Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава XVIII Возвращение в Кастилию

"Знамо, утешила бы я брата Хуана де ла Крус в боли, которую имел, видя себя в Андалусии… до сих пор; сказала бы ему, что как Бог даровал нам провинцию, то пусть постарается ходить здешней дорогой. Теперь прошу дать мне слово, и боюсь, чтобы его не выбрали для Баэцы. Пишет мне, что молит ваше отчество, чтобы не утверждали его. Если же такая вещь может случиться, то есть причина утешить его, что едва ли это произойдёт". Так писала мать Тереза отцу Грациану в марте 1581 года.

То, чего отец Грациан не мог или не хотел сделать, сделал отец Дориа. Брат Хуан де ла Крус увидел, спустя восемь лет, свои желания исполненными — он вернулся в Кастилию.

В июне 1588 года в Мадриде собрался генеральный капитул, чтобы поставить нового правление Совета. Брат Хуан ассистировал, как приор Гранады. Первое голосование, ещё до избрания генерального викария, состоялось ради избрания четырёх дефинидоров, которые возглавляли бы акты капитула, обязанность, длившаяся только несколько дней, и первым дефинидором был выбран брат Хуан де ла Крус. Затем прошли выборы генерального викария, и был избран отец Дориа; следующим актом стало голосование шести делегатов; третьим оказался брат Хуан, который, после, был назначен приором Сеговии.

Когда первого августа 1588 года он прибыл туда, как член Совета и приор Сеговии, на свою новую должность, уже более двух лет Босые населяли расположенный за стенами города старинный монастырь Троицы. Прибыв туда 3 мая 1586 года. Брат Хуан, от Андалусии, был инициатором основания. Его именитая и святая Гренадская исповедница, донья Анна из Пеньялосы, консультировалась у него по вопросу, находящемуся в процессе рассмотрения в суде, завещания её мужа, дона Хуана де Гевары. Он хотел отдать своё имение на устройство госпиталя или монастыря в Сеговии, его родного города. Брат Хуан посоветовал ей устроить монастырь Босых, и эта именитая дама, одна из тех кто был хорошо наслышан о доблести первого босого, не колебалась.

Добившись разрешения генерального викария, отца Дориа, она поручила вопрос отцу Григорию Назианзину, провинциалу Кастилии, который незамедлительно начал хлопоты. Для этого он переместился в Сеговию со своим секретарём, братом Педро Святого Иосифа, и с отцом Каспаром Святого Петра, и после безуспешных поисков местоположения, предположительно в черте города, будучи между тем гостеприимно приняты в доме архидиакона, дона Хуана де Ороско, которого мы уже знаем от основания Босых, потому что он был каноником, вошедшим однажды утром, чтобы прочесть мессу в притвор, превращённый в часовню, решили купить пустующий монастырь Троицы.

Он находился в Сеговии, недалеко за стенами, на другом берегу реки Эресмы, которая протекала через северную часть города. Поблизости от скал острова Фуенсы и у подножия восьмигранной церкви Истинного Креста, тамплиеров, прямо напротив алькасара (крепости), хотя и с противоположной стороны: алькасар с восточной, а монастырь с западной. То было маленькое здание с потрескавшейся церковью. Расположенное у подошвы косогора оно впитывало в себя, как влагу сочившуюся с горы, так и фильтрующуюся от реки, которая протекала слишком близко. Однако оно было пригодно для капитальных вложений, и 3 мая 1586, через год после начала хлопот, основалась община.

Состояла в начале из шести монахов: отца Гаспара Святого Петра, который стал викарием дома; брат Бартоломе Святой Марии и брат Мартин Иисуса Марии, сыновья обители Пастраны; брат Грегорио Святого Ангела, гренадец, пришедший из Севильи; хористы Хуан Святого Симона, бискаец; Диего Иисусов, прозванный Молчуном, и братец мирянин Алонсо Креста.

25 сентября того же 1586 года воздвиглась резиденция приората, и был выбран приором отец Гаспар Святого Петра, который до этого был викарием. С первой минуты он увидел, каково строение, и что желание иметь коллегию из двенадцати коллегиантов и ещё большего числа новициев будет иметь следствием чрезмерную тесноту.

Прибытие брата Хуана совпало с поднятием монастыря до седалища Собора, недавно воздвигнутого. Здесь, с этого времени, находились, отдельно от монахов, коллегиантов и новициев, генеральный викарий и шесть соборников. В связи с этим сделалось необходимое и неотложное расширение дома. Новый натсоятель взялся за это, и решился, проведя экономический расчёт с помощью доньи Анны из Пеньялосы, проделать новую работу, сменив место, на котором находилось здание, столь сырое и нездоровое, на другое, более сухое, на несколько метров выше, в направлении к середине неровности, но с той же ориентацией.

Работы начались быстро. В них, смешавшись с мастеровыми и подёнщиками, которые спускались из города или оставались, ради экономии подённой платы, обедать и ужинать в старом монастыре, участвовали также несколько монахов. Соответствующие манускрипты монастырского архива говорят о семи. Среди них выделяются братишки Фернандо и Антонио, чья работа, благодаря ранее приобретённым ими ремесленным навыкам и трудолюбию, приносила больше, чем всех остальных подмастерьев вместе взятых.

