Жизнь святого Хуана де ла Крус (Иоанна Креста)

Глава IV В университете Саламанки

На правом берегу Тормеса, в пятистах метрах выше по течению от римского семнадцатиарочного моста, пересекающего реку перед кафедральным собором саламантинским, в 1564-м воздвиглась кармелитанская Коллегия Святого Андрея. Архитектурно непримечательная. Обедневшая обитель из-за разлива Тормеса в 1474 г., перестроенная в 1480-м, не имела ни размаха, ни артистичной красоты, которой светились другие коллегии Саламанки, как, например, Святого Стефана, что находилась так близко.

Внутренне в те дни XVI столетия она жила с нарастающей активностью. Приблизительно через шестнадцать лет, в 1548-м, генеральный Капитул Ордена, избранный в Венеции под председательством Николаса Аудета, преобразовал монастырь саламантинский в общую коллегию, для всех провинций испанских. То был первый действенный шаг к восстановлению культуры испанского Кармеля. Сверх того, он превратил Коллегию Святого Андрея в интеллектуальный кармелитский центр Полуострова. Сообразно с таковым расположением приор обязывался принимать всех студентов остальных провинций, в предположении, что они представят отпускные письма своих уважаемых старшин и заплатят за обучение десять эскудо в год. Распоряжение генерального Капитула Венеции предусматривало помощь студентов пресвитеров, но запрещало обязывать их читать мессу более двух дней в неделю. Взамен, приор и монастырь обязывались под угрозой наказания, которое понесут смотритель провинции и приор, содержать студентов "достойно и изобильно".

Совсем недавно, в том же самом 1564 году, Капитул, избранный в Риме 21 мая под председательством нового генерала, маэстро брата Хуана Баптиста Рубео, вернулся к рассмотрению дел Коллегии Святого Андрея. Результат не удовлетворил Капитул, и было принято решение расширить Коллегию. Настаивалось также на том, чтобы студентов хорошо кормили; чтобы не отказывали тем, кто прибыл из отдельных провинций Испании и Португалии, и чтобы принимали их радушно. Возможно в Капитул поступали жалобы. Там были: приор Валенсии, который приехал как товарищ смотрителя этой провинции и был именован как аудитор дел уголовных; отец Антонио де Хереда, действующий приор Авилы, товарищ смотрителя Кастилии, назначенный Капитулом аудитором по гражданским делам; отец Мигель Карранца, смотритель Арагона; брат Анхель де Салазар, смотритель Кастилии; Гаспар Ньето, смотритель Андалусии… Все они могли осведомить Капитул о ситуации в Коллегии Святого Андрея.

Одна мера, достаточно суровая принималась в отношении студентов: абсолютное запрещение покидать Коллегию, если не для ассистирования в Университете. И даже тогда они должны были ходить парами, одетые в белые плащи и со скромностью монахов. Те, кто нарушал это правило должны были подвергнуться заточению в течение восьми дней; если нарушение повторялось, виновный наказывался тремя розгами и на один день оставлялся без пищи и воды; нарушивший в третий раз изгонялся из Коллегии, без возвращения остатка от тех десяти эскудо, которые вносил по вступлении, и ему вручались отказные письма, для того чтобы, представив их смотрителю провинции, принять соответствующее наказание. Стало быть, там была суровая дисциплина.

Определённо, брат Хуан от Святого Матфея прибыл в Саламанку в конце 1564 года. Недавно он дал монашеский обет монастырю Святой Анны Медины Кампанской. Его, без сомнения, достигло определение генерального Капитула, собравшегося в мае, по которому местные и провинциальные старшины обязывались облегчать обучение новичкам, которые имели к этому расположение. Ещё когда он был допущен к обучению на хориста, брат Хуан показал доброе расположение к латыни. Те, кто не хотел навсегда оставаться в Ордене, прекращали выбривать тонзуру и печься о правилах и обращениях. Но, более того: чтобы приступить к высшим курсам — искусствам и теологии — от студентов требовалось совершенное знание грамматики. Стало быть, поступление брата Хуана в Студиум кармелитанский в Саламанке означало, что брат Хуан добрый латинист и превосходный грамматик. Не преувеличивал отец Хосе Веласко, когда, относясь до занятий Хуана де Йепес в Медине, говорил, что "в немногие лета вышел добрый латинист и риторик". Чем сотворил почесть Коллегии мединской Общества Иисуса.

