Жрец двух богинь

Глава 1

Пролог.

4 день месяца Великой Суши.

Седло начало уходить вперед и влево как раз тогда, когда Даратар Обух, полусотник Ближней тысячи короля Хамлата, сосредоточил взгляд на вершине Обзорного холма, только-только показавшегося из-за очередного поворота. Сознание, измученное безумной многодневной скачкой, отреагировало на это с приличным запозданием. То есть, уже после того, как тело самостоятельно выпустило из рук поводья, выдернуло ноги из стремян, оттолкнулось от крупа падающей лошади и ушло в перекат по самому краю пыльного, изрытого ямами, тракта. А затем отрешенно отметило, что перед началом затяжного подъема стоило пересесть на заводную. Несколькими рисками позже пришли досада, недовольство собой и жалость к павшему животному. Впрочем, ненадолго — не без труда встав и утвердившись в вертикальном положении, полусотник поправил съехавший в сторону пояс с мечом, вытер потное лицо тыльной стороной ладони, запоздало сообразил, что это бессмысленно, и в сердцах помянул Аргала. Потом сплюнул, подошел к несчастной кобылке, оглядел подергивающееся тело и изрядно отощавшие переметные сумки, обессиленно махнул рукой и подобрал с земли лишь обломок копья с зеленым бунчуком.

Приблизительно через половину мерного кольца, когда до высоченных внешних стен Таммиса оставалось всего ничего, пала и заводная. Но это было уже не важно, ведь от Серебряных ворот столицы мчался дежурный разъезд: кто-то из стражников с Дозорной башни оказался достаточно глазастым, чтобы увидеть символ Ближней тысячи и правильно оценить состояние гонца Баруха Неукротимого.

Следующие пару десятков рисок Обух толком не запомнил. Нет, в седле угольно-черного жеребца, которого ему уступил кто-то из подъехавших воинов, он держался без посторонней помощи, вовремя менял аллюр, не отставал от десятника, пробивающего дорогу в толпах праздношатающихся горожан, и даже иногда находил в себе силы горделиво подбочениваться. Но большую часть времени воспринимал окружающий мир лишь как чередование темных и светлых пятен. И изо всех сил старался не заснуть: до рези в и без того воспаленных глазах вглядывался в фасады проплывающих мимо домов, чтобы убедиться, что его везут не куда-нибудь, а по направлению к Золотому городу, контролировал свою передачу из рук городской стражи в руки рубак Алой тысячи, во время скачки по аллеям дворцового парка пытался сообразить, к какому именно входу они направляются. А когда крошечная кавалькада остановилась перед знакомым крыльцом, понял, что вот-вот уйдет в мир снов. Прямо в седле. Поэтому вытащил засапожник и решительно воткнул клинок в правое бедро.

Вспышка боли мгновенно вернула Даратару ясность мысли. Увы, всего рисок на пять. Поэтому на половине пути к Королевскому крылу он врезал по ране кулаком. И повторял этот удар каждый раз, как начинал соскальзывать во тьму безвременья. Сделал это и в приемной Анзора Грозного, чтобы предстать перед владыкой Шаномайна, оставаясь в сознании. А сразу после того, как ему озвучили правила поведения в присутствии короля и пригласили в кабинет, сжал рану пальцами. Но осторожно, чтобы прийти в себя, но не заляпать кровью идеально чистые ковры. В общем, через порог хорошо знакомого помещения он перешагнул, можно сказать, более-менее бодрым, сделал положенные четыре шага, остановился, прижал подбородок к груди, демонстративно сдвинул за спину кожаный тубус для писем и плавно опустился на одно колено.

Как и в прошлые разы, Каршад ограничился одним-единственным вопросом:

— Где?

— В левом рукаве поддоспешника. Изнутри… — ответил Обух. И целую риску изображал детскую игрушку, безропотно выполняя все требования телохранителей Грозного. А когда они вытряхнули его из котты, кольчуги и поддоспешника, добрались до настоящего письма и передали его своему сюзерену, вдруг почувствовал нешуточное облегчение. И даже разрешил себе поднять взгляд на одного из самых опасных воинов Дарвата.

За прошедший год побратим Баруха Неукротимого нисколько не изменился: в густых угольно-черных волосах одного из последних избранников бога войны не появилось ни одного седого волоска, скуластое лицо с тяжелым подбородком продолжало дышать здоровьем, а широченные плечи и бычья шея — запредельной мощью.

«А ведь ему уже за шестьдесят весен!» — подумал Обух, с завистью оглядев мечевое предплечье короля, выглядывающее из-под закатанного рукава свободной белой рубашки. Вернее, не само предплечье, а знак благоволения Шангера Яростного, алыми языками пламени изукрасивший загорелую кожу от запястья и до локтя. Потом ужаснулся толщине пальцев, сжимающих порядком пропотевшее письмо, восхитился густоте и аккуратности короткой бородки, перевел взгляд на орлиный нос с ярко выраженной горбинкой и невольно поежился, заметив, как раздуваются ноздри короля и как сдвигаются его брови.

Смотреть на лицо монарха, наливающееся воистину безумным гневом, было откровенно страшно, поэтому полусотник торопливо опустил голову и сосредоточился на изучении пола. Быстренько убедив себя в том, что мастерство тех, кто из разных пород дерева сумел создать картину, изображающую Таммис с высоты птичьего полета, заслуживает восхищения. Южную часть столицы Шаномайна, то есть, Грязь, разглядывать поостерегся, так как она располагалась точно за его спиной, Серебряный и Медный город — тоже, ибо видел их только краем глаза. Зато заставил себя оценить красоту зданий Золотого города и Храмового холма, «полюбовался» дворцом Каршадов, монастырями Шангера Яростного и Майлары Пламенной, «прошелся» по крупнейшим улицам и площадям, изучил поместья дворян из ближнего круга короля и так далее. Чем и занимался до тех пор, пока не услышал низкий горловой рык Анзора Грозного:

— Брачный кортеж обгонял?