Между всеми ними передвигался отец Хуан де ла Круус. Неважно, что он был приором. С босыми ногами и непокрытой головой, иной раз под снегом и градом, столь частыми суровой сеговианской зимой, шёл, вверх по склону, в каменоломню, где вырезались камни для постройки, и управлял, как десятник, подёнщиками. Вставал рано и во время поста, лишь прочитав мессу, и не спускался в монастырь вплоть до часу дня. Вспомним, при этом, что монахи обедали в одиннадцать. Брат Пабло Святой Марии, видевший это, сказал, восхищаясь его стойкостью, что "будто из дуба вытесан". Проводил там бесконечные часы, трудясь и одушевляясь. Он не мог замаскировать впечатление, будто им подымается строение. Отец Хуан Евангелиста, ходивший с ним, следовавший за ним, с самой Андалусии, сказал ему: "Убей меня Бог, отец наш, что за охота вам находиться среди извёстки и камней!". "Сын мой, — отвечал брат Хуан, — не бойся, ибо когда вращаюсь среди камней, имею менее препятствий, чем когда вращаюсь среди людей".

Рабочие воспринимали заботы и любезности отца Приора иной раз как чудо. Педро был одним из пеонов, который начал трудиться в каменоломне с самого начала строительства. Однажды, выкладывая ряд из камней, придавил им два пальца руки, два средних, и раздробил кости. Они превратились "буквально в тесто", по выражению брата Луиса, который присутствовал при этом. В этот момент подоспел отец Хуан де ла Крус и спросил, что произошло. Педро показал ему свои раздавленные пальцы. Приор взял их между рук, потянул и оставил совершенно здоровыми. Подёнщик смог продолжить работу, не потеряв ни часу подённой платы.

Во время строительства обители, через шесть месяцев после принятия им должности настоятеля Сеговии, отец Хуан прикупил новых земель, чтобы увеличить и округлить сад. Это он вмешался в договор: "Для всех, кто увидит этот письменный акт, как мы, Приор и братия обители или монастыря Нашей Госпожи Кармен, за стенами города Сеговии, как соединенные и собранные вместе звоном колокола, как мы имеем обыкновение и привычку собираться через колокольные звоны сказанного монастыря и обители, и присутствующие здесь соединено названные отец брат Хуан де ла Крус, главный дефинидор и президент Совета конгрегации Кармелитов Босых, и брат Антонио Иисусов, главный советник, и брат Луис Святого Иеронима и брат Хуан Баптист, брат Грегорио Святого Ангела, советники сказанной Конгрегации, и брат Блас Святого Георгия, и брат Габриель Святого Иоанна, монахи и капитулярии названного монастыря, за нас самих и за остальных… Во граде Сеговии двадцать первого января, года от рождения нашего Спасителя Иисуса Христа тысяча пятьсот восемьдесят девятого". Капитулом была сделана закупка продуктов для капитулярного стола на двадцать четыре реала, а на случай, если бы отцы покинули место, то они возвратили бы двадцать четыре реала, вернув место в собственность Капитула. Вмешались, со стороны и от имени такового, дон Хуан Ороско Коваррубиос, которого уже знаем, и дон Антонио де Мухика. Подписав это 21 января 1589, как мы видим, — а не 8-го, как пишут историографы, — не вступали во владение до 4 июня. Имеем подробный репортаж об акте. Ассистировали Хуан Претель, заместитель городского коррехидора, который действовал от имени городского Совета; Иеронимо Меркадо, в качестве писца, и отец Хуан де ла Крус, именем общины. Брат Хуан представил заместителю коррехидора документы контракта, который констатировал приобретение земли. Удостоверившись в подлинности документов, все трое поднялись в сад, и Хуан Пратель взял за руку брата Хуана и положил её на купленные скалы и дурные земли, которые брались в собственность. Брат Хуан пробежал по ним, бросая камни направо и налево, срывая траву, и совершая другие действия, обозначающие владение и распоряжение. Сказал, что принимает их и будет владеть мирно, не споря ни с кем. Тут же попросил, что писец зафиксировал свидетельство, и заместитель коррехидора приказал писцу сделать это, и передал соответствующую бумагу отцу Приору. Хуан Претель закончил церемонию торжественным приказом, "чтобы никакая персона не беспокоила (владение), ни нарушала порядок, под страхом наказания для утеснителей и прочих взломщиков чужой собственности, назначаемых властью и правосудием".

Купленные земли находились в северной части сада и состояли из дроблёных скал: скалистый холм из песчаника, слегка известкованного наверху, был разрезан перпендикулярно в своей южной части, образуя обрыв с огромными недоступными расселинами. В них гнездились и охраняли себя стаи воронов, которые непрерывно граяли и кружили в воздухе. Внизу, за оградой располагался скит Фуэнсисла, с его легендами о чудесах со времён иудейских.

С верхней точки новоприобретённой земли открывались восхитительные виды. Внизу, на крутом спуске длиной в триста метров располагалась монастырская фабрика, вся из камня; далее, по другую сторону от Святого Марка, слияние рек Эресмы и Кламоры, которые спускались с гор; алькасар, высокий, горделивый, на природной скале, поднимающейся из вод, подобно барке с носом на запад, в направлении восточных Индий; слева, город: башни, каменные арки, стены… И на заднем плане горы Бальсана, покрытые вечнозелёными пиниями, и последние отроги Сомосьерры, большую часть года покрытые снегом.