В первые дни 1565, шестого января, состоялось занесение в списки Университета учеников Коллегии святого Андрея, которые собирались продолжить обучение в alma mater. Не в первый раз оказывались белые плащи среди студентов университета. Уже в 1560–1561 учебном году находим в списках шесть кармелитов. Все — пресвитеры: четверо, как слушатели теологии, и двое по искусствам. В следующем году (1561–1562) оказалось пять теологов и пять искусствоведов; в 1562-63 — трое искусствоведов и шесть теологов.

В следующем учебном году число студентов, занесённых в списки, уменьшилось: не более трёх теологов и двух искусствоведов.

В 1564-65 г. цифра вновь увеличилась. Возможно, в результате последнего генерального Капитула, собравшегося в мае, на котором столько внимания было уделено Коллегии святого Андрея. Курс слушали шесть теологов и четверо искусствоведов. Среди них, на третьем месте в списке появляется имя "брата Хуана от Святого Матфея, уроженца Медины Кампанской, Саламантинской епархии". Будучи матрикулированными (сиречь внесёнными в список), они платили, как правильные университарии, пять мараведи за обучение, и в качестве пометки, вместе с местом рождения матрикуляра, день месяц и год записи: "день королей, шестого января 1565"; заметки, которые обязывал делать статут под угрозой штрафа в один дукат, всякий раз когда заметка не делалась. Подробность о рождении брата Хуана от Святого Матфея в Медине Кампанской ясно показывает, что он не участвовал в составлении матрикула. Вероятно прибег к помощи священника уважаемой коллегии. Если он где и присутствовал, то это на присяге статуту перед ректором Университета, и очевидно, брат Хуан и его товарищи присягнули в начале курса 1565-66 гг.

Брат Хуан от святого Матфея поступил в Саламанский университет во дни более славные, чем сознавал это. Там был маэстро Луис де Леон, что изъяснял теологию на кафедре Дуранды; Рука Тела Христова, достойный последователь Виторио и Мельхора Кано, регента первой кафедры, самой важной в Университете; Хуан де Гевара, августинец, мастер вечерей; его объяснения расценивались как "чудесные"; Грегорио Гальо, из-за болезни Доминго Сото, разъяснял Писание, и Кристобаль Бела, лекции Скотта.

Кафедры искусств также возглавляли выдающиеся люди: маэстро Энрике Эрнандес, автор трактата по философии, который мы уже рассматривали, изъяснял, сам или через заместителя, курс философии естественной; Франсиско Наварро занимал кафедру этики; Эрнандо де Агилера, придумавший и опубликовавший Астролябию; Франсиско Санчес, Бросенсий, вёл первый класс грамматики; маэстро Мартин де Перальта изъяснял Суммы, а Хуан де Убредо занимал кафедру музыки.

Число студентов сильно выросло. Насчитывалось около шести тысяч внесённых в списки. Хотя и в различной степени все факультеты конкурировали; имелось 1900 канонистов, 750 теологов, 700 легистов, 200 медиков, 900 художников и философов и более 2000 изучавших языки. Изрядную часть контингента давали монашеские Ордена. Немногие из них не были представлены в Университете Саламанки. Там были доминиканцы, францисканцы, августинцы, кармелиты, бениты, мерседеры, тринитарии, театинцы, терсеры, иеронимцы, премонстранты и регулярные каноники. В некоторых коллегиях, как в доминиканской, число студентов доходило до 200.

Не было такой области на полуострове, которая не посылала бы своих молодых людей в Саламанку: там были каталонцы, арагонцы, андалусцы, манчеосы, португальцы, бискайцы, гальегосы, и больше всего кастильцев. Улицы кишели университариями. В часы занятий пёстрая и шумная толпа стекалась со всех направлений столько же по улицам, которые выходили на площадь между восточным фасадом университета, кафедральным собором новой постройки и коллегии Анайи, сколько и по узкому переулку младших коллегий, которые находились напротив alma mater, перед её богато и филигранно изукрашенным главным фасадом, обращённым к западу. Там были одежды всех фасонов и расцветок. Помимо монашеских ряс, которые смешивались и перемешивались сотнями, видны были мантии серые, лазурные и лиловые четырёх старших коллегий, с соответствующими отличиями; и вместе с головами братии с выбритыми тонзурами выделялись обязательные шапочки студентов, чёрные и квадратные, и скромные фуражки тех, кто обучались на условиях истинно бедных. Сутанами пользовались только клирики, коллегианты и ординарные преподаватели школ.

