проводил. То были мальчики из дома дона Фернандо Диаса, отца Каталины и Инесс де Салазар.

С этой заботливостью монахов и мирян, желающих ободрить больного, контрастировала активность настоятеля брата Франсиско Златоуста. Он досадовал на траты, которые причиняла болезнь брата Хуана, посещения больного, интерес, каждый день всё более живой и всеобщий, с которым все соседи Убеды спрашивали о нём. Он не мог скрыть своей досады. Отец брат Диего Непорочного Зачатия, приор Пеньюэлы, который несколько раз приходил навестить брата Хуана, видел кислое лицо отца Златоуста; обнаружил, что в монастыре существует недовольство тем, как кормят больного, и что, будучи много обязанным брату Хуану прежними о нём заботами, он даже не хлопочет о необходимом для больного. И он порицал его за это; сказал ему, чтобы не сожалел о затратах на больного, и не хмурил так брови. Разве все эти дни не посылала еду семья дона Бартоломе? И если этого недостаточно, он сам пришлёт пищу из своего монастыря в Пеньюэле. И сделал это. Воротившись к себе, он послал четыре фанеги пшеницы для братии и шесть куриц для больного.

Однако материальная нужда дома была не более чем предлогом: он ощущал истинную неприязнь против отца брата Хуана. Братишка Бернардо Девы, один из тех, кто наиболее часто помогал врачу в качестве санитара, наблюдал, что отец Хризостом докучал больному, как только мог: запрещал братьям навещать его без своего выраженного разрешения; когда входил в его келью, говорил слова, заставлявшие брата Хуана страдать; вплоть до того, что вспоминал, как будто из мести, бывшие в прошлом неприятности. Брат Бернардо говорил, что "происходили невероятные вещи, касательно этого". Включая запрет относить повязки в стирку. Однажды больной сказал брату Франсиско, мирянину, которому, некоторое время спустя, оставил рясу, чтобы тот сделал милость и отнёс грязные бинты в дом доньи Марии де Молина. Он, жертвуя, собрал их и собрался исполнить поручение. Но на пути встретил приора, который осведомился у него, куда он идёт. Когда братец Франсиско сказал, что несёт бинты, отец Хризостом возразил ему: пусть, де, оставит их и не вмешивается в это дело. Брат Франсиско тут же пожаловался в келье отцу брату Хуану, и больной сказал ему сладко: "Это ничего, братец; оставь это Богу и храни терпение, которым Он нас одарил.

Поскольку приор не давал необходимого больному, монахи бросились на улицы в поисках пропитания и лекарств. Один из тех, кто выходил (ради этого из затвора), был отец Алонсо Матери Божьей. Отец брат Хуан не оставался в неизвестности, относительно этого; много раз случалось монахам сокрушаться в его присутствии о том, что не могут обеспечить его необходимым, потому что отец Златоуст сказал, что монастырь беден. "Благословен Бог — сказал кротко больной — ибо придёт время, когда будет иметь сей монастырь то, что нужно". Он всегда находил какое-нибудь извинение для прелата; никогда не слушал жалоб на него.

Правда был поднимавший глас протеста: именно, братишка мирянин, его санитар, брат Бернардо Девы, тот, кто ночевал в келье, чтобы составить компанию больному и ухаживать за ним. Отец брат Хуан был преисполнен благодарности ему за дела его и молил прощения за хлопоты, которые доставлял. Отец настоятель досадовал на то, что брат Бернардо любезно ухаживает за больным, и отставил санитара формальным предписанием. Братишка, в негодовании, не вынес этого и тут же написал провинциальному начальнику Андалусии, изложив ему происходившее в Убеде. Провинциалом был отец Антонио Иисусов, старый компаньон брата Хуана в инициации кармелитской Реформы в Дуруэло. Не всегда он ладил с братом Хуаном, без сомнения из-за противоречия в суждениях, и вплоть до определённых опасений привлечения к нему славы первого босого, как мы уже видим. Но на этот раз он незамедлительно встал на сторону больного, жёстко упрекая приора за его поведение, повелел монахам навещать брата Хуана и, возвратив братишку Бернарда на должность санитара, поручил ему милосердно заботиться о больном. Если приор отказывался добыть какую-либо вещь, он должен был купить ее, изыскав деньги, где можно; тут же известить его, и он оплатит всё из денег канонической провинции.