Прямо в центре скалы имелся естественный грот, низкий и прямой, с острым каменным козырьком над входом. Окружённый дроком, лавандой и ежевикой. Сюда любил взбираться брат Хуан де ла Крус для молитвы. Перед ним отсюда открывались великолепные виды, и окружала тишина и покой. Атмосфера была осветлённой; горизонты — бесконечными. Как только он отделывался от актов общины и своих обязанностей и занятий, тут же взбирался на скалу и прятался в каменном гроте. Сюда поднимались на его поиски отец или брат мирянин, когда требовалось присутствие Настоятеля по какому-нибудь вопросу. "Оставьте меня, ради любви Божьей — отвечал временами брат Хуан, — бо не расположен я общаться с людьми". А когда спускался, обнаруживалось, что он так поглощён вещами божественными, что едва мог внимать тому, что ему говорили. Иной раз, вместо того, чтобы взбираться на скалу, он помещался в маленьком скиту, спрятанном посреди рощи.

Это днём. Ночью же Хуан Эвангелиста заставал его поглощённым, с руками на кресте, творящим молитву под деревьями. И так поглощён был молитвой, что не замечал присутствия своего секретаря, сколько бы тот не старался отвлечь его. Другой раз, в умиротворённые ночи сеговианского лета, в которые слышно было даже журчание вод Эресмы, протекавшей так близко, и пенье соловьёв в тополиной роще Фуэнсислы, брат Хуан творил молитву, прислонившись к окну своей кельи, вернее к окошечку, выходившему в поле и в небо, глубокое небо, искрящееся зарёй. Таким многажды заставал его сам отец Хуан Эвангелиста. Напрасно тянул он его за рясу, чтобы он вернулся в себя, вытаскивая его из восхищения. Брат Хуан оставался неподвижным, и его секретарь оставался на ногах, в надежде, что пройдёт это восхищение, которое порой длилось до самого рассвета. Когда Святой приходил в себя и видел рядом с собой отца Эвангелиста, говорил тому с изумлением: "Что делаешь здесь?" или "Почто пришёл?". Действие молитвы продолжалось весь день. Братишка Барнаба Иисусов наблюдал однажды, как отец Приор, беседуя по пути в затвор с одним мирянином, стучал в стену фалангами рук, чтобы удерживать своё внимание на разговоре. И стучал так и столько, что повредил костяшки пальцев.

Тем не менее, он не проводил жизнь только лишь в отвлечении от всего. У него было много разнообразных занятий. Кроме монастырских работ, которые продолжались во всё время его пребывания в Сеговии, и которые не пришли к настоящему завершению, он занимался проблемами Совета, которых, в эту первую пору его учреждения, было множество, настоятельных и запутанных. В отсутствие отца Дориа, генерального викария, который по соглашению с членами Совета пребывал в разъездах с 16 сентября 1589 года, посещая все Реформатские монастыри, в разъездах, длившихся три месяца, брат Хуан оставался в должности председателя Совета. Делал назначения, подписывал соглашения, резюмировал совещания.

Имеем в распоряжении документы, открывающие вопросы, которыми занимался в те дни. В одном письме отцу Мариано, такому же члену Совета, находившемуся в Мадриде в должности настоятеля монастыря, Святой говорит ему о нескольких сделаннных назначениях:

В то же самое время он отвечает на вопросы о том, приедет ли он в женские обители, подчинённые в целом, Совету; посылает разрешения на принятие новициев или для принятия обетов; разрешает их сомнения в вопросах церемониала и законодательства: "Рассмотри там разрешения для четырёх новициев — пишет он Приориссе Кордовы, — полагаю, что они хороши для Бога. Теперь хочу кратко ответить на все ваши сомнения, так как не располагаю многим временем, обсудив их вначале с этими отцами, ибо нашего нет здесь, так как отправился туда. Бог привёл бы его.

1. Чтобы не употреблять уже палочной дисциплины, невзирая даже и на праздничные мессы, потому что она выдохлась вместе с кармелитанским служением, которое проводилось только в определённое время и имело мало праздничных дней.

2. Во-вторых, чтобы не давать, в общем, разрешения никому на возмещение той или иной вещи, наказанием три дня в неделю, кроме особых случаев, как обычно. А там поглядим. Берегите общину.

3. Чтобы не подниматься больше по утрам сообща, как приказывает Конституция, то есть, община.

4. Чтобы разрешения прекращались бы прекращением прелата, и так теперь вместо данного высылал бы новое, относительно которого могли бы прийти к согласию, в случае необходимости, исповедник, врач, цирюльник и провизоры.

5. В-пятых, чтобы, поскольку имеем теперь много вакантных мест, когда будет необходимо то, что, говорит сестрица Алонса, может вызвать сомнения. Поручите это ей и мне, с Богом. Останавливаюсь на этом, так как не могу продолжать далее.

Совершено в Сеговии июня 7-го, 1589 года. — Брат Хуан де ла Крус.