Большая часть студентов мирян жили, в качестве интернов, в университетских коллегиях. Режим был суров. Детально нам известен таковой в Коллегии Святого Варфоломея, возможно самой знаменитой и важной из четырёх старших коллегий, существовавших в те дни в Саламанке. В них не допускались лица младше восемнадцати лет. Питались в общей трапезной, где председательствовали ректор и советники, и трапеза проходила в молчании. Раздавался лишь голос лектора, который вполголоса размеренно читал Конституцию Коллегии, Библию, жития Отцов, Песнь Песней или какую-нибудь благочестивую книгу. Что до качества и количества блюд, то об этом издавалось распоряжение. "Мы постановили — читаем в Конституции — что по вечерам можно ужинать в Коллегии жареным мясом, козлятами, кроликами и другими подобными продуктами, в таком количестве, что четверть козлёнка или один кролик делится на три порции"… Также предписывались вино, мёд, сливки, сыр…

По окончании закуски праздновался академический акт, обязательный для всех. На нём предлагались и дискутировались некоторые заключения, против которых разрешалось возражать. Никто не мог покинуть акт, прежде чем ректор дозволял окончание его. Общие книги, для использования их коллегиантами, были прикованы цепями, а школяр, допустивший нарушение дисциплины, приговаривался к лишению вина за обедом или к голоданию на хлебе и воде, в зависимости от тяжести содеянного. Никто не мог покидать Коллегию без униформы, и в довершение, в сумерки, в час, когда запирались внешние двери, все должны были собраться в Коллегии. Речь, стало быть, идёт о строгом интернате, с атмосферой монастырской жизни.

Не отбрасывая стихию живости и плутовства между студентами, стихию, которые бытописатели эпохи восхваляют, с её шутовскими сценами и всем прочим, всё же следует сказать что преобладала атмосфера религиозности. Об этом свидетельствует маэстро Педро Чакон, который пишет в своей Истории Университета об этих годах: " "Сопровождали это — молвит, повествуя об учении — такой честностью и такой совестливостью, какую обычно находим среди монахов, и тому имеем доказательство, поскольку в нынешнем году (писано в году 1569) более шестисот студентов из принципалов поступили в наиболее бедные ордена и обители, и многие из них — в Босые.

* * *

Коллегии монашеских орденов, которые пользовались званием и категорией Общего Обучения, имели смешанную организацию: половина — коллегии университетские, половина — коллегии частные с собственными классами, ведомыми выдающимися профессорами того же ордена. Их учащиеся получали, стало быть, двойное культурное образование: строго университетское в классах alma mater и специальное, своего ордена, в соответствующей коллегии. Поскольку матрикулированные (т. е. внесённые в списочный состав) в Университет посещали и те и другие (классы).

Университетские классы были более многочисленными. Один очевидец насчитал шестьдесят: десять канонических, семь теологических, семь медицинских, один логики и философии, один астрономический, один музыкальный, два гебраистских и халдейских, четыре греческих и семнадцать грамматических и риторических. Поэтому нельзя сказать, что не было студентов, которые не в состоянии были слушать все классы избранного факультета. Кроме того, монашествующие, которые не могли пропустить собственные классы своей регулярной коллегии, должны были ограничивать своё посещение университета фундаментальными классами. Предпочтительными были первые и вечерние классы на теологическом, и — по физике и этике на факультете философии и искусств.

Исключая первые, которые должны были длиться полтора часа, остальные изложения не могли превышать часа. Первые имели место в восемь утра зимой и в семь, начиная с Пасхи и далее; философия — с десяти до одиннадцати зимой и с девяти до десяти до конца курса, а вечерние — с двух до трёх пополудни до Пасхи и с трёх до четырёх до каникул.

Мы знаем также режим и методику самих классов. Студенты сидели на деревянных скамейках, неотёсанных и широких, без спинки, а иной раз и стоя, когда стечение слушателей было слишком многочисленным, как то случалось на кафедрах Мансио и брата Луиса де Леона. Кафедрал докладывал со своей кафедры, вроде трибуны или пульта из дерева, которая ставилась перед учениками. Не разрешалось читать с тетради, блокнота или какой-либо бумаги. Только защищающий (диссертацию), который ассистировал с подножия кафедры, читал предварительно текст, в котором должен был толковать изложение маэстро. Согласно статутам Школы запрещалось диктовать. Разрешалось только дважды или трижды повторить заключение, чтобы способствовать студентам отметить его для себя.