Отец Антоний прибыл в Убеду, в сопровождении отца Августина Святого Иосифа, 27 ноября, и напомнил отцу брату Хуану дату основания Дуруэло, которое состоялось 28 ноября 1568 года. "Отче — сказал Провинциал больному, — завтра исполняется двадцать четыре года с того дня, как мы начали первое основание". Монахи, присутствовавшие при этом, молили отца Антонио, чтобы он рассказал историю того дня; и почтенный старец начал говорить о трудах, которые выпали на зачинателей Реформы. "Отче — прервал его брат Хуан, возражая, — не это ли слово было дадено мне, по которому в сей жизни не должен бы я ни обсуждать, ни знать ничего об этом?" И Провинциал остановил свой рассказ. Но монахи продолжали расспрашивать и в процессе разговора выудили у отца Антонио новые детали происходившего тогда. Брат Хуан сказал, как бы сожалея о том: "Так он и расскажет всё, говоря мало помалу".

* * *

Тело больного претворилось в образ скорбей. Язва были уже не только на голенях; зло распространилось и на спину, и новая опухоль вскрылась на ней, язвами глубокими и обширными. Ничего не сказал больной об это новой напасти; но однажды его взял на руки отец Бартоломе Святого Василия, чтобы положить его на матрац, на то время, пока приведут в порядок его постель; и при попытке возвращения его на ложе, когда отец Василий подошёл, чтобы взять его снова и уложить на тюфяк, брат Хуан попросил не трогать его, — что он сам доберется до ложа. И стал тащить себя мало помалу, пока не добрался до постели. Только когда отец Василий стал жаловаться, что он не позволил ему принести себя, он открыл причину. Это для того — сказал больной, — чтобы избежать вреда, который объятия приносят его спине. Его осмотрели и нашли на спине "большой нарыв, больше чем кулак, из которого на следующий день извлекли много вещества". Тогда понял отец Василий ту скорбь, которую доставил он, когда поднимал больного с постели. И больной не пожаловался!

Он уже не мог выздороветь. Язвы и слабость препятствовали даже сменить позу. Чтобы облегчить ему это, повесили под крышей кельи верёвку, так что она падала на постель. И, цепляясь за эту верёвку, он мог немного двигаться. Почти не говорил. Только повторял время от времени некоторые краткие молитвы или стихи из Писания. Отец Бартоломе Святого Василия слышал его говорящего о том, как сладостны ему те скорби, которые он вкушает: Haec requies mea in saeculum saeculi. "Больше терпения, больше любви и больше скорбей", говорил он иной раз. И Кристобаль де ла Игуэра, его друг, слышал, слышал, как он говорил, в то время как ему отрезали куски плоти и прижигали огнём, что завидует мучениям исповедников, свидетельствовавших о Христе. Вплоть до того, что вожделел мученичества, как будто ему не доставало тех страданий, которые переносил.

С шестого декабря стал часто спрашивать о том, какой ныне день. Седьмого, в канун Непорочного зачатия Девы, в язвах открылось ухудшение, которое обличало, кроме прочего, поднятие жара. Врач отозвал в сторону отца Алонсо Матери Божьей и сказал ему об этом, объявляя ему, что нужно сказать больному, яко умирает. Медик не решился сказать об этом больному сам. Отец Алонсо рискнул сказать ему это; но попросил лиценциата Вильяреала, который вошёл в келью больного, чтобы сказать это в его присутствии, и когда оба они встали у постели пациента, отец Алонсо сказал: "Отче Хуане, сеньор лиценциат говорит, что ваше преподобие кончается. Приготовьтесь с Богом". "Что, умираю?", вjпросил брат Хуан и, соединив руки на груди, сказал с весёлым лицом: Laetatus sum in his que dicta sunt mihi, in domum Domini ibimus. В день 11 декабря, в среду, молил о соборовании, которое принял лихорадочно. Среди тех, кто сопутствовал ему в этом, был и отец Фернандо, субприор. "Ухожу из этого мира", сказал брат Хуан братишке Диего, который не отходил от его ложа. Взволнованный братишка упал на колени и просил его благословления. Брат Хуан хотел уклониться, но братишка поймал его руку, целовал её со слезами и заставил благословить его. "Братец брат Диего, знаешь, что я умираю?". Влюблённый мирянин сказал: "да"; но что это сообразуется с волей Божьей, которая, он хочет, чтобы всегда исполнялась, и больной благодарно посоветовал ему, чтобы он сохранял такое расположение во всех случаях.