В других случаях он даёт отчёт отцу генеральному Викарию, отсутствующему, в постановлениях, принятых членами Совета, и о выполнении обязанностей, возложенных на них:

Члены Совета, помимо организации нового управления, занимались различными делами: составление церемоний, собственной молитвы Ордена, чей календарь они приготовили; редактирование и проверка Инструкции для новициев и издание трудов матери Терезы. Не установлена доля участия во всём этом отца Хуана де ла Крус, но без сомнения что, иной раз в качестве председателя Совета, иной раз за отсутствием отца Дориа, иной раз как обычный советник, должен был вмешиваться прямиком во всё это.

Два интересных документа изготовлены в эти два года — 1589 и 1590 — Совета: суть два административных письма для всех монастырей, подписанные председателем и членами Совета, за исключением отца Мариано, который, без сомнения, будучи в Мадриде, не подписывал первое, изготовленное в Сеговии 22 апреля 1589 года. Брат Хуан де ла Крус подписал оба: на первом его подпись третья, после отца Дориа и Антония Иисусова; на втором — четвёртая, вслед за подписями отца Дориа, Отца Антонио и Амброзио Мариано. Первое письмом "касается пользы от профессии"; второе — "о том, что собой представляет новое управление Советом". Ни в одном из них не находим следов пера или, хотя бы учения автора Восхождения на гору Кармель. Что до твердого доктринального содержания всего первого письма, то оно, испытало на себе, тем не менее, тонкость, живость и логичность, которые характерны для писаний Мистического Доктора. Уверены, что, как первое, так и второе письмо, были отредактированы отцом Дориа: это ведь его излюбленные идеи о духовном соблюдении, его мнение о небольшой строгости, вплоть до встречающихся на всё протяжении письма его выражения, идентичные таковым в других его писаниях.

* * *

Одновременно с участием в решениях Совета, отец Хуан управлял, в качестве настоятеля, своим монастырём в Сеговии. Выбрал себе там бедную келью, такую узкую, что едва помещался в ней. Она примыкала к хорам. В качестве украшений имел там деревянный крест и один эстамп. В качестве утвари имел настил для постели и доску, прикреплённую к стене, с петлёй, чтобы складывать её, — эта доска служила ему столом. У него не было коллекции книг. Имел единственно экземпляр Библии, потому что, когда нуждался в какой-либо книге, брал её в монастырской библиотеке и, воспользовавшись ею единожды, тут же возвращал обратно.

Снаружи над дверью торчал брус. Братишка БарнабИ, обнаружил, что на этот брус многократно садилась прекрасная голубка, которая не ворковала, не слетала вниз, чтобы покормиться вместе с другими, никогда не была вместе с ними. Брат БарнабИ сказал об этом отцу Хуану Эвангелиста, отцу Пабло де Санта Мария и братишке Лукасу Святого Иосифа, которые пошли с ним, чтобы посмотреть на голубку. Отец Эвангелиста уверял, что он тоже видел голубку в келье, которую отец Хуан занимал в Гренадской обители. Когда сказали об этом ему, он ответил: "Оставьте это". Но братья расценили это явление, как чудесное и многозначительное.

Правление его здесь, как и в Гренаде, было энергичным и отеческим. Он не закрывал глаз на недостатки своих подопечных в части соблюдения правила, но поправлял их любезно. Во второй день Пасхи Воскресения, не знаем какого года — брат Хуан провёл в Сеговии годы 1589-90, - торжественно отмечался праздник, на котором присутствовали приглашённые, донья Анна де Пеньялоза и её брат дон Луис, и другие заметные городские персоны. Мессу пропевал отец Хуан, а проповедь была поручена отцу из обители. Когда наступило время проповеди, послали за проповедником. Тот же, будучи не в настроении, сказал, что не может, и об этом сообщили служителю. Брат Хуан продолжал спокойно служить мессу и заканчивать праздник. Ни одним жестом приор не выказал своего неудовольствия. И впоследствии не сказал проповеднику ни единого слова упрёка, который не мог избыть своего удивления от молчания Прелата. Но через малое время представилась ему оказия пообщаться с мирянами, которых сильно любил, и он попросил на это разрешения. Брат Хуан, против обыкновения, отказал. Проповеднику не потребовалось большего: он дал отчёт о своём поведении в день Пасхи, восхищаясь тактом Приора, который выждал подходящее время для того, чтобы обличить его плохой поступок; осознал свою вину и покаялся в грехе. И не было нужды ни в крутых словах, ни в жестах неодобрения.

На другой день должен был Приор, исполняя предписание Установлений, собственной рукой дать дисциплину одному неисправному монаху. Нам неизвестно, как он дал её, но установлено, что по окончании экзекуции провинившийся сказал ему: "Надеюсь, Отче наш, узреть на небесах руку, которая дала мне эту дисциплину". Рассказ братишка Лукас Святого Иосифа, который присутствовал при том.

Напротив, не соглашался, чтобы кто-либо говорил плохо о других. Защищал всех. В минуты отдыха ему нравилось ходить вместе братишками мирянами и добропорядочными девицами: новициями и студентами, и когда они устраивали алтарь церкви, под руководством пономаря, радовался украшению алтаря и побуждал его на это. Он привносил живость в празднества литургические, особенно в Рождество, развлекаясь вовсю, чтобы выглядеть жизнерадостным и весёлым в глазах братьев. Ему всё казалось, что мало делает для них. Отец Пабло Святой Марии, который пребывал в Сеговии со дня основания, видел, как он сбросил с себя новую и хорошую тунику, чтобы подарить её одному из своих подопечных, и надел старую и отталкивающую в самую суровую пору сырой сеговианской зимы. Когда экономическая ситуация ухудшилась, то, прежде чем наступила бы нехватка необходимого для монахов, приказал приостановить работы по возведению обители, предпочитая храму из камней живые храмы, как, вслед за Павлом, называл монахов.