Данатар поднял взгляд на короля и с огромным трудом заставил себя не отшатнуться — судя по жуткой тьме, клубящейся в глубине глаз, Каршад был в бешенстве и жаждал крови! Надо ли говорить, что ответ на заданный вопрос сорвался с уст сам собой:

— Да, ваше величество! Вчера во второй половине дня!

— Где именно они были?

— Въезжали в Беорн!

— Значит, до нас в лучшем случае доберутся завтра к вечеру… — недовольно пробасил король, в сердцах смял письмо, отбросил его в сторону, с хрустом сжал кулаки и ушел в себя.

Смотреть, как думает Грозный, было жутковато: густые брови короля сошлись к переносице, на рубленых скулах вздулись желваки, лицо побагровело, шея, толщине которой мог бы позавидовать матерый волкодав, вздулась, а в глазах поселилась Смерть. Но еще страшнее было не смотреть — стоило опустить взгляд, как холодела спина и слабели колени от одной мысли о том, что Анзор может сорвать злость на нем, Обухе. А о том, как этот воистину великий воин расправляется с теми, кто имел глупость вызвать его неудовольствие, полусотник слышал не одну тысячу раз. И очень не хотел, чтобы нечто подобное рассказывали о нем. Поэтому смотрел в грудь самодержцу и старался не привлекать к себе внимания.

Через пару сотен ударов сердца, показавшихся хамлатцу вечностью, владыка Шаномайна скрипнул зубами и, наконец, пришел к какому-то решению — вперил тяжелый взгляд в одного из воинов, стоящих по обе стороны от двери в приемную, и потребовал привести принцессу Лауду. А потом вспомнил и о существовании Обуха:

— Сколько дней ты потратил на дорогу?

— Семь, ваше величество… — хрипло ответил полусотник.

— Достойно… — удовлетворенно кивнул самодержец, вытащил из ящика стола кошель и бросил его в руки гонца: — Это моя благодарность за добросовестное отношение к службе. Ответа не будет, так что можешь хорошенько отдохнуть перед обратной дорогой. На этом все. Свободен…

Глава 1. Лорак Берген.

4 день месяца Великой Суши.

Харчевню со сломанной оглоблей вместо вывески мне показали местные мальчишки через пару мерных колец после заката. Как и обещали, издалека. Я вручил каждому сорванцу по ноготку, и, проводив взглядом рванувшие к ближайшей подворотне тени, сдуру вздохнул полной грудью. А когда в полной мере ощутил тошнотворную смесь из «ароматов» прогорклого масла, горелого мяса, кислой капусты, крови, мочи и дерьма, недовольно оглядел покосившееся здание, которое, по моим ощущениям, должно было развалиться от старости еще весен десять тому назад, вздохнул еще раз и решительно двинулся к крыльцу, освещенному догорающим факелом. Скорее почувствовав, чем увидев мое приближение, громила, подпиравший стену рядом со входной дверью, похлопал по лопатообразной ладони дрыном, одна из сторон которого была затейливо украшена обрезками гвоздей. Видимо, на всякий случай, так как мог видеть разве что мой силуэт. Я не впечатлился, поэтому продолжил идти к дыре в покосившемся заборе, которую когда-то занимали ворота. Здоровяк нахмурился, развернул широченные плечи, поиграл весьма внушительными мышцами рук, судя по форме и объемам, «набитыми» нелегким трудом молотобойца или каменотеса, и угрожающе оскалился. А когда заметил на мне нагрудник, наручи, поножи, меч и церемониальный плащ Пламенной, сразу же увял. В смысле, отбросил в сторону дубинушку, продемонстрировал открытые ладони, сложился в поясном поклоне и застыл в таком положении. Видимо, дожидаясь, пока я разрешу ему выпрямиться.

— Мою высокую госпожу разочаровала парочка неррейнцев… — удовлетворившись продемонстрированным уважением, негромко заговорил я. — У одного сломан нос, вырваны обе ноздри, на левой скуле пятно от ожога, а на правой руке нет мизинца. Второй отзывается на имя или прозвище Лин, заплетает в хвост серебряную цепочку и таскает на левой руке наруч, а под ним метательный нож.

Вышибала облегченно перевел дух, выпрямился, угодливо улыбнулся щербатым ртом и затараторил, глотая добрую половину букв:

— Это Бесн-ватый Охлоп и Лин Жало, гас-п-дин! Они… э-э-э… пришлые. Нарис-в-лись в гор-де мес-ца п-лтора н-зад, и… эта… бычат. Ща тута, у нас. Сид-ть слева, в за-алатом закутке. Жруть и пьють, значица. У Охлопа чекан, н-гайка, швырк-вые ножи и зас-п-жник. У Жала сам-стрел, булава, н-гайка и, значица, ножи.

— Под кем ходят?

— Па-ака ни па-ад кем! — радостно доложил громила. — А даже если б и ха-адили, вст-вать м-жду ними и вашей гасп-жой дураков нет!

— Разумно! — усмехнулся я, дождался, пока на удивление догадливое мясо откроет передо мной дверь, и шагнул через порог. Само собой, не выпуская из поля зрения добровольного помощника.

Внутри «Сломанная оглобля» выглядела еще более убого, чем снаружи. Потолок оказался покрыт таким слоем копоти, словно ее не соскребали со дня постройки здания. Столбы, подпирающие прогнившие балки, а также стены и столы были увешаны связками давно высохшего чеснока и «украшены» зарубками всех форм и размеров. А пол покрывал сплошной ковер из объедков и луж блевотины, пива и кислого вина. Впрочем, здесь, в Омуте, то есть, в самом центре Грязи, обнаружить что-либо другое я и не надеялся. Поэтому, оглядев зал и запечатлев в памяти взаимное расположение всех «отдыхающих» посетителей, а также оценив их боевые возможности, сходу повернул налево и двинулся к «Золотому» углу, предназначенному для «особо важных гостей». А таковых в чуть менее зачуханном, чем остальное помещение, закутке оказалось аж четверо — двое неррейнцев, один то ли шаномайнец, то ли хамлатец, и мой соплеменник, риеларец. Правда, какой-то уж очень мелкий и плюгавый.