Но не все кафедралы соглашались с положениями этого регламента. Тем менее студенты, которые "терпели", когда маэстро говорил торопливо, не давая им возможности сделать необходимые заметки. Овациями встречали одного из кафедралов, много нарушавшего этот закон статутов Университета в Саламанке. Впоследствие, из-за посещений, которые мы назвали бы "правящими", Университет принужден был исполнять статуты, вследствие чего профессора диктовали более или менее замаскировано. Во время курсов с 1564 по 1568, которые охватывает наша история, так поступали лучшие кафедралы: Гевара, Мансио, брат Луис де Леон, Хуан Гальо, Гаспар де Грахаль. Все они заботились о том, чтобы дать студентам время сделать заметки. Несмотря на то, что во время инспекционных визитов в этом пункте профессоров извиняли и защищали, во время курса 1565–1566 гг. ректор оштрафовал маэстро Педро Эспинара, брата Луиса де Леона, Гаспара де Грахаль, и Хуана Гальо на один дукат каждого, за то что они диктовали. Брат Луис де Леон повторил преступление в следующем году. Фактически, студенты могли, вследствие этого, делать заметки, а иной раз и полностью записать объяснения маэстро, и делали это. Так до нас дошло множество конспектов лекций названных мастеров. Много позже, в 1570, специальным приказом была прекращена диктовка в Университете саламантинском.

Объяснения обязательно велись на латыни. Кафедралы исполняли это правило более скрупулезно, чем предыдущее. Даже Луис де Леон, защищавший в те дни превосходные возможности кастильского наречия для выражения самых высоких теологических вопросов, и показавший это в редакции Имён Христовых, держался латыни в своих объяснениях с кафедры. На латыни записаны все университетские лекции, дошедшие до наших дней. Только на кафедрах музыки, астрологии и грамматики младшим разрешалось использовать романский язык. В остальном это не разрешалось, если только не для приведения особого примера или для прочтения какого-либо закона королевства. Кафедралы, нарушавшие это положение платили три реала штрафа.

Закончив класс, маэстро выходил из аудитории и ожидал у дверей общей студии, прислонившись к колонне — студенты звали её столпом, — чтобы выслушать возражения учеников или чтобы сделать некоторые пояснения, которых требовало изложенное в аудитории. В праздничные дни проводились исправления, или публичные дискуссии. До марта они имели место от часу до двух пополудни, а с марта до дня Святого Иоанна — от двух до трёх.

Какие авторы и системы излагались в Университете? Статуты предписывали книги Аристотеля для курсов искусств и книги Мастера Сентенций для теологов. Однако предписанные тексты не были директивной нормой. Ассистент, находившийся у подножия кафедры, читал их для начинающих класса, и тут же профессор интерпретировал их с полной свободой, если не отбрасывал их решительно, читая другие тексты, которые были истинным фундаментом его диссертации. Так, нам известно, что Виториа, занимавший свою кафедру с 1526 года, пользовался преимущественно Суммой. Он не добился официального введения её, потому что статуты 1563 года продолжают предписывать тексты Петра Ломбардского; но учение, которое читалось с его кафедры было чисто томистским. Взамен, имелись профессора, которые с кафедры Святого Фомы защищали положения противоположные Маэстро Ангелическому. Припомним случай брата Луиса де Леона. То же самое происходило на кафедрах Скотта и Дурандо. Статуты предписывали чтение и объяснение этих докторов на соответствующих кафедрах, но оставляли маэстро свободу опровержения их.

Аналогичное творилось и на кафедрах искусств. Аристотелики в основе и по существу, большинство кафедралов, несмотря на это, не скрываясь опровергали учения Философа и Святого Фомы, которые возражали против платонических элементов, вплоть до концепций, происходящих от арабов. Авиценна и Аввероэс приобретали в эти моменты экстраординарную важность в аудиториях саламантинских.