Дела административного правления он чередовал с духовным направлением верных. Так же, как в Баэце и Гренаде, его посещали и советовались с ним большинство заметных персон Сеговии. Среди них, дон Хуан де Ороско и Кобаруббиос, архидьякон Квелара и каноник кафедрального собора сеговианского, и лиценциат Диего Муньос де Годой, судья канонического права. Дон Хуан де Ороско, который уже известен нам, впервые увидел брата Хуана 19 марта 1574 года в первой часовне Босых, в день закладки её матерью Терезой. Мы уже встречались с ним: в 586 году он принимал в доме Босых провинциального викарии Кастилии, брата Григория Насиансено, и двух отцов, которые сопровождали его, когда они пришли в Сеговию в поисках дома для основания обители Босых. Однажды, разговаривая с отцом Хуаном де ла Крус, поведал ему секрет о скором назначении его епископом. Дон Хуан де Ороско питал мечту о высоком сане и видел себя возвышающимся до него. Тем не менее, брат Хуан его разубеждал. Уверял, что если он примет сан, то потом раскается в этом, потому что придётся многое выстрадать. Архидьякон не последовал совету своего духовного пастыря: стал епископом Хирхента в Сицилии и, будучи задавлен огорчениями и неурядицами, закончил прошением об отставке.

Другим пасомым Приора Босых был доктор Вийегас, каноник-исповедник; он исповедовал Босых в течение двадцати лет. Одни из тех, кто весьма часто спускался в Кармен, чтобы пообщаться с братом Хуаном де ла Крус. Свои духовные беседы они вели в саду. Усевшись на земле, они беседовали о Боге по пять часов кряду, не замечая времени.

Также встречаем здесь донью Пеньялозу. Нам неизвестно, когда и зачем, но она пришла в Гренадскую обитель. Возможно, она не хотела расставаться со своим духовным наставником, отдававшаяся, как знатная сеньора, без остатка, совершенной жизни; возможно, также, ей хотелось быть ближе к строительству обители, которое она оплачивала. Несомненно, она купила несколько домов сбоку монастыря, чтобы быть сколь можно ближе к Отцу её души. Было бы нелегко для набожной вдовы, после шести лет, которые провела в Гренаде с возвышенным наставничеством отца Хуана де ла Крус, отдать себя другому руководству.

В монастырь она пришла не одна: её сопровождала кровная сестра, донья Инесс де Меркадо, тоже весьма добродетельная, так как разделяла с ней духовные уроки Приора Кармен. Монастырские братья, знавшие о той духовной атмосфере, в которой разворачивались беседы этих троих, говорили они: "Ну вот, собрались вместе Святой Иероним, Святая Павла и Евстохия, поговорить о Боге".

Но не только донья Анна и её сестра внимали отцу Хуану: но даже служанки знатной сеньоры. Приор многажды бывал в её доме, и там, перед всеми служанками, говорил о Боге, о вещах духовных, и о то, как достичь святости. Часто читал им духовные книги или оставлял некоторые из них, чтобы они читали в его отсутствие. Среди этих служанок находилась Элеонора де Виториа, юница двадцати лет, уроженка Беаса, которая исповедовалась у брата Хуана и поведала нам эти детали.

Исповедальня находилась под лестницей старой церкви. Сюда приходила, наряду со знатными направляемыми брата Хуана, одна бедная жёнушка. Мать Мария Воплощения не открыла нам её имени. Однако знаем, что Приор внимал ей без поспешности; не считаясь со временем; целые часы тратил на неё, как если бы общался с просвещённой особой. Из этой исповедальни, спрятанной под лестницей, исходил живой свет, — его видел Мигель де Ангуло, сосед сеговианец. Этот свет ударил ему в лицо, когда он открыл дверь церкви, и это повторялось трижды. Так что однажды он решился спросить об этом во время исповеди, что это светит. "Молчи, дурень; не говори ничего", отвечал брат Хуан, прекращая разговор.

Однако не только Мигуэль де Ангуло наблюдал это явление; его заметила также Анхела де Алеман, которая видела вспышки света за решёткой (исповедальни) и ощущала, кроме того, вблизи исповедальни сильные неизвестные ей ароматы. Случай с Анхелой де Алеман был предан огласке и обсуждался вы Сеговии. Была она барышней видной и красивой, очень любившей наряды и развлечения, — вплоть до того, что осветлила волосы. Но однажды, будучи привлечена в исповедальню брата Хуана размышлениями о том, что она слышала о святости Приора Босых, она была так впечатлена его увещаниями, что, к изумлению всего города, который знал о её жизни, радикально сменила своё поведение. Тотчас по возвращении домой она обрезала свои обесцвеченные волосы, надела на голову льняную шапочку, сняла с себя наряды, надела платье из грубого бурого сукна с наплечной накидкой, как у кармелиток, с большой мантией; белые полотняные панталоны и грубые башмаки; и предалась молитве и покаянию; постилась на хлебе и воде, дисциплинировала своё тело, долгие часы проводила в размышлениях и стенаниях. Сделавшись примером добродетели для всего города. Известно было, что это работа брата Хуана де ла Крус. Анхела де Алеман часто общалась с ним. Обычно её сопровождала сестра Антония Алеман, тогда бывшая студенткой Коллегии в Кампанье. Когда, по перемещении брата Хуана в Андалусию и смерти его в 1591 году в Убеде, весть об этом пришла в Сеговию, и справляли поминки в монастыре Босых, Анхела де Алеман безутешно рыдала, оплакивая смерть своего святого исповедника, которого видела при жизни, когда ходила исповедаться к нему, полным сияния и с венцом на главе.