Эта четверка жрала мясо с какой-то кашей. Руками. Из общего, основательно выщербленного и не особенно чистого, блюда. Пила так же — прямо из горлышка видавшего виды полуведерного кувшина. Судя по раскрасневшимся лицам, излишне громкой речи и «размазанным» жестам, довольно давно. Тем не менее, на изменение звукового фона — а с каждым моим шагом по «Оглобле» в зале становилось все тише и тише — отреагировала похвально быстро: местные, сидевшие спиной к стене, подняли головы, увидели меня, неплохо освещенного факелами, и смертельно побледнели. А гости из Неррейна развернулись на месте, за пару-тройку ударов сердца оценили мой внешний вид и сломались. В смысле, довольно толково изобразили недоумение и в процессе обмена взглядами почти незаметно изменили положение тел так, чтобы оружие оказалось под рукой, а поза давала возможность в любой момент сорваться в атаку или на бег.

Я остановился в паре шагов от их скамьи, убедился, что внешний вид этих ублюдков в точности соответствует полученному описанию, и мысленно обратился к своей госпоже. А через миг, почувствовав ее внимание, ощутил, что окружающий мир становится ярче, четче и, что самое главное, существенно медленнее. Несмотря на то, что все это с той или иной периодичностью испытывалось уже почти полтора десятка весен, на моем лице сама собой расцвела счастливая улыбка, которую обыватели почему-то называли предвестницей боевого безумия:

— Я — Голос и Карающая Длань Майлары Пламенной…

После этих слов в харчевне стало тихо, как в склепе. Еще бы — у большинства шаномайнцев эти слова вызывали безотчетный ужас, ибо пахли Большой Кровью. А вот незваные гости нашего королевства остались равнодушными. Ну, или постарались выглядеть таковыми.

Я мысленно усмехнулся, выдержал положенную паузу и продолжил в том же духе:

— Сегодня утром моя высокая госпожа услышала мольбы Наили, дочери Варлама-плотника с Вороньей улицы, сочла эту девицу достойной божественной помощи и приговорила вас, Бесноватый Охлоп и Лин по прозвищу Жало, к Воздаянию!

— Да я такую знать не зна— … — презрительно скривив губы, начал Охлоп, делая вид, что собирается доказывать свою невиновность, но в середине фразы кистевым броском левой руки отправил в полет метательный нож. Через половину удара сердца такой же нож сорвался и с ладони его товарища. Кстати, задержка между атаками и боевое взаимодействие эта парочка отработала на совесть: мне в горло полетел только первый клинок, а второй был нацелен в то место, куда я должен был сместиться во время уклонения или ухода. На этом, как и следовало ожидать, атака не закончилась — когда я, не сходя с места, отбил ладонью подлетающую смерть, Бесноватый в стремительном выпаде попытался вбить жало чекана за мою левую ключицу, а Жало на очень хорошей скорости ударил булавой в левое колено.

Дерись я с ними без благословения Пламенной и весен десять тому назад, мог бы и не успеть. А так, не особо напрягаясь, сместился назад и вправо, в самом начале движения выбросив из рукава било кистеня — стальной шарик, заблаговременно обернутый войлоком. И тут же повторил этот удар по второму загорелому и обветренному лбу. Тем самым, отправив обоих татей в беспамятство. Само собой, расслабляться и не подумал — продолжил перемещение и остановился так, чтобы не оказаться спиной ни к одному посетителю «Сломанной оглобли». А затем, оглядев зал тяжелым взглядом, поинтересовался, нет ли у кого-нибудь желания оспорить волю моей госпожи.

Как и следовало ожидать, желающих вмешиваться в промысел богини Справедливости в харчевне не оказалось. Наоборот, некоторые присутствующие выказали свое полное согласие с волей Майлары Пламенной, а один, самый храбрый или безрассудный, даже заявил, что ей стоило обратить свой взор на эту парочку месяца на полтора раньше. Правда, закончив говорить и увидев во взглядах глазах окружающих его людей угрозу напополам с презрением, очень быстро протрезвел и бочком-бочком двинулся к входной двери.

Задерживать его я и не подумал — снял с била войлок, сдвинул рукав с левого наруча, закрепил шарик в соответствующем «гнезде», сложил ремень кистеня змейкой и затолкал его под полоску сыромятной кожи. Затем вытащил из-за голенища засапожник и, не переставая следить за невольными зрителями, быстренько перерезал обоим неррейнцам связки под мышками и коленями. А когда закончил, заткнул уродам рты обрезками ткани с их же штанов и отправил вышибалу на поиски чего-нибудь вроде черенка от лопаты.

Тот тут же унесся на улицу, а через риску-полторы вернулся с дрыном толщиной в три моих пальца. Выслушав следующее распоряжение, сломал деревяшку пополам и, вытащив засапожник, начал «украшать» обе половинки глубокими косыми зарубками, чем-то похожими на топорщащуюся рыбью чешую.

Работал истово, не останавливаясь, поэтому закончил довольно быстро и протянул деревяшки мне. Я осмотрел оба орудия Воздаяния, поблагодарил здоровяка за помощь, взял со стола первую попавшуюся под руку глиняную кружку и вылил ее содержимое на головы татей. А когда те пришли в себя, попробовали пошевелиться, поняли, что я с ними сделал, и взвыли, принялся вколачивать в головы окружающих волю своей госпожи:

— Эти ублюдки имели наглость заявиться в столицу нашего королевства и вломиться в дом одного из наших сограждан. Убив главу семьи, ссильничали его жену и двух дочерей, после чего вынесли все, что не было приколочено. Младшая дочь Варлама-плотника, еще не запятнавшая свою душу ни одним из семи смертных грехов, истекла кровью и ушла за Грань, старшая, столь же непорочная, сошла с ума, а их мать окривела на один глаз и понесла от гнилого семени. Моя госпожа пообещала Наиле божественную справедливость, а значит, очень скоро эти твари почувствуют на себе почти то же самое, что прошлой ночью испытали их жертвы…

Неррейнцы замычали в кляпы. А я, поймав взгляд Бесноватого, демонстративно провел пальцами по «чешуйкам» одной из деревяшек и, заметив в глазах татя понимание, холодно усмехнулся:

— Да, твои догадки верны — это орудие вашего Воздаяния… и вытащить эти колышки не получится. А так как вмешиваться в промысел Майлары Пламенной в нашем королевстве рискуют немногие, умирать вы будете в страшных муках, очень долго и успеете не одну тысячу раз пожалеть о том, что не сдохли еще в младенчестве…

…К Храмовому холму я возвращался бегом. Вернее, несся по ночным улицам и переулкам, не обращая внимания на темноту, ямы, усталость, «ароматы», которыми от меня разило, и такие мелочи, как лай собак, подозрительные шорохи и шевеления теней. Ибо впервые за последние несколько весен выполнил волю высокой госпожи не в какой-нибудь деревеньке или пригороде, а в самом Таммисе. А значит, мог успеть исполнить свою мечту и поделиться Благодатью Майлары со своим цветником!

Первые три-четыре риски этой безумной пробежки я особо не торопился — предвкушал реакцию любимых супруг на такой необычный подарок и заранее плавился от счастья. Но уже на половине пути задергался, почувствовав, что «комок искрящегося счастья», полученный от богини Справедливости в благодарность за проведенное Воздаяние, зашевелился и попытался раствориться в моей душе. Пришлось ускоряться и прикладывать силы для того, чтобы сохранять его в целости и сохранности. А это было не так уж и легко: с каждым следующим мгновением желание получить честно заслуженный Дар становилось все сильнее и сильнее, а щит воли, препятствующий Благодати раствориться в душе, все тоньше и тоньше. В общем, последние несколько перестрелов пути я сражался с самим собой почти в полную силу. И все ускорял и ускорял бег. В паре мест срезал путь по паркам городских особняков не самых влиятельных дворян королевства. Долетев до перекрестка улицы Северных Ветров и Кленовой аллеи, перескочил через забор часовни Аргала и пронесся по каменным плитам, украшенным символами Вечности, Неотвратимости и Смерти. Потом таким же хамским образом пересек Сад Роз, прилегающий к храму богини Природы, и вскоре оказался перед монастырем Аматы Милосердной.

Ломиться в центральные ворота в этот час было бесполезно, поэтому, промчавшись мимо стен, высоте и толщине которых могла позавидовать любая крепость, я влетел в проход перед храмом Эммета Благочестивого, добежал до улицы Оплывшей Свечи, свернул за угол и вскоре постучался в окованную сталью калитку из мореного дуба. Само собой, не просто так, а отбарабанив правильную последовательность ударов. И уже через пару мгновений услышал ожидаемый вопрос, прозвучавший из одной из машикулей:

— Хто?

— Спокойной службы, Нос! — узнав голос дежурного стражника, хрипло ответил я, потихоньку сдаваясь под натиском Благодати. — Это я, Лорри!

— И чего это тебе не спится по ночам? — недовольно заворчал воин, вступивший в ряды стражников монастыря весны четыре тому назад, но до сих пор не заинтересовавший ни одну из жриц и поэтому страшно завидующий даже тем Защитникам, чьи хищные лианы защищали один-единственный цветок. Тем не менее, в узенький, но длинный каменный захаб он меня все-таки запустил. Затем закрыл внешнюю дверь и через бойницу в своде потребовал показать знак благоволения. А когда я снял левый наруч и продемонстрировал предплечье, осветил его факелом и аж заскрипел зубами: зримое воплощение моей избранности не только не пропало, но и не потеряло ни одного цветка!

Подначивать его я бы не стал даже будучи в плохом настроении, ибо не считал нужным бить по больному просто так. Поэтому вернул на место наруч и шагнул в сторону внутренней двери. А когда створка бесшумно ушла в темноту, вылетел во двор, подбежал к двери, ведущей к черной лестнице Белой башни, достучался до очередного стражника и вскоре оказался в круговом коридоре, крайне скупо освещенном масляными лампами. Там чуточку поколебался, решая, в какую сторону бежать, но почувствовал, что вот-вот поддамся соблазну, и рванул в сторону ближайшей из «своих» келий.

Как и следовало ожидать, Янина, мой третий цветок и одна из самых шебутных жриц Милосердной, сладко спала. По своему обыкновению, завернувшись в одеяло с головой, но выставив на всеобщее обозрение аппетитные ножки. Я полюбовался точеными икрами и аккуратными стопами, зачем-то оглядел небольшую комнатку, освещенную наполовину прогоревшей мерной свечой, и мысленно хмыкнул — на всех горизонтальных поверхностях, начиная с крышки сундука для вещей и заканчивая полом, что-нибудь да валялось.

«Живое воплощение Хаоса…» — тепло улыбнувшись, подумал я, затем наклонился над кроватью, оттянул на себя угол одеяла, наклонился над прелестной головкой, увенчанной растрепанным рыжим «гнездом», и тихонько шепнул на аккуратное розовое ушко:

— Я-а-ан…

— Лорри!!! — не успев открыть глаза, обрадованно взвыла девушка, в мгновение ока перевернулась на спину и обхватила руками мою шею.

— Я с Воздаяния и, как бы, слегка грязноват! — буркнул я и попытался отстраниться. Куда там — супруга притянула меня к себе, прижалась щекой к щеке, призвала Искру и пробежалась ладошками по моему телу. А когда убедилась, что меня даже не поцарапали, довольно мурлыкнула и поцеловала. Со всем пылом, на какой была способна.

Я ответил. Стараясь не утонуть в ее чувствах и не выплеснуть всю Благодать на нее одну. Как ни странно, получилось. Скорее всего, потому, что рыжеволосая красавица не стала наслаждаться поцелуем, а разомкнула объятия, спрыгнула на пол, приказным тоном отправила меня в купальню для старших жриц и рванула к выходу из спальни. Как обычно, босиком, да по каменным полам! Пришлось ловить ее за развевающуюся ночную рубашку и возвращать к теплым тапочкам. А потом отпускать и идти туда, куда послали.

