Жрец двух богинь

Глава 23

Глава 23. Лорак Берген.

18 день месяца Высокого Неба.

Утро очередного дня пребывания на небольшом островке в центре одного из безымянных озер, затерянных в чаще Портоланского леса, ничем не отличалось от нескольких предыдущих. Я проснулся незадолго до рассвета, порадовал Амату немудреными ласками эдак с половину мерного кольца, затем с большим трудом достучался до разумов Мегги и Лауды, разомлевших до состояния нестояния, дал дамам позавтракать и поваляться рядом с кострищем, а потом до полудня гонял по порядком надоевшей поляне. Когда обе красавицы перестали связно мыслить и начали ошибаться в самых простых связках и переходах, дотолкал их до крошечного заливчика, почти со всех сторон окруженного высоченными деревьями, загнал в воду и упал между ними.

Ну да, расслабился и сам. А что мне оставалось делать? Заботу о нашем пропитании взяла на себя Амата, по нескольку раз в день вселяющаяся в тело моей супруги и использующая любой предлог, чтобы поохотиться. Лауда, изо всех сил старающаяся быть нужной, занималась хозяйством — потрошила добычу, на пару с Мегги или в компании регулярно заглядывающих на огонек богинь готовила еду, накрывала на «стол» и мыла посуду. К стирке меня тоже не подпускали — от любого моего взгляда в сторону грязной одежды дамы становились на дыбы и проявляли обычно не демонстрируемые черты характеров. Оставалось только тренироваться, собирать валежник, обихаживать лошадей и думать о будущем. Но тренировались мы по два раза в день, в компании с высокими госпожами или без, выкладываясь на каждом занятии так, как будто жили последний день. Сбор валежника превращался в неспешную прогулку к северной оконечности островка, к которой южный ветер прибил целую гору сушняка. На порядком обленившихся кобылок я тратил от силы одно мерное кольцо в день, а о будущем не думал вообще. Ибо о происходящем в большом мире я не знал ровным счетом ничего. Почему? Не знаю — после пяти дней безумных попыток прорваться сквозь сплошное кольцо оцепления и нескольких ожесточенных стычек, в которых каждый из нас троих получил по нескольку не очень приятных ран, Амата с Майларой кружными путями привели нас на этот остров, запретили его покидать до их разрешения, и перестали отвечать на любые вопросы о действиях Светочей Эммета Благочестивого, оскорбленных нами хамлатских дворян и, как ни странно, о таммисской части моего цветника! Хотя нет, о нем пару раз вспоминала Амата. Но ограничивалась фразами вроде «О них можешь не беспокоиться, я за ними приглядываю» или «Ну, я же сказала, что с ними все хорошо!»

Первые несколько дней вынужденного «заключения» я на них обижался. Но в какой-то момент, заново переживая все то, что эти богини сделали для нас, вдруг сообразил, что они в своих действиях не могли не выйти за пределы разрешенного Таорой Неумолимой. А значит, теперь делали вид, что продолжают оставаться белыми, пушистыми и совсем-совсем безобидными. Вывод показался более чем логичным, поэтому я поделился им с Мегги, переживавшей за Гису и Янинку ничуть не меньше меня. А успокаивать Лауду не было никакой необходимости: она была счастлива до невозможности, ведь тут, на острове, могла находиться рядом с нами с раннего утра и до позднего вечера.

В общем, рухнув в воду, я закинул руку за голову и бездумно уставился в небо, затянутое легкими перистыми облаками. Через некоторое время зашевелилась Мегги, благодаря Искре оклемавшаяся быстрее принцессы — обозвала меня истязателем, подползла поближе и пристроила голову на грудь. Конечно же, не забыв обнять за шею и закинуть колено на бедро.

Это ее действие было настолько привычной частью обыденного «целого», что я, не задумываясь, приподнял левую руку, дабы моя подзащитная тоже смогла занять любимое место.

Лауда тут же оказалась на ногах и, процитировав любимую фразу Аматы «Массаж через одежду — это не массаж», принялась раздеваться. Причем так, как это обычно делала богиня Жизни, вселяясь в любое из доступных тел — красиво, пластично и очень, очень медленно. Дабы я ненароком не забыл оценить очередные изменения любимой «игрушки» и вкус «мастерицы».

Само собой, я отреагировал именно так, как ожидалось — полюбовался телом, которое, стараниями Аматы и Мары, с каждым днем становилось все совершеннее, ничуть не кривя душой, сказал, что считаю себя самым счастливым мужчиной на всем Дарвате, так как могу любоваться такой красотой, дождался, пока засиявшая подзащитная скользнет под руку, и принялся разминать ее шею, плечи и спину.

Нет, никакого намека на интерес ко мне, как к мужчине, в этом «танце с раздеванием» и последующем поведении не было — Лауда не претендовала ни на место в моем сердце, ни на тело. И совсем не потому, что помнила о Правиле Трех Цветков — просто успела врасти в Мегги всей душой, а Гису и Янинку уважала уже за то, что они были дороги мне. Причина «столь развратного» поведения была куда проще: так и не сумев привыкнуть «издевательствам» богинь, менявших ее лицо и тело чуть ли не во время каждого вселения так, как того требовало настроение, она искала в моих глазах хоть какое-то подтверждение того, что очередной «промежуточный результат» как минимум интересен. И, конечно же, находила. Ибо, как бы ни развлекались Амата с Марой, каждый новый добавленный ими «штрих» делал Лауду еще женственнее и прекраснее. А я не видел причин это скрывать…

…Через пару рисок, когда довольное мурлыканье принцессы стало неприлично громким, ее примеру последовала и Мегги. И внезапно заставила меня увидеть наше обычное времяпрепровождение с неожиданной стороны: получалось, что вот уже больше месяца подряд я встречал рассветы и ночную тьму, обнимая эту парочку! А здесь, на острове, вообще превратился во что-то вроде их любимой подушки — они пристраивались ко мне после каждой тренировки и трапезы. И, конечно же, не отказывали себе в этом удовольствии перед тем, как отойти ко сну!

«Тебе что-то не нравится?» — возникнув в моем сознании вместе с последней мыслью, спросила Амата. Как ни странно, без какого-либо ехидства. Поэтому я сказал именно то, что думал:

«Угу. Лауда ко мне настолько привыкла, что с появлением Гисы и Янинки почувствует себя брошенной. А я ее действительно уважаю, и не хочу делать больно даже вынужденно…»

Богиня ощутимо помрачнела. Потом полыхнула чувством вины и вздохнула:

«Прости… Просто нежиться под твоими руками, находясь сразу в двух телах, настолько приятно, что не хочется даже думать о последствиях… Может, мне подправить ей воспоминания?»

Я покрутил в голове эту мысль и нехотя отказался:

«Да нет, пожалуй, не стоит: по моим ощущениям, именно эта ежедневная ласка позволила ей пережить нарушение данного слова и отречение от отца, а также помогла поверить в то, что мы с Мегги ее не бросим…»

«Так и есть…» — подтвердила богиня. — «До тех пор, пока ты не стер все границы в вашем общении и не открыл ей душу, она была абсолютно уверена, что рано или поздно станет тебе мешать. А после того разговора выбросила все сомнения из головы и начала наслаждаться текущим мгновением…»

«Ладно, поговорю с девочками…» — после недолгих, но напряженных раздумий заключил я. — «Думаю, они смогут ее понять, и позволят хоть иногда занимать любимое место…»

«Смогут. Я дам им возможность услышать то, что творилось и творится в ее душе!» — твердо пообещала Амата. А затем царапнула меня ноготками Мегги: — «Слушай, Лорри, а тебе случайно не надоел этот остров? Может, поднимем двух этих разленившихся красоток и прогуляемся по лесу?»

Решение Милосердной отменить свой собственный запрет обрадовало не только меня — уже через десяток ударов сердца мои дамы арбалетными болтами вылетели из воды и унеслись к нашему «шалашу». А еще риски через две, закончив наваливать на небольшой плотик оружие, одежду, белье и обувь, принялись меня торопить.

Как и в прошлый раз, озеро переплыли в самом узком месте. Мы с Мегги самостоятельно, а Лауда — впустив в себя богиню Жизни и приняв ее помощь. Выбравшись на пологий берег, заросший ежевичником, быстренько вытерлись полотенцами, некогда позаимствованными в доме у Светоча Эммета Благочестивого, оделись, обулись, вооружились и… отправились наслаждаться вкусом лопающихся от сока лесных ягод!

Следующие пару-тройку мерных часов я тихо дурел от странности поведения богини Жизни: словно забыв о том, что нас ищут тысячи людей, Амата гуляла по окрестным холмам и наслаждалась всем тем, о чем скучала до сближения с нами. Объелась ежевики и голубики, насобирала грибов трапезы на четыре, если не пять, забила треть котомки лесными орехами, дикой мятой и несколькими видов незнакомых трав, отвары которых, по ее словам, радовали вкус ничуть не хуже хорошего вина. Из лука не стреляла, хотя глухарей и фазанов, изредка вспархивавших чуть ли не из-под наших слов, провожала о-о-очень плотоядными взглядами. И точно так же отпустила восвояси оленя, с которым мы столкнулись у небольшого лесного бочажка.

Мало того, в какой-то момент она затащила нас на высоченный холм, чтобы полюбоваться зеленым морем, простирающимся до горизонта, затем отвела к небольшому водопаду, чтобы показать радугу в висящей над ним водяной взвеси, и даже полежала обеими «вместилищами» в центре полянке, заросшей ромашками!

Впрочем, я не жаловался, ибо слышал все оттенки ее эмоций и понимал, что она сбрасывает нешуточное напряжение и набирается сил для будущих столкновений с Благочестивым.

Ближе к вечеру, когда лучи Дайра перестали напекать головы, а желудки начали намекать на то, что не мешало бы перекусить хотя бы запасенными орехами, Милосердная вывела нас на еще одну полянку. На этот раз не круглую, а вытянувшуюся с запада на восток. И подвела к кряжистому дереву с причудливо искривленными ветвями, растущему у противоположной опушки.

— Этой осенью ему исполнится сто семьдесят три весны… — ласково прикоснувшись к коре, покрытой глубокими «трещинами», мурлыкнула она. Потом сделала небольшую паузу и развернулась ко мне лицом сразу и Мегги, и Лаудой: — А старшей из во-о-он тех двух красоток нет и тридцати пяти!

Ее взгляд показывал куда-то за мое правое плечо, поэтому я обернулся и не поверил собственным глазам — с противоположного конца поляны в нашу сторону неторопливо ехали Гиса с Янинкой! В запыленных дорожных костюмах, на донельзя замотанных лошадках, зато счастливые до безумия!

Мысль о том, что рядом с ними нет ни одного Защитника или наемного охранника, мелькнула где-то на краю сознания, но душу не зацепила — я верил Амате больше чем самому себе, и знал, что она ни за что на свете не подвергнет моих женщин неоправданному риску. Поэтому в слово «Спасибо», произнесенное и мысленно, и вслух, я вложил только благодарность. И мгновенно почувствовал ответ, от которого мне стало не по себе — богиня млела от радости в разы сильнее меня и моих цветков, вместе взятых!

Следующие несколько рисок промелькнули мимо, как череда отдельных мгновений:

Я прижимаю к себе одновременно Наргису и Янинку, пьянея от полузабытого запаха их кожи и волос, и от избытка чувств не могу вымолвить ни слова;

Я безропотно размыкаю объятия, и отдаю Первую и Третью плачущей от счастья Мегги;

Три пары ласковых, но требовательных рук вертят меня, как детскую игрушку, поворачивая то к одному, то к другому, то к третьему лицу, три пары мягких, но до безумия вкусных губ обжигают поцелуями, от которых туманится разум, а три пары глаз, одинаково искрящиеся Истинным Светом, сводят с ума совершенно одинаковым Обещанием…

Однако в какой-то момент Время перестало издеваться над моим сознанием и собрало все происходящее в один спокойный поток — я почувствовал в эмоциях Аматы нешуточное напряжение, нашел пару глаз, отдающую самой густой зеленью, и вопросительно мотнул головой.

— Хорошую новость ты уже оценил. Теперь озвучу плохую…

Я внутренне подобрался и пожал плечами — мол, рассказывай, я готов.

— Менее мерного часа назад Барух Хамзай стал марионеткой одного из самых сильных Светочей Благочестивого, и большая часть основных ветвей вашего будущего изменилась снова. Как вы, наверное, догадываетесь, далеко не в лучшую сторону.

— Как он его к себе подпустил⁈ — вырвалось у Лауды.

— После того, как спали последние ограничения с печати, которую Лорри наложил на твоего бывшего мужа, этот мелкий гаденыш какое-то время пытался бороться со своими желаниями. Но соблазны все-таки пересилили, и он набрал столько всякой дряни, что начал гнить заживо. Через какое-то время слег. А четверо суток тому назад начал заговариваться, и Неукротимый, испугавшись за его жизнь, приехал в мой ожский монастырь. Я — богиня любопытная, и захотела проверить, как сильно он любит сына. Поэтому выслушав мольбы, заявила, что болезнь Дарена вызвана его собственными грехами, и просто исцелить его невозможно. А когда Барух повелся на слово «просто», предложила ему взять на себя грехи сына и принять его судьбу.

— Не согласился? — одновременно спросили мы с Мегги.

— Неа! Предлагал место и деньги для строительства огромного монастыря в центре Ожа, обещал, что по первому же моему слову выставит из Хамлата приверженцев всех богов, кроме меня и Мары, потом решил поугрожать и тоже почувствовал себя плохо. А сегодня утром к нему заявился Светоч Эммета первого посвящения под личиной целителя. Осмотрел Дарена, заявил, что мальчику еще можно помочь, и начал окуривать его «целебным дымом». Хамзай, трое последних суток не отходивший от сына и до смерти уставший и от недосыпания, и от диких криков своего отпрыска, толком не соображал. И вместе с телохранителем повелся на Око Бога.

— Ты хочешь сказать, что теперь нас будет искать вся армия Хамлата⁈ — криво усмехнулся я.

— Угу. Но и это еще не все: сегодня к вечеру Анзор Каршад получит письмо от «своего побратима», в котором Неукротимый приведет неопровержимые доказательства того, что в смерти Дарена виновата его беглая супруга-отравительница, и отец принцессы сочтет их более чем убедительными!

Я с хрустом сжал кулаки, вспомнив предупреждение Лауды, собрался сказать, что совершил глупость, за которую придется расплачиваться нам всем, и услышал ее мертвый голос:

— Прошлое не переиграть, поэтому не буду тратить время на пустые извинения и скажу пару слов о том, что могу предсказать! Портить отношения с тобой и твоими жрицами отец не станет хотя бы из-за того, что считает сеть твоих монастырей одним из краеугольных камней, на которых зиждется Шаномайн.

— Так и есть! — подтвердила Амата. — Воюет он часто. А восемь из десяти его раненых воинов, которых успевают довезти до приемных покоев моих монастырей, храмов и часовен, возвращаются в строй за считанные дни. Поэтому он не захочет терять эту возможность.

— Тем не менее, мстительности в нем больше, чем хотелось бы, поэтому он, вероятнее всего, поручит начальнику Тайной службы сделать все, чтобы найти меня, Лорри и его супруг чужими руками! А тот способен отыскать травинку на заливном лугу, и ничем хорошим это не закончится. В общем, сознавая, что все прошлые, настоящие и будущие проблемы — резу— …

— Прежде, чем озвучивать свои выводы, выслушай меня! — бесцеремонно перебила ее Гиса, жестом попросила меня не вмешиваться, дождалась подтверждающего кивка и изобразила Верховную. В смысле, в мгновение ока задавила несчастную девчонку взглядом, выдержала приличную паузу и заговорила: — Лауда, мы с Яниной, третьей супругой Лорака Бергена, от всей души благодарим тебя за то, что сохранила нам мужа и его второй цветок. И, зная, какую цену пришлось заплатить за спасение их жизней, предлагаем тебе все, что есть у нас самих, то есть, Мужчину, Статус и Дом!

На поляне установилась мертвая тишина — моя подзащитная, ожидавшая чего угодно, но не такого «безумного» предложения, растерянно хлопала ресницами и переводила взгляд с одной моей супруги на другую, Амата «отодвинулась» так, чтобы ненароком не вмешаться в процесс принятия не самого простого решения, а мои женщины просто ждали. Правда, не все — когда принцесса закусила губу и судорожно сжала пальцы на оголовье меча, Мегги вышла из себя и прервала затянувшееся молчание раздраженным рыком:

— Имей в виду, что это предложение в принципе не подразумевает возможности отказа! Ты меня услышала⁈

Лауда облизала пересохшие губы и неуверенно кивнула.

— Тогда где ответ⁈

Девушка опустила ресницы, поколебалась еще несколько мгновений и, наконец, догадалась вопросительно посмотреть на меня. А когда увидела подтверждающий кивок, решительно тряхнула волосами:

— Я принимаю вашего Мужчину, Статус и Дом и душой, и сердцем! И даю слово, что вы никогда об этом не пожалеете.

— Мы тебя услышали! — подал голос я, а затем посмотрел на Мегги, в глазах которой в этот момент оказалось больше всего зелени: — В общем, положение не радует. Выход какой-нибудь видишь?

— Я — нет. Но, вроде как, что-то увидела Мара. Правда, рассказать пока не рассказала — попросила дать ей несколько дней, чтобы кое-что уточнить.

— Что ж, значит, возвращаемся на наш остров и проводим эти дни так, как будто живем последние риски…

…Амата вывела нас к знакомому плотику через четверть мерного кольца после заката. Помогла переправить на остров Лауду, лошадей и переметные сумки, а потом вздумала прощаться. Сначала обратившись к женской половине нашего рода, а через сотню ударов сердца «прибежав» жаловаться ко мне:

«Ты представляешь, меня не отпустили! Гиса заявила, что я вам не чужая, а значит, просто обязана присутствовать на любом семейном торжестве. А остальные твои супруги вообще охамели — по их мнению, мне пора изобразить на твоем левом предплечье четвертый мааль, признать себя твоей любимой женщиной и начать гордиться тем, что стала одним из бутонов самого роскошного цветника на всем Дарвате!»

«Янинка?» — отсмеявшись, уточнил я.

«Если бы…» — вздохнула Милосердная. — «Мегги!»

«Надо будет не забыть ее поощрить…» — ухмыльнулся я, потом почувствовал, что богиня вот-вот лопнет от возмущения, и… ляпнул: — «Амата, имей в виду, что четвертый мааль должен быть самым большим и самым красивым, а то мы тебя не поймем!»

«Таким?» — радостно воскликнула она сразу после того, как мою руку обожгло знакомым жаром.

Рассмотреть цветок, возникший в самом центре хитросплетения хищных лиан, во всех подробностях в наступившей темноте было проблематично, поэтому я убедился, что он вообще есть, и озвучил то, что рвалось наружу:

«На самом деле главное, что он, наконец, появился. И… не уходи, пожалуйста — нам действительно будет тебя очень не хватать!»

Счастливая небожительница шарахнула по мне и моим женщинам той самой, иной Благодатью, от которой всегда пересыхало во рту и начинала кружиться голова, а затем заставила заняться делом — меня отправила разжигать костер, Гису с Янинкой — потрошить их переметные сумки, а Лауду и Мегги — перетаскивать все то, что выкладывалось на траву, к куску парусины, используемом в качестве скатерти.

Работали мы споро и с душой, поэтому, когда всполохи пламени костра удлинили тени и загнали ночную тьму за стволы деревьев, на «походном столе», как по волшебству, появились продукты, вкус которых я начал забывать. Одуряюще пахнущий кусок окорока, пироги с рыбой, картошкой и мясом, овечий сыр, моченые яблоки, разнообразные соленья и копчености. Потом Рыжая добавила к всему этому великолепию четыре кувшина вина и нахально плюхнулась ко мне на колени:

— Подарки раздадим завтра, так что присаживайтесь, кто куда успеет, и… подайте-ка мне во-он ту перепелочку!

«Ту» утащила Мегги. Из вредности. И поделилась ею с Лаудой. А чтобы Янинка не возмущалась, заявила, что нам, оголодавшим за время долгих скитаний по лесам и полям, требуется усиленное питание. Гиса бросилась на защиту обиженной подружки и ехидно поинтересовалась, с каких это пор голод так округляет щеки и утяжеляет задницу. Я, как старший жрец богини Справедливости, поспешил заметить, что задница моего второго цветка просто великолепна — в общем, уже через половину риски после начала застолья оно превратилось в тот самый балаган, которого мне так не хватало по дороге в Ож и во дворце Хамзаев.

Что самое приятное, о создавшейся ситуации не вспоминали ни разу. Зато быстренько втянули в шуточную грызню Амату, потом дали понять Лауде, что ее никто ни в чем не винит, и помогли отпустить узду. В общем, за пару следующих мерных колец я нахохотался на пару весен вперед. Сначала получал удовольствие от реакции Гисы и Янинки на наши рассказы о том, как мы прохлаждались в Хамлате. Скажем, когда Мегги изобразила сценку под условным названием «Лорак Берген помогает хамлатскому ценителю прекрасного насладиться очарованием Моравского озера», Первая и Третья хохотали так, что распугали всю живность в округе. А мой рассказ о том, как Лауда предложила «любимому мужу» подарить ему ту часть своей души, которая упивается боями «на пределе сил и возможностей», заставил их завалиться навзничь и продолжить смеяться, катаясь по траве.

— Надо было предлагать эту часть души Лорри — он бы оценил по достоинству и подарок, и схватку, и тебя… — закончив веселиться, «предельно серьезно» заявила Янинка.

А Гиса насмешливо фыркнула:

— А он и оценил! Иначе не наложил бы на Лауду свои загребущие ручки…

Когда наша троица — если считать Амату — закончила смешить эту парочку, Гиса с Янинкой быстренько доказали, что находить забавные моменты в неприятностях умели не только мы: добравшись до описания последних дней пребывания в Таммисе, Первая в нашем же стиле рассказала о том, что к ним в монастырь заявился с визитом Светоч Благочестивого и попытался провести Очищение Рыжей прямо перед алтарем Аматы!

У меня на миг потемнело в глазах и пересохло во рту. А Рыжая, почувствовав, что я начинаю заводиться, меня успокоила. В шуточной форме дав понять, что им ничего не угрожало:

— А что ему оставалось делать? В город мы не выезжали, а о том, что Милосердная на всякий случай посеребрила мне левый сосок, ему никто не сообщил…

Еще одну не очень приятную новость до меня довели значительно позже — точно в такой же шутливой форме сообщили, что Гиса сложила с себя полномочия Верховной жрицы, «так как решила посвятить себя семье». Пока девочки описывали, как разевали рты старшие жрицы, ошарашенные этим заявлением, я пытался сообразить, как к этому отнестись. С одной стороны, я не понимал, как можно отказаться даже от части Служения своей богине, а с другой догадывался, что Гиса сделала этот шаг не просто так. В итоге, основательно помучившись, я обратился за объяснениями к Амате. И получил короткий, емкий и предельно понятный ответ:

«Должность Верховной жрицы — это предел Служения. А она, как и вся ваша компания, его давно перешагнула. И стала моей ближайшей подругой. Дальше объяснять?»

«Не надо…» — обрадованно заявил я и поддержал продолжающееся веселье, рассказав, как мой четвертый цветок предпочитает встречать рассветы и провожать уходящие дни.

Сообразив, что словосочетание «четвертый цветок» касается богини Жизни, Лауда потеряла дар речи, а мои красавицы начали беззлобно подначивать Амату.

— Я тоже хочу подставлять Лорри два тела вместо одного! — взвыла Рыжая.

— А что в этом хорошего? — «удивилась» Гиса. — Тот, кто получает два удовольствия вместо одного, по справедливости должен подкатывать к мужу в два раза реже остальных!

— Я получала всего одно!!! — «испуганно» взвыла Милосердная. — Просто двумя отдельными половинками. А вторыми двумя честно делилась с Мегги и Лаудой!

— Мы с Гисой это уже заметили — их хочется обсыпать мукой и поставить на пьедестал повыше! — ворчливо пробормотала Янинка. — Чтобы они радовали нас своей красотой… очень издалека! И не мешали получать свои доли ласк любимого мужа…

…Чем дольше длилось веселье, тем легче становилось у меня на душе: даже уговорив второй кувшин с вином, щедро «приправленным» Благодатью, мои супруги не впали в отчаяние и не стали грустить о несбывшемся. И если между собой они привычно «грызлись» не на жизнь, а на смерть, то над Аматой и Лаудой подшучивали очень мягко и по-доброму. Естественно, оберегаемая ими парочка очень быстро оценила такое отношение и окончательно расслабилась. Вернее, расслабилась только принцесса, ведь Милосердная, заглядывающая в души моих женщин далеко не первый раз, просто удостоверилась в том, что они действительно приняли ее новый статус, и аж задохнулась от чувства благодарности. В общем, когда моему личному воплощению Хаоса надоело сидеть у костра, спевшаяся парочка из богини Жизни и бывшей принцессы показала Янинке с Гисой, как правильно развлекаться в ночном озере — первая нахально вломилась во вторую, «правильно» сняла одежду с «захваченного» тела и утащила к озеру… меня!

«Возмущению» остальных дам не было предела — сорвавшись со своих мест, они бросились вдогонку, на бегу обвиняя меня во всех семи смертных грехах и взывая к совести, чести и другим «давно отмершим за ненадобностью» чертам характера. Что интересно, на берег все до единой вылетели уже нагими. И, влетев в воду, бросились меня топить!

Честно говоря, в первый момент я слегка испугался, что Гиса и