До сего момента отец брат Хуан хранил под подушкой портфель с письмами. То были последние письма, все относящиеся к процессу диффамации, затеянного против него. Были там, несомненно, написанные отцом Хуаном Святой Анны, и отцом Хуаном Эвангелиста, его любимыми учениками, излагавшими ему в срок все клеветы, что возводились на него, вонзавшиеся в его имя, как язвы вонзились в его плоть. Брат Хуан хотел спрятать эти письма. 12 декабря он позвал отца Бартоломе Святого Василия, попросил огня и пред ним стал сжигать их вплоть до адреса на конверте.

Провинциал часто подходил к изголовью больного. Чтобы утешить его, сказал ему: "Отче брате Хуане, приободрись много, доверься Богу и припоминай дела, что мы свершили, и тяготы, которые перенесли в начале создания этого Ордена". "Не говори мне этого, отче!" — бурно прервал его больной. "Не говори мне этого! Скажи мне о моих грехах". И он сосредоточился, с закрытыми глазами, очевидно, молясь.

На тринадцатый день декабря брат Хуан осознал, что моментами он уходит и сказал братишке Диего, чтобы позвал отца Приора. Когда тот предстал перед ним, — братишка в этот момент также находился в келье, — после просьбы о прощении у отца Франсиско Златоуста за хлопоты и траты, которые приключились обители за время его болезни, сказал ему: "Отче наш, тут есть сутана Девы, которую носил обыкновенно; я беден и не имею в чём похоронили бы меня. Ради любви Божьей молю ваше преподобие, чтобы дал мне её в качестве милостыни". И попросил благословления. Приор, сокрушённый, в свою очередь молил его о прощении, за то что не мог ухаживать за ним как хотел бы, из-за бедности дома. "Отец приор, — отвечал ему больной, — я доволен, и у меня есть более того, чем я заслуживаю, и я не устал и не унываю от пребывания в этом доме, который, знаю, нуждается. Но имею веру в Господе Нашем, что придёт время, когда дом сей будет иметь нужное ему". Отец Златоуст растрогался и вышел из кельи в слезах. Тут же он увидел отца Бартоломе Святого Василия трижды преклонявшего колени перед постелью больного и окончившего мольбой, чтобы тот подарил ему краткий молитвослов на память. "У меня нет вещи, чтобы подарить вашему преподобию — сказал ему брат Хуан, — всё ваше, ибо вы мой прелат".

Приняв соборование, о котором сам просил, он взял в руки распятие и повторно целовал ноги Христа, произнося отрывки и стихи из Писания. Отец Августин Святого Иосифа сказал ему: "Пришло время, когда оплатит Наш Господь вашему преподобию ваши великие труды". "Не говори мне этого, отче, ибо свидетельствую, что не сделал ничего, за что нельзя было бы упрекнуть меня". И отец Провинциал, брат Антонио Иисусов, разговаривавший с ним, сказал ему: "Отче, прости меня, что не могу ответить, ибо поглощён скорбью".