В купальнях оказалось темно, тепло и сыро. Кремень, кресало и трут нашлись на полочке у входа, лампы — там же, поэтому через сотню ударов сердца я, почти сдавшийся все усиливающемуся натиску Благодати, осветил коридор, а еще через треть риски и нужное помещение. Ворвавшись внутрь, повесил светильник на стену, покосился на здоровенную купель из розового мрамора, сообразил, что передавать Благодать в ней будет рискованно, быстренько разделся и открыл бронзовый кран, торчащий из стены чуть поодаль. После того, как из него вырвалась тугая струя, мысленно порадовался жаркой погоде, превратившей речную воду в парное молоко. И заодно вспомнил добрым словом строителей подземных купален и всех тех, кто поставил на Сайяне водяные колеса и протянул акведуков от реки до дворца, большинства поместий и монастырей.

Мылся добросовестно, быстро, но бездумно, так как держал щит воли, изо всех сил вслушивался в тишину и мысленно торопил своих женщин. А они как-то не спешили — две стройные фигурки в ночных рубашках возникли на пороге купальни уже после того, как я закончил мыться, завернулся в чистое полотенце и сел на край здоровенного ложа! И, в мгновение ока оказавшись у меня на коленях, расстроенно сообщили, что Гисе сегодня нельзя.

«Что ж, ее одарю в следующий раз…» — мысленно вздохнул я, притянул к себе супруг и поделился с ними двумя крошечными «капельками» честно заработанной Благодати. После чего ошалело вытаращил глаза: впитав столь малую часть Дара Майлары, оба цветка разом потеряли головы — вспыхнули, как пересушенная береста в пламени костра, сладострастно застонали чуть ли не на весь монастырь, опрокинули меня на спину и… превратились в два живых воплощения Страсти! Причем практически одинаковых: в каждом прикосновении, поцелуе или взгляде Мегги чувствовались дикая необузданность и абсолютная ненасытность Янины, а в ласках Рыжей — умопомрачительная нежность и безумная чувственность старшей подруги!

Вспышка удивления еще больше ослабила оковы моей воли, поэтому уже через несколько мгновений я был вынужден «сбросить» с души еще две «капельки», причем существенно крупнее первых. И почувствовал, что плавлюсь от счастья: привычную неторопливость, которой обычно грешил мой второй цветок, куда-то сдуло, и жрица превратилась в точное подобие Рыжей. То есть, стала загораться от любого прикосновения, за считанные риски превращаться в лесной пожар, отдавать себя не постепенно, а сразу, после сильнейшей вспышки удовольствия опадать пеплом и тут же вспыхивать снова!

Я тоже загорелся, превратился в лесной пожар и выплеснул на своих красавиц добрую половину оставшейся Благодати. Чтобы в тот же миг задохнуться от воистину безумного наслаждения — моя душа превратилась в ослепительно-яркий свет и вознеслась на небеса, затем рухнула обратно в тело, и словно проросла в души обеих супруг. В прямом смысле слова: я почувствовал все грани желания Янины, припавшей к моим губам, причем так ярко и четко, что кружилась голова и пересыхало во рту. А с Мегги, оседлавшей меня за мгновение до этого, вообще стал одним целым! После этого мое тело задвигалось само — подалось навстречу второму цветку намного резче, чем до этого, накрыло ладонью тяжело колышущуюся грудь и сжало пальцы именно так, как жаждала эта супруга. Через пару ударов заполошно заколотившегося сердца к другому полушарию припала Рыжая, втянула губками затвердевший сосок и… нас заколотило от божественного присутствия! Причем в разы более сильного, чем когда-либо испытанное!!!

Увы, к этому моменту я плавился в одном безумном удовольствии на троих, и связно мыслить был не в состоянии. И вместо того, чтобы остановиться, поделился своими ощущениями с Аматой, толкнув в «сторону» богини Жизни все, что испытывала наша троица, да еще и добавив к нему всю оставшуюся Благодать своей первой высокой госпожи! Ответ Милосердной мгновенно вознес нас на доселе неизведанные вершины удовольствия и закружил в новом урагане счастья. В этот момент ощущения, которые мы испытывали, стали настолько острыми, а божественное присутствие настолько опаляющим и ярким, что я невольно открыл глаза. А когда увидел лицо своей «наездницы», то решил, что брежу — по коже Мегги прокатывались волны разноцветных искр, волосы стояли дыбом, а из-под полуприкрытых век пробивался теплый зеленый свет!!!

— Не останавливайся! — почувствовав, что я замедляюсь, хрипло потребовала богиня голосом моей второй супруги и снова плеснула в нас своей Благодатью. Но не той, к которой я привык за восемь весен Служения и помощи ее жрицам, а иной, ощущаемой, как сама суть Желания и Страсти. И, тем самым, окончательно свела меня с ума.

Следующий кусочек вечности Амата Милосердная пылала, как костер в ночи, и сжигала нас обоих божественным безумием и нежностью. Утолив все желания Мегги и умотав ее до состояния ветоши, богиня вселилась в Янинку и превратилась в хаос. То есть, мимоходом вернув «к жизни» обессиленную Мегги и добавив мне… хм… возможностей, она перепробовала все, что любила Рыжая, и добавила от себя куда больше, чем я мог себе представить! А когда в окне кельи начало светлеть, ласково потрепала меня по волосам, шепнула «Спасибо!» и исчезла.

Ощущение непередаваемого счастья, в котором мы плавились за миг до ее ухода, тут же сменилось щемящей горечью потери, и я, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, поднял расстроенный взгляд к потолку.

— Простите, не удержалась… — устами Янинки повинилась богиня, снова опалив нас ощущением своего присутствия. А когда я непонимающе уставился в глаза третьему цветку, опять засиявшие невероятно сочной зеленью, ласково погладила меня по щеке.

Я попытался придержать ее руку своей, но богиня «сбежала» в Мегги, забавно наморщила носик и лукаво улыбнулась:

— Кстати, чужую Благодать ни мне, ни моим девочкам еще не дарили! Я в диком восторге и… еще загляну.

Мои жрицы потеряли дар речи. А я — остатки разума. Поэтому ляпнул, что мы будем ждать ее следующего появления с большим нетерпением.