Нам известны объяснения маэстро Энрике Эрнандеса, кафедрала философии натуральной. Судя по множеству его вторжений во все проблемы университета — он был одним из редакторов статутов, который действительно исправлял, — его влияние доктринальное не может быть отброшено. Маэстро Эрнандес был независимым. Кроме того, что его учение имело вид оригинальной системы, это проявлялось в нескольких пунктах. Уже в начальном вопросе числа и природы конститутивных принципов физических сущностей он делал свои оговорки к учению Аристотеля, повторяемому Святым Фомой. Также не верил, что акциденции могут определяться через их неотъемлемость, потому что не всё то, что присуще есть акциденция, но только то, что может быть или прекращать быть, без того чтобы определять экзистенцию сложной субстанции. Был, помимо того, врагом реального различения между сущностью и существованием, хотя приводимые им аргументы не были оригинальными. В вопросе приращения формы был номиналистом, и верил, вопреки Аристотелю, Аверроэсу, и Святому Фоме в действительную интеллигибельность материи, — логическое суждение, вытекающее из отрицания реального различия между сущностью и существованием, то, на чём позднее основалось утверждение материи как абсолютной реальности, в реальном смысле этого слова. И, наконец, был оккамистом в проблеме шизофрении.

Никого в Университете не скандализировали эти антиаристотелевы и антитомистские мнения. Дискутировались все системы, имелся выбор между всеми мнениями. Не было лимитов, кроме веры. Единственно, когда она задевалась, возникали протесты, делались доносы, вплоть до вмешательства инквизиции, как это было в шумном процессе брата Луиса де Леона. В остальном, не было такой инновации культурного и литературного характера, которая не имела бы резонанса и приёма в аудиториях саламантинских. Иной раз они воспринимались, другой раз отвергались. Когда номинализм начал производить фурор в университетах центральной Европы, учёный совет Саламанки пригласил из Парижа учителей, которые объяснили бы новые учения, и основали четыре новых кафедры: две для номиналистов и две для реалистов. Это прекратилось вместе теологической революцией, вызванной протестантской Реформой, и с философией, начатой и поддержанной Возрождением: маэстро Саламанки спешили экзаменовать методы, доктрины и процедуры, не хватаясь за оружие устаревшее и неэффективное против новых противников. В другом ордене, чисто филологическом и литературном, присутствие и труды Бросензе и брата Луиса де Леона были лучшим подтверждением омолаживающей гуманистической атмосферы, которой дышали в аудиториях саламантинских.

Таков был порядок занятий, и такова была атмосфера, в которую брат Хуан де Санто Матиа вступил 6 января 1565 года. Не можем уточнить, какие классы он посещал. И не думаем, что в чём-то можем быть точными. Существующие данные не позволяют нам большего, чем обозначить ту рамку, в которой необходимо двигались студенты, и общую атмосферу, которой дышали.

От этого порядка университетского разнился, как и в случае любого монашеского заведения, порядок и атмосфера Коллегии кармелитанской Святого Андрея. Она принадлежала к категории общих учебных заведений, по меньшей мере с 1548 года, в котором это повелел генеральный капитул Ордена, собравшийся в Венеции. Как и во всех монастырских коллегиях, в ней изъяснялись учения собственных докторов Ордена, и занятия в классах коллегии отличались от таковых в Университете.

Какие учения изъяснялись в Коллегии Святого Андрея в те дни, когда проходил свои штудии там брат Хуан Святого Матфея? Кармелитанский Орден имел свою философо-теологическую школу, чьим содержанием было наставление в правилах Ордена. Два маэстро специально представляли её: Хуан Бэконторп и Мигель де Болонья. Их писания образовали доктринальный кодекс школы. Уже генеральный капитул собиравшийся в Неаполе в 1510 году установил обязательство приобретать свои книги. В них не должно было быть недостатка ни в одной монастырской библиотеке. Существовало, кроме того, одно предписание Конституций, провозглашавшее обязательность изъяснения своей доктрины. Достоверно, что примитивное предписание преимущественно определяла для этого учение Бэконторпа для Италии и Мигеля де Болонья для остальных провинций. Но, фактически, предпочтение оказывалось Бэконторпу в Испании и даже за пределами полуострова. Это доказывается многими публикации комментарий к его учению, меж тем как Мигель де Болонья публиковал сокращённые варианты своих книг. Такое предпочтительное принятие учения беконианского вызвала модификацию в Конституциях: они покончили с затверживанием доказательств и защищали учение докторов Ордена, "особенно Хуана Бакона". Нет, стало быть, сомнения в том, что в Коллегии Святого Андрея существовали и были на руках книги Бэконторпа. Брат Хуан де Санто Матиа изучал его доктрину одновременно с учениями маэстро, представленных в Университете.