Другое превращение, не столь сенсационное, но более сложное, осуществил Приор Кармен в те дни. Был человек, который предал себя демону посредством формального пакта, написав собственной кровью расписку, которой предавал себя дьяволу. Он обратился, услышав проповедь отца Хуана, и пошёл исповедоваться ему. Обращение было ужасающим; его более всего занимала расписка, которую он отдал, и которую, по его мнению, невозможно было вернуть. Брат Хуан утешал его; он вырвет её из лап демона. И это произошло. Однажды, когда Святой стоял на молитве, дьявол в бешенстве бросил расписку наземь, повторяя меж тем, что со времён Святого Василия не было ещё человека, который содеял бы с ним бСльшую битву.

Аж от Вильякастина приходил к нему за советом по душевным вопросам лиценциат Мигель де Вальверде, священник тамошнего прихода. Вернувшись в Вильякастин, вынес впечатление, что беседовал с придворным небесного Двора.

Не верим, тем не менее, что он внимал лишь тем, кто приходил в поисках духовного водительства. Его обязанности настоятеля понуждали его вникать во множество самых разных вопросов. И обо всём слушал с интересом и радушием. Это испытал на себе Хуан де Вьяна, чеканщик монет из Сеговии, и Франсиско де Уруэнья, брадобрей Босых. Хуан де Вьяна восхищался любезным обхождением отца Приора; он тревожился о делах, по которым давал рекомендации; делал это с любовью и даже с грацией; все слушавшие его, выходили от него утешенными.

Добрым свидетелем является также Франсиско де Уруэнья. Достоверно, что он не брал ничего за бритьё монахов. Знал, что дом сей беден, и что братии, бывает, недостаёт самого необходимого. Однако брат Хуан был с ним внимателен и делал ему любезности. Цирюльник с благодарностью вспоминал о них двадцать пять лет спустя. Одной из таких любезностей было предложение ему отобедать в монастыре вместе с его подмастерьем; другие разы дарил ему предметы одежды… И всегда в случаях и с подробностями, которые Франсиско де Уруэнья характеризует, как чудесные. Однажды он пришёл побрить Босых, решив не оставаться на обед, потому что думал о бедности обители и рассчитал, что съеденного им и подмастерьем может хватить на обед двум монахам. Тем не менее, он ничего не сказал, решив осуществить своё намерение сразу же по окончании работы. Но в этот момент пришёл брат Хуан де ла Крус и пригласил его отобедать в монастыре. Как будто отгадав его мысли, брат Хуан сказал ему, что не важно, что обитель бедная; уже приготовлена еда для него и его подмастерья. "И не должно, — добавил с умыслом и вежливостью Приор, — отказываться по причине нелюбви к рыбным блюдам или потому что не хотят есть". Другой раз, брадобрей по обыкновению шёл в обитель, чтобы исполнить свою должность, и по пути думал над тем, что ему нужен камзол. Решил купить его, потому что уже не мог обходиться без него. Он побрил братьев, и, когда выходил из монастыря, внезапно повстречал братишку Варфоломея, который вручил ему новый камзол из голландского полотна, весьма добрый. Франсиско де Уруэнья не хотел принимать его, но братишка Варфоломей сказал ему: "Ваша милость должны взять его, потому что наш отец Приор, брат Хуан де ла Крус, приказал мне чтобы я отдал его вашей милости, и не могу не сделать этого". И брадобрей принуждён был принять камзол. Когда в 1591 году брат Хуан де ла Крус оставил должность настоятеля и, будучи назначен в провинцию Мехико, был провожаем своими духовными сынами из Сеговии, чтобы шагать в Андалусию, где должен был приготовиться к путешествию в Новую Испанию, так совпало, что он встретил в монастыре Франсиско де Уруэнья, брившего братьев. Брадобрей учтиво проводил брата Хуана. "Когда вернётесь сюда?" — спросил он. И брат Хуан ответил меланхолично, что уже не вернётся сюда, и что они не увидятся больше, — разве что на небесах.