Как ни странно, вместо того, чтобы удивиться или, хотя бы, возмутиться такому нахальству, богиня игриво облизала губки, провокационно приподняла ладонью «свою» левую грудь, поигралась с горошинкой соска, затем весело подмигнула растерянной Янинке и окончательно ушла.

Младшенькая, которую все еще трясло от пережитого удовольствия, тут сползла с меня на кровать и обессиленно рухнула на влажные простыни. Мегги, лежащая с другой стороны, с трудом приподнялась на локте, чтобы пристроить подбородок на мое плечо, но застыла и потрясенно охнула.

Я проследил за ее взглядом и озадаченно почесал затылок: на моей левой грудной мышце откуда-то появился огромный мааль. Только растущий не ЗА стеблями хищных лиан, а НА одном из них! Кстати, этот цветок был очень необычным и сам по себе: если на обычных знаках благоволения жриц Аматы Милосердной бутоны были полностью красными, то лепестки этого начинали раскручиваться в спираль из кроваво-красной «точки», с каждым витком понемногу светлели и, в итоге, превращались в снежно-белое облако, парящее в обрамлении ярко-зеленых листьев!

Рассмотрев новый рисунок во всех подробностях, я подтянул к нему левое предплечье, чтобы сравнить новый знак с тем, который появился на моей руке восемь весен тому назад, и подобрался — старый знак благоволения тоже стал другим: хищные лианы, считающиеся символами Защитников жриц богини Жизни, оплели локоть заметно плотнее и удлинились, местами дотянувшись аж до середины плеча. Мало того, каждый отдельный побег покрылся грубой корой и обзавелся куда более кошмарными шипами, чем раньше, а сами шипы увеличились в размерах, заострились, почернели и окутались легкой дымкой Изначальной Тьмы. Точно такой же дымкой окутались и листья. А цветы, которые еще накануне вечером прятались за лианами, перебрались на них и стали точными копиями нового мааля! Ну, и самое странное — на некоторых побегах появились нераскрывшиеся бутоны.

Пока я пытался сообразить, что все это значит, заверещали мои девочки, и я, оглядев их знаки, вообще перестал что-либо понимать: цветы, изображенные на предплечьях моих жриц, тоже стали «спиральными», обзавелись тоненькими «облачными» ободками и «пересели» на потемневшие хищные лианы с шипами, окутанными Изначальной Тьмой!

— Таких рисунков не бывает! — авторитетно заявила Мегги, закончив изучать свою руку. — На знаках благоволения жриц нашей высокой госпожи побеги могут быть только ярко-зелеными; маали тех, кто уже выбрал себе Защитника — кроваво-красными; лиан не должно быть вообще…

— А еще маали наших Защитников всегда растут за хищными лианами, а не на них, на шипах не бывает Изначальной Тьмы, а у жрецов с полным цветником в принципе не может быть нераспустившихся бутонов… — продолжила Рыжая и расплылась в ехиднейшей улыбке: — Но Лорри оказался настолько хорош, что наша высокая госпожа не смогла его не отблагодарить. И я хочу воспользоваться ее примером, чтобы доказать, что тоже от него в восторге… Прямо сейчас…

— Я готов! — ухмыльнулся я, дотянулся до ее бедра, провел кончиками пальцев по шелковистой коже его внутренней поверхности и не поверил своим глазам — супругу передернуло! Причем явно не от удовольствия. А еще через миг она торопливо оттолкнула мою руку и взмолилась:

— Прости, но я пока не могу! Еще не отошла от ЕЕ вселения, и вся горю… Потерпи еще чуть-чуть, пока я хоть немножечко не остыну, ладно?

— Если совсем невтерпеж, то обрати внима— … — начала, было, Мегги и даже потянулась ко мне губами, но на середине движения вдруг закатила глаза и выгнулась коромыслом: — Лорри, я… тоже… пока не могу… Ты только на нас… не обижайся… ладно?

«Прости, слегка перестаралась…» — виновато прозвучало на краю сознания, а новый знак ощутимо потеплел.

«Было здорово! Хочу еще…» — нахально подумал я, уловил отголоски звонкого смеха и вернулся к своим супругам:

— Девчонки, вы чего? Я же ощущал все оттенки ваших чувств! Ну, и какие тут могут быть обиды?

— Тогда, может, немного поваляемся и пойдем спать, а то глаза слипаются сами собой? — облегченно переведя дух, спросила Рыжая. А когда я милостиво согласился с этим предложением, засияла: — Спасибо!

— Только не вздумай убегать, когда проснешься! — положив голову на мое плечо, грозно предупредила Мегги. — За нами должок. И мы его тебе обязательно вернем. Сторицей…

…С возвращением долга сторицей как-то не срослось: продрав глаза ближе к следующему полудню, я сразу же уперся взглядом в хмурое лицо Таруны, правой руки Верховной и, кстати, единственной жрицы Аматы, добровольно отказавшейся от служения высокой госпоже. Несмотря на неоднозначность такого решения, эта женщина не потеряла ни красоты, ни долголетия — разобравшись с мотивами ее поступка, богиня сочла возможным проявить милосердие. Правда, Искру все-таки забрала, так как Таруна, в ту, воистину Кровавую Ночь разочаровавшаяся во всем и вся, потеряла самое главное — способность кому-либо сострадать. А исцеление без сострадания — что лук без тетивы.

Что интересно, пропажу Искры бывшая жрица заметила только через две весны, то есть, уже после того, как отошла от пережитого насилия, научилась выходить за монастырские стены и перестала впадать в ступор при виде мужчин. Тем не менее, к Амате обратилась еще месяцев через восемь, видимо, смирившись с тем, что вызовет гнев высокой госпожи. Я при этом не присутствовал, но знаю, что после нескольких мерных колец, проведенных у алтаря, Таруна несколько дней ходила сама не своя. А потом в одночасье смирилась с решением богини и взяла на себя все хлопоты по хозяйству монастыря. И уже через весну тяжесть ее длани ощутили на себе не только жрицы, слуги и рядовые стражники, но и Защитники. А еще через две все, кроме Верховной и моих девочек, начали ее побаиваться.