То было учение многочастное и оригинальное. Основываясь на Аристотеле, как и все схоластики, Бэконторп вывел из принципов Стагирита заключения противные тем, которые из тех принципов вывели Скотт и святой Фома. Так, в теории познания, не отвергая ни терминологии ни психологического механизма интеллекта, принятых ими, привёл к прямой и непосредственной перцепции. Допустил опосредованное познание только в порядке чувственном. Познание же интеллектуальное есть, согласно Бэконторпу, непосредственное и прямое. Через то начал утверждать непосредственную активность субстанциальной формы и актуальную идентичность духовных потенций между собой и в отношении субстанции души. Возражая антиволюнтаризму Годофредо де Фонтена, который провозглашал абсолютную пассивность воли, стремился установить чёткую независимость между определениями ума и актами потенции аффективной, атрибутируя последней некий вид самоопределения.

В метафизике Доктор имел собственные мнения по таким важным вопросам, как сущность и существование; вопрос, в котором он занял позицию среднюю между учением Святого Фомы, которого опровергал широко, и концептуалистами, которых осуждал даже более иронично. Его формула такова: differencia non rerum, sed realis, seu secundum diversos gradus essendi. Подобно Аверроэсу — Бэконторпа называли Князем аверроистским, — он заложил в форму принцип индивидуации, уверяя, что это не мысль Святого Фомы, но — некоторых его комментаторов, заложил его в materia signata quantitate, и провозгласил дуальность форм в человеке: телесной и интеллектуальной, отрицая, против Энрике де Ганте, что и та и другая происходят из абсолютного единства бытия.

Не менее независимым был он и в теологии. Уже в указании на естественность таковой и на теологическую привычку он усвоил позицию, отличную от других докторов, отрицая сверхъестественный характер её субстанции. Не допускал, что существует некое ens divinum, как предмет святой науки, но только Бог, насколько он познаваем на основании Писания. Не пугался учений сильно противоречащих здравому смыслу докторов. Так, утверждал возможность познания Бога человеком Бога, как объекта сверхъестественного без помощи чего-либо не присущего самой потенции восприятия, так сказать, без света и навыка интеллектуального сверхъестественного. Достаточно, чтобы Бог возвысил её существенно на базе потенции послушания, присущей человеку. В такой модальности свет веры необходим не со стороны потенции, но со стороны объекта, который без нее невоспринимаем. Взамен, следует Святому Фоме в различении божественных атрибутов. Является августинианцем в наделении человека образом Божьим, образом, который не в поступках, но в потенциях души, и полагает надежду в воле, резервируя разум исключительно для веры. Интересны также его мнения о необходимости божественного элемента для сверхъестественности действий человека; сверх причины возможного екдинения между лицом божественным и человеческим; сверх выработки естественного навыка для актов сверхъестественных и сверх разумности ангелов; вопрос, в котором Доктор кармелит хотел опираться на аверроистов.

Таковы были учения, которые брат Хуан от Святого Матфея слышал излагаемыми и дискутируемыми в Коллегии кармелитанской Святого Андрея за стенами Саламанки, в предместьях Тормеса. Этот контраст между доктринальными системами университета и Коллегии: между учениями о вере, о доблестях, о познаваемости и атрибутах Бога; между теориями о природе и функционировании животных способностей, между исследованиями метафизического характера, вплоть до объяснений физического мира и естественной истории, — был использован однажды для воздвижения братом Хуаном собственной мистической системы. Независимость, которую он наблюдал в школах и у докторов, даровала ему гибкость и широту критериев, а крепость схоластического стиля дала ему структуру мышления, логического и неуязвимого, связность и твёрдость, которые позволили ему возвысить мистику к научным высотам, которых она до того не знала.

Немногие детали его школярской жизни в Коллегии Святого Андрея известны нам. Знаем по свидетельству одного из его соучеников Алонсо де Вильяльба, с которым вместе посещали они университетские классы, одетые в свои белые плащи, что брат Хуан выделялся "врождённой одарённостью" и прилежанием. Один факт доказывает, что брат Алонсо де Вильяльба не преувеличивал: тот, что брат Хуан де Санта Матиа был именован совершенным студентом. Положение, дающее большие преимущества. Он призван был при объяснении предмета защищать публичные тезисы, участвуя вместе с маэстро в разрешении предложенных возражений.

В году 1567, окончив третий курс искусств в Университете, прежде чем матрикулироваться как теолог, брат Хуан должен был подвергнуться суровому экзамену. Того требовал генеральный капитул от 1548 года. Студент, которого находили неудовлетворительным не мог перейти к изучению теологии. Переход с одного факультета на другой отмечался торжественным академическим актом в присутствии учёного магистра, в теологической аудитории. Проходила публичная дискуссия, в которой новый теолог поддерживал некий тезис против опровержений ветеранов факультета. Если поступающих было несколько, то первый из них защищал тезис, а остальные его опровергали, получая помощь от старых теологов. Предполагаем, что брат Хуан де Санта Матиа не был исключением из этого правила, и что в 1567 году, прежде чем матрикулироваться как теолог, принял участие в академическом акте принятия.

Установлено, что в те дни брата Хуана начали занимать проблемы мистики. Хосе де Йезус Мария, получивший сведения от соучеников самого брата Хуана, говорит, о специальных занятиях, которые проводились об авторах мистиках, "в частности, о Святом Дионисии и Святом Григории". Его интерес закрепился на природе созерцания. Новые учения, набиравшие силу — вероятно идеи иллюминатов, — дали ему впечатление устарелости подлинных духовных учений Отцов и Докторов. Брат Хуан изучал их и сравнивал. Наконец написал речь, в которой представил выводы, к которым пришёл: существует фальсификация типа аскетико-мистической, дурная интеллигенция и практика созерцания, и брат Хуан сочувственно сокрушался об этом в своей диссертации. К сожалению она не дошла до нас. Знаем только, что его соученики квалифицировали её, как "превосходную".

В религиозном аспекте, брат Хуан вёл в Коллегии Святого Андрея образцовую жизнь. Обитал в келье тесной и тёмной. Окошечко выходило на алтарь; брат Хуан проводил долгие ночные часы в молитве. Днём, между тем как его товарищи бродили и развлекались, он продолжал заниматься в бедной и тёмной келейке. Его соученики восхищались им. Однажды, брат Хуан, разместившись у окошка, выходящего на алтарь, наблюдал достойное порицания поведение одного монаха. Тот занимал должность доверенного в обители. Брат Хуан был ещё очень юн. Но неважно. Движимый разом рвением и милосердием, ведь он теперь был серьёзным монахом, он упрекнул его со властию и пригрозил ему, что не оставит этого так. Другими словами, сообщит приору, чтобы тот его подлечил. К счастью, в этой крайности не оказалось нужды: монах просто не понимал опасности своих действий, и брат Хуан больше не беспокоил его.

Его добродетель вошла в пословицу между соучениками и старшими. Слава о его суровой жизни в Саламанке достигла Медины. Никто не отваживался на ошибку в его присутствии. Если разговаривали в запрещённое время и в запретном месте и видели, что он поблизости, то расходились, говоря: "Брат Хуан идёт". В других случаях не чаяли лицезреть его. Алонсо де Вияльба, его соученик, свидетельствовал, что прежде чем видели его, говорили: "Пойдём отселе, да не придёт какой дьявол".

Он снискал эту славу своей жизнью суровой, умертвляющей плоть, собранной. Все знали, что он творит длительное покаяние; что большую часть года находится в послушании; что многое время проводит в молитве; что занимается как никто другой. Знали о бедности его тесной келейки, об окошке, выходящем на алтарь и об отверстии в крышке стола для занятий; видели его постель, специально укороченную, корыто без тюфяка, с деревяшкой в изголовье. Вплоть до того, что он спал, подобно Святому Алексею, под лестницей на одной доске. И там были власяницы и правила, полные кровью, и "одни, наподобие шаровар, сделанных из дрока, полные голых колючек, на манер сеток, которые устанавливают в курятниках, и камзол из того же материала, который носил корень плоти; власяница, камзол и шаровары, которые остались окровавленными в келье Коллегии Святого Андрея, когда брат Хуан, окончив учёбу, удалился в свой монастырь в Медине кампанской.

Одно событие имело место в Коллегии, во время его пребывания там; визит генерала Ордена, брата Хуана Баутиста Рубео, в 1566. Он посещал провинции Испании, чтобы установить тридентские декреты; проехать по всем монастырям и созвать провинциальные капитулы; на собрании в Авиле в апреле 1567 был избран приор Саламанки, брат Мартин Гарсия, и субприор, брат Мартин де Сантильяна. Немногим ранее, в феврале того же года, он нанёс канонический визит в Коллегию Саламанки; там пребывал тогда брат Хуан де Санто Матиа.