Во время строительства обители и для расширения сада потребовалось приобрести землю принадлежавшую соседу из Цамаррамалы, деревеньки к северу от Сеговии, ближайшей к монастырю. Отец Хуан пришёл в Цамаррамалу, чтобы обсудить вопрос с владельцем, которым был Антон де ла Бермеха, и заключить сделку. Антон де ла Бермеха был человеком добрым и набожным, третичным братом в Ордене Кармен. Не знал, как лучше привечать и чем потчевать отца Приора, чьё присутствие делало ему такую честь, и предложил ему бокал вина. Брат Хуан отказался, но по настоянию Антона выпил немножко. Набожный сосед хранил этот бокал, в качестве реликвии. Никогда более не пил из него в последующие тридцать лет, после того, как законсервировал его. Отец Алонсо Матери Божьей (астуриец) видел этот бокал и засвидетельствовал то почтение, с которым хранил его Антон де ла Бермеха. При смерти он завещал его одному своему родственнику, который берёг его с тем же пиэтетом, вплоть до того дня, когда он разбился.

* * *

Поскольку он не мог удержаться от этого, добрую часть времени посвящал направлению Босых. Помогавшие ему в основании 19 марта 1574 года уже знали его облик, потому что он пришёл из Авилы, где был исповедником в обители Воплощения и праздновал мессу в галерее, превращённой в часовню. Тогда уже его скромная фигура привлекла их внимание, — покаянная и собранная, дававшая впечатление отрока отшельника, благодаря убогой рясе, которую он носил. Но у них не было ни времени, ни случая, чтобы познать чудесное воздействие его духовного наставничества. Теперь же они вполне испытали его.

Поднимался каждую неделю, а когда имелся особый повод, призывавший его, то делал это чаще. И монастырь Босых не находился поблизости. Ему нужно было пересечь квартал Святого Марка, перейти реку Эресму, подняться по северному склону, оставив по правую руку городские укрепления; пройти северными воротами стены и пройти тесными и покатыми проулками до кафедрального собора в стадии строительства. Там находился монастырь, основанный матерью Терезой и им в день Святого Иосифа 1574 года. Брат Хуан мог ещё помнить тот испуг, который внушил им церковный судья одним утром, и слова, которые он произнёс во гневе: "Точно отправлю тебя в тюрьму".

Неважно, что стоял мороз, и снег, словно простыня, простирался от высот Сомосьерры, он покрывал всё, стирая тропинки. Никогда не медлил отец Хуан в день, когда должен был идти исповедовать монашек: восходил в своём плаще, белом словно снег, в котором тонули его босые ступни, оставлявшие след на рябой тропе. В один из дней с большим снегопадом его сопровождал отец Пабло Святой Марии. Едва вышли они из монастыря, как брат Хуан наступил в яму, покрытую снегом и утонул в ней по колено и увяз. И оставался так, не имея возможности двигаться, некоторое время. Когда выбрался, его компаньон предложил вернуться в обитель, чтобы просушить ноги; но он сказал, что не стоит труда, и продолжал свой путь до самого монастыря Босых. На следующий день у Приора, вследствие обморожения при ходьбе босым по снегу, слезла кожа с пальцев ног.

Все его помыслы состояли в продвижении своих детей к духовному совершенству. Они понимали это без слов. При одном взгляде на него бросалось в глаза, что "несёт в себе сердце восхищенное Богом". Казалось, что все его заботы, как приора и генерального советника оставались далеко внизу. Вплоть до того, что он забывал о пище. Монашки настоятельно спрашивалиего, и он, опамятовшись с усилием, говорил: "Погодите, сейчас, погодите…", и откладывал это до невозможности. Временами, как если бы его постоянно обращали к внутреннему, он терял нить разговора и говорил матери приориссе, Марии Воплощения: "Подскажи мне, о чём речь". Напротив, когда в разговоры о Боге примешивались текущие вопросы, разрешаемые в немногих словах, он быстро прерывал это, говоря приориссе: "Оставим эту мелочь и поговорим о Бозе". Идея о том, что тварь ничтожна рядом с Творцом, была выражена как раз в это время в его "Восхождении на гору Кармель": "Все твари суть крошки хлебные, упавшие со стола Божьего". Истину этих слов добре испытали монахини, благодаря отцу Дориа, который однажды сказал им в ризнице: "Слова отца брата Хуана де ла Крус подобны зернам перца, которые возбуждают аппетит и дают тепло".

Результаты его духовного наставничества были скорыми и очевидными. Приорисса уверяла, что когда брат Хуан приходило исповедовать монахинь, "дом становился небом", потому что сёстры не о чём более не думали, как только упражняться в доблестях. Несомненно, он не скупился на жертвы. Это замечали, как послушница, так и приорисса; приходил столько раз, сколько его просили о том, и не возвращался в свой монастырь до тех пор, пока вызвавшая его монахиня не оставалась успокоенной и утешенной, — хотя ему и приходилось из-за этого поздно обедать или испытывать иные беспокойства и неудобства.

В иных случаях ему приходилось использовать всё своё терпение и мистическую мудрость. Марианна де ла Крус обладала интуитивной духовностью. Не будучи способной ходить в молитве, ввергавшей её в уныние, она решала проблему отсутствием на молитве, поскольку считала это время потерянным для себя. Советовалась об этом с отцом Хуаном, который понял её в следующих словах: не может медитировать, потому что от рождения мало дискурсивна. Её молитва должна состоять в покое чистосердечной веры. И начал наставлять её в этом упражнении. Марианна следовала за ним сопротивляясь; ей казалось, что нет в том никакой пользы: не ощущала божественного влияния. Но не важно; брат Хуан настаивал; чтобы продолжать так, до тех пор пока духовное нёбо, ещё не настроенное, вобрало вкус этого простого представления, почти не ощущаемого. Разве не было то знаками любовного представления, которое он так точно описал во второй книге "Восхождения"? случай Марианны де ла Крус является подтверждением этого учения. В конце концов, настойчивость Учителя, не оставлявшего монашку, привела к тому, что она достигла восприятия влияния Божьего в одном из упражнений и пришла к аутентичному для неё созерцанию.

Сестрица Изабель, послушница третьего года, была нежнейше влюблена в святого исповедника. Всё, что слышала от отца брата Хуана, она вырезала в душе и живо впечатлялась. Не знаем. Что сказал ей исповедник, но, когда вышла от него, оплакивала свои грехи в течение получаса. И, о, ангельское творение! Брат Хуан, продемонстрировавший, что видит сокровенности души её, однажды обласкал её в сорока песнях своего Гимна Духовного, написанных его рукой.

Другая Исабель, призванная Христом, обвинила себя в том, что чрезмерно чувствительна к некоторым вещам. "Дочь — сказал ей брат Хуан, — съешь эти лёгкие горькие завтраки, ибо чем больше горечи вкусишь в них, тем больше сладостей в Бозе".

Беатрис Святого Причастия, старшая послушница, сильно страшилась смерти. Когда она сказала об этом отцу Хуану, он успокоил её: "Не бойся того, чего не почувствуешь". Так и случилось. Мать Беатрис пережила своего духовника, который после своей смерти явился ей в ризе, усыпанной звёздами. И однажды, 26 декабря, в праздник святого Иоанна Евангелиста, упокоилась в мире, не почувствовав, что умерла, "оставила нас, как ангел небесный".

Исабель Святого Воскресения, великая женщина, возлюбленная матери Терезы и неоднократная Приорисса Сеговианской обители, решилась поставить брата Хуана стражем в отношении одной особы, которая не переставала обманывать её в вопросах духовных. "Не нужно этого — отвечал ей Святой — и не держи дурных мыслей, которые губят чистоту сердца. Лучше оставаться обманутой".

Одной из излюбленных тем его бесед и разговоров с монахинями была ценность страдания. Оно исходит из души. Невозможно утаить его. Однажды он дожжен был войти в затвор. На стене галереи висела символическая картина страстей Господних, выполненная согласно аллегории пророка Исайи: Христос, в виде виноградной грозди, кровоточившей к подножию креста, выполненного в форме давильного пресса. Брат Хуан замедлил шаг перед ним; оставался в созерцании его и, с пунцовым лицом, сочинил песню, выражавшую впечатление, которое на него произвела эта картина. После он обнял большой крест, стоявший в галерее, произнося меж тем, жарко и эмоционально, латинские слова, которых монахини не понимали. Возможно, в те дни он повторял их — прежде всего, Анне Святого Иосифа: "Дочь, нет другой вещи, кроме всего лишь креста, который есть предельная вещь".

Он убедил её. Это был тот же язык, которым он разговаривал С Господом, как рассказывает нам Франсиско де Йепес, который в эти дни находился в Сеговии. Он пришёл из Медины, по зову брата Хуана де ла Крус, своего кровного брата. Знал или предчувствовал, что не возвратится, чтобы увидеться с ним на этой земле, — возможно, вызвал его, предвидя своё назначение в Мехико, — и хотел провести несколько дней с "сокровищем, более всего любимом им в миру". Они проводили вместе много времени; он сажал его рядом с собой в трапезной, внимал ему, ласкал его. Однажды они говорили о своей матери, умершей одиннадцать лет назад, которая явилась им в сиянии славы, неся на руках одну из дочерей Франсиско, племяшку брата Хуана, умершую пять лет назад.

Когда Франсиско, проведя два или три дня со своим братом решил вернуться в Медину, брат Хуан удержал его: "Незачем тебе так спешить, не знаешь ведь, когда ещё увидимся". И он оставил его на несколько дней позднее.

Однажды ночью, — возможно весной 1591 года, последнего, проведённого братом Хуаном в Сеговии и на земле, — после ужина, он взял Франсиско за руку и вышел с ним в сад. Весенние сеговианские ночи в монастырском саду были упоительны: чистый воздух, покой уединения с журчанием далёких вод, аромат лесных цветов, высокий небосвод… Кода двое братьев остались одни, брат Хуан положил доверить Франсиско нечто, хранимое им в тайне. Он знал святость своего брата: героическую добродетель, сверхобычные посещения неба, видения, откровения… И всё на фундаменте простоты и волшебной естественности. Отец Карро, иезуит из Медины, который исповедовал его, сказал, что "Франсиско де Йепес такой же святой, как и его брат". Никто, стало быть, не заслуживал большего доверия, чем Франсиско, как брат и как святой. Брат Хуан начал говорить с чувством:

То не было распятие, как неточно говорит Франсиско де Йепес; то была картина. Она сохранилась до сих пор. На ней изображён Господь по грудь с крестом на плечах, кожа которых в пятнах. Насилу выделяется лицо, с гримасой боли от тернового венца. Трогает выражение его лица: меланохолическое, скорбное и приветливое одновременно, с приоткрытыми губами, как будто он только что окончил произносить слова, которые брат Хуан слышал в тот день, молясь перед ним в церкви Кармен в Сеговии.