Мои отношения с этой женщиной были сложными. Точнее, сложным было ее отношение ко мне: она помнила, кто именно вырвал ее из рук наемников, опьяневших от крови и вседозволенности, и была бесконечно благодарна за пусть и очень несвоевременную, но все-таки помощь. И в то же время люто ненавидела меня за то, что я ворвался в Белую Башню слишком поздно, и не уберег ее, Таруну, от насилия. Впрочем, страсти, бушующие в душе этой женщины, никогда не выплескивались наружу — она общалась со мной так же бесстрастно, как и со всеми остальными обитателями монастыря, и лишь иногда обжигала взглядом, полным то злости, то горечи, то бессилия.

В этот раз во взгляде Ледышки не было ни первого, ни второго, ни третьего — заметив, что я проснулся, она бесшумно встала с краешка стула, тихим шепотом сообщила, что Верховная ждет меня аж с рассвета, и величественно удалилась.

Проводив ее взглядом, я сонно зевнул, сладко потянулся, не спеша выбрался из-под одеяла и, полюбовавшись личиками сладко спящих супруг, поплелся приводить себя в порядок. Естественно, натянув штаны и прихватив с собой перевязь с мечом.

В кабинет Наргисы ввалился риски через три, умытый, одетый, бодрый и пребывающий в отличнейшем настроении. Поэтому, прикрыв за собой дверь, подошел к женщине, стоящей у окна и разглядывающей далекую сторожевую башню королевского дворца, обнял ее за талию и зарылся носом в каштановую гриву:

— Привет, Гиса, я по тебе жутко соскучился!

— Добрый день, Лорри. Я тоже… — еле слышно отозвалась она, запрокинула голову, уперлась затылком в мое плечо и посмотрела в глаза с такой жуткой тоской во взгляде, что у меня оборвалось сердце, а рука сама собой потянулась к рукояти меча:

— Что случилось⁈

Жрица, ставшая моим первым цветком аж восемь весен тому назад, но продолжающая цвести так же истово, как тогда, спрятала истинные чувства за густыми ресницами, но не преуспела и тяжело вздохнула:

— За пару мерных колец до рассвета к нам в монастырь приехал Анзор Каршад. Прошел в храм, попросил помощи у Аматы и был признан достойным. Чуть позже, но уже в храм Майлары, заявилась принцесса Лауда и тоже возложила ладони на алтарь. Проглядев ее жизнь, Пламенная страшно разгневалась. Не на нее, а на Грозного. А когда обнаружила на нем свежую метку Милосердной, высказала нашей госпоже все, что о ней думала…

Услышав фразу «возложила ладони на алтарь» применительно к богине Справедливости, я ужаснулся и невольно вспомнил свое прошлое:

…Услышав многоголосое хеканье, раздавшееся из-за монастырских ворот, я мигом сбросил с себя сонное оцепенение и оказался на ногах. Гулкий удар, раздавшийся чуть позже, заставил меня подобраться и качнуться вперед — вне всякого сомнения, там, во дворе, только что уронили на землю тяжеленный запорный брус. А значит, можно было надеяться, что мощные створки, способные выдержать удар тарана, вот-вот откроются.

Мои догадки подтвердились буквально через пару десятков ударов сердца, и я, мельком оценив стати послушников, распахнувших ворота, а затем занявших свои места точно под заточенными остриями поднятой герсы, прикипел взглядом к таммисскому храму Майлары, виднеющемуся за их спинами. Вернее, к символу богини Справедливости, вырезанном в чуть розоватом камне прямо над центральным входом.

Нет, ни Весы, в чаши которых Пламенная складывала людские добродетели и пороки перед Судом, ни Щит, которым ее жрецы прикрывали обездоленных, меня не интересовали — я во все глаза смотрел на короткий, но хищный Клинок Воздаяния. И мечтал увидеть, как его лезвие окрасится кровью моего отца!

Жажда, сушащая горло вторые сутки, голод, сводящий желудок уже половинку с лишним, боль в ногах, сбитых в кровь, и холод, вымораживающий душу, отодвинулись куда-то далеко-далеко. А жажда мести, и без того сжигавшая меня на протяжении последних двух месяцев практически постоянно, стала еще сильнее. И толкнула вперед, к приземистому зданию из мощных каменных блоков, больше похожему на донжон, чем на храм.

Первые шагов двадцать я прошел в тишине. А когда приблизился к арке ворот, был остановлен вопросом одного из послушников:

— Тебе кого, паря?

Нотки благожелательности, прозвучавшие в голосе пожилого — весен тридцати пяти, если не больше! — мужчины чуть-чуть развеяли ту кровавую муть, которая поглотила разум, остановили руку, почти коснувшуюся рукояти ножа, и вернули мне способность соображать:

— Я пришел к Майларе Пламенной. За справедливостью.

Два этих коротеньких предложения мигом выстудили взгляды обоих привратников, видимо, заставив вспомнить что-то не очень приятное. Тем не менее, тот, который постарше, попробовал меня остановить. Очень мягко и тактично:

— Наша высокая госпожа не приемлет мелочной справедливости. Ее справедливость — высшая, поэтому каждый, кто возлагает ладони на алтарь, открывает душу до самого донышка. И, выкладывая на Весы гниль, которая там скопилась, заново проживает все те моменты жизни, которых стыдится или которые постарался забыть. Причем проживает, ощущая многократно усиленные чувства тех, кого он обижал, унижал или лишал жизни!

— Пережить Ее суд и не сойти с ума удается единицам. Поэтому-то просителей у Пламенной очень и очень немного… — криво усмехнулся его напарник и повел перед собой рукой, демонстрируя пустую площадь перед центральными воротами. — Говоря иными словами, если боль, которая привела тебя в этот храм, терпима, то лучше остановись и попробуй справиться с ней сам.

Служители Майлары говорили не разумом, а сердцем, и я, почувствовав это, первый раз за последние два месяца выдавил из себя слово «Спасибо». А когда они грустно улыбнулись, угрюмо добавил:

— … но мне надо к алтарю. Очень…

Этот кусок прошлого промелькнул перед глазами буквально за пару мгновений, оставив после себя воспоминания о чудовищной тяжести Всевидящего Взгляда богини Справедливости, ослепительной яркости видений, рвавших душу в клочья, и привкусе крови, сочившейся из прокушенных губ. Видимо, поэтому я искренне посочувствовал принцессе Лауде, которой пришлось предстать перед судом Майлары в куда более зрелом возрасте, чем мне. А Наргиса продолжала говорить:

— В общем, богини разругались. Да так, что от столкновения их сил меня корежило и ломало риски три-четыре. Но потом они вдруг вспомнили о жреце двух богинь и не сразу, но договорились…

— Ты это обо мне? — подобрался я.

— Ну да! — горько усмехнулась Верховная. — И теперь тебя ждет очень долгое Служение за пределами Таммиса, а нас с девочками — пустота в душе, бессонные ночи и слезы в подушку…

…Где-то через половину мерного кольца я шел по улице Оплывшей Свечи, угрюмо поглядывая по сторонам, и настраивался на новое Служение. Нет, решению богинь я не противился даже в самой глубине души, так как посвятил им свою жизнь вполне обдуманно, ни разу об этом не пожалел и никогда не забывал, что обязан им даже тем, что просто дышу. Меня беспокоило другое — беззащитность жриц моего цветника на протяжении целых двух весен! Ведь их Служения никто не отменял, а зеленые церемониальные плащи смертных помощниц богини Жизни давно перестали быть надежной защитой от зла.

«Я постараюсь не отправлять их за пределы Серебряного города…» — раз за разом мысленно повторял я обещание Наргисы, но не успокаивался, так как прекрасно знал, что нарваться на большие проблемы можно даже во вполне благополучном Золотом. Тем более таким молодым и безумно красивым девушкам, как Мегги и Рыжая.

В итоге, к задней калитке монастыря моей первой высокой госпожи я подошел, будучи очень не в духе. И, услышав язвительное «А че, зайти через це-ентра-альные ва-арота па-астеснялся?» вышел из себя. В смысле, дождался, пока Весельчак Хог запустит меня в захаб и проверит состояние знака благоволения на правом предплечье, затем прошел на задний двор и немножечко подождал. Когда недоумок, перепутавший старшего жреца с попрошайкой, спустился по лестнице боевого хода, чтобы лично засвидетельствовать мне свое почтение, отвесил ему тяжелейшую оплеуху. А после того, как тело, мешком осевшее на землю, начало приходить в себя, пинком перевернул его на спину и холодно предупредил:

— Еще одна тупая шутка в адрес любого жреца или послушника — и ты окажешься на улице!

Весельчак тут же побледнел и начал извиняться, но я, забыв о его существовании, пошел дальше — пересек двор, поздоровался с Рубакой Тимом, гонявшим молодежь на тренировочной площадке, прочитал условный знак «Тебя ждут наверху», благодарно кивнул и ускорился. А через пару десятков ударов сердца, вломившись в здание Обители и выяснив у дежурного послушника, где искать Верховного, рванул вверх по лестнице.

Даур Меченый обнаружился в зале Постижения Истины — сидел, скрестив ноги, на возвышении в дальнем конце помещения и о чем-то сосредоточенно размышлял. Правда, стоило мне перешагнуть через порог, как его лицо, обезображенное тремя параллельными шрамами, дрогнуло, веки медленно поднялись, а изуродованная правая бровь вопросительно изогнулась. Заметив, что при этом его ноздри недовольно затрепетали, я мысленно возмутился: Воздаяние было проведено вовремя и так, как полагается, а значит, я имел право не меньше, чем на двое суток отдыха! Тем не менее, этого человека я уважал по-настоящему, поэтому возмущаться не стал, а ответил на незаданный вопрос. Правда, предельно коротко и сухо:

— Переночевал в Обители жриц Аматы.

Верховный недовольно поджал губы, затем кивнул, признавая мое право на такое времяпрепровождение, бездумно постучал пальцами левой, изувеченной руки по бедру, прячущемуся под складками жреческого балахона, и едва заметно качнулся вперед:

— Сегодня утром Лауда Каршад возложила руки на алтарь и была признана достойной помощи нашей высокой госпожи. Принцессе требуется Щит. Весны на полторы-две. Майлара выбрала тебя.

Я прижал правый кулак к сердцу в знак того, что горд оказанным доверием, а затем спросил, что еще мне надо знать.

Меченый покосился на свою левую руку, сообразил, что привычным жестом невольно продемонстрировал мне недовольство условиями Служения, и выплеснул наружу свой гнев:

— Понятия не имею: Пламенная обошлась тремя предложениями, ее высочество — двумя, а все остальное, видите ли, тайна рода Каршадов!

— Какими именно? — дождавшись, пока он успокоится, бесстрастно спросил я.

— «Принцесса Лауда достойна моей помощи. Ей нужен Щит на две весны. Отправишь Лорака Бергена…» — процитировал он распоряжение богини, сделал паузу и продолжил словами старшей дочери короля: — «Завтра за два мерных кольца до полудня мой Щит должен стоять у Белых ворот королевского дворца. Все остальное я объясню ему…»

Я равнодушно пожал плечами:

— Что ж, значит, подожду ее объяснений.

Верховный с хрустом сжал кулаки, но загнал свое недовольство в оковы воли и сосредоточился на деле:

— О необходимости уведомить дочь плотника Варлама о свершившемся Воздаянии можешь забыть — я уже отправил к ней послушника. Далее, Боров получил распоряжение выдать тебе все, во что ты ткнешь пальцем, и ждет в оружейке. Кнут перековал твоих коней и проверил сбрую, а Рада привела в порядок обувь и одежду. Ну, и последнее: Щитам принцесс деньги обычно не нужны, но я на всякий случай подготовил десять векселей по пятьдесят золотых каждый и еще сто корон серебром. Короче говоря, как соберешься, можешь отправляться к своему цветнику и прощаться, сколько влезет. Только перед тем, как покинуть монастырь, на всякий случай подойди к алтарю…