С десятого часа ночи, постоянно спрашивал у братишки Педро, который час. Когда ему сказали, что исполнилось десять, приказал монахам, чтобы удалились отдохнуть, ибо он известит их, когда придёт час. По удалении монахов он погрузился в молитву. В течение полутора часов после опять спрашивал, который час. "Одиннадцать с половиной" — сказал ему братец Педро. Отец Хуан повеселел лицом и воскликнул: "Близится час, зови отцов!". Через малое время в келью вошли четырнадцать или пятнадцать монахов с зажжёнными лампадами, которые по порядку повесили на стену. Там уже находился брат Фернандо в изголовье больного. Отцы спросили брата Хуана, как он себя чувствует, и он, схватившись за верёвку, подвешенную к потолку, сумел приподняться, сел на тюфяке и сказал им: "Не желаете ли, споём псалом De profundis (Из глубины воззвал), так как чувствую себя много крепче?" И начали распевать попеременно: один стих — больной, другой — община. Тут же прочитали Miserere и In te Domine speravi. Между тем, брат Франсиско, братец жертвователь, который стоял в головах у больного, верил, что видел светящийся шар, начинавшийся от потолка бедной келейки и достигавший ног больного, окольцованный сиянием двадцати светов лампад и свечей, которые находились в комнате.

Окончив пение псалмов, брат Хуан почувствовал усталость и вновь прилёг. Минуты отдыха больной провёл в молитве, и попросил приора, чтобы тот принёс Святые дары, чтобы благоговеть и проститься. Когда их положили перед ним, он облегчил себя в кратких молитвах, которые тронули монахов, и, отодвинув их, воскликнул: "Уже, Господи, не увижу вас более очами смертными". "Который час?", опять спросил он. Ему сказали, что ещё нет двенадцати. "В сей час я предстану пред Богом, нашим Господом, произнося заутреню". Отец Алонсо Матери Божьей испугались и начали, немного оглушённые, перелистывать молитвенник или требник, разыскивая рекомендации для души. Больной понял это и сказал нежно: "Оставьте это, ради любви Божьей, и успокойтесь". И увещал общину блюсти Правило и послушать вышестоящих.

Отец Алонсо напомнил ему, что теперь пятница, и что если он умрёт этой ночью, прежде чем начнётся суббота, то заработает субботнюю индульгенцию накидки (Ордена) Кармен, и Дева в последующем извлечёт его из Чистилища. Брат Хуан рассмеялся. Разве не перестал говорить тот, кто в двенадцать часов пойдёт читать заутреню на небе? Настоятель начал читать рекомендации отходящей душе. "Скажи мне, отче, из Песни Песней, так как это не нужно", попросил он вежливо. И когда тот стал читать Песню из Песни Песней, прокомментировал просветлённо: "О, какая драгоценная жемчужина!".

В келье больного находились отец Антонио Иисусов, Провинциал; настоятель и монахи монастыря. Среди них отец Франсиско Иисусов Недостойный; отец Фернандо, субприор; Бернардо Матери Божьей, отец Алонсо, Бартоломе Святого Василия, Антонио Святого Христофора. Кроме них, отец Августин Святого Иосифа, который приехал вместе с Провинциалом, и отец Кристобаль Иисусов, приор Кальварио. Находились там также, и даже действовали в иные моменты, некоторые миряне, его друзья: Кристобаль де ла Игуэра, Диего Наварро, и Хуан Квельяр. Но больной сказал им: "Идите с Богом и соберитесь, ибо теперь час закрытия обители; так как этой ночью должен идти читать заутреню на небе". И они ушли. Остался лишь один, кого мы знаем, дон Фернандо Диаз, отец Каталины и Инесс, тех, что стирали бинты.

Пробило двенадцать на часах церкви Спасителя. Братец Франсиско вышел из кельи больного, чтобы прозвонить к заутрене. "К чему звонят?", спросил брат Хуан, услышав первые колокола. Когда ему сказали, что к заутрене, как если бы ему подали сигнал к отходу, он воскликнул радостно: "Слава Богу, которую они идут сообщить небу!". Приложил губы к распятию, которое держал в руках, сказал размеренно: In manus tuas, Domine, commendo spirituim meum, и испустил дух.

У него не было ни одышки, ни судорог агонии. Его лиц, ранее смуглое, стало бледным, прозрачным до светлости, и тело, всё в язвах, начало испускать запах роз. Было это 14 декабря 1591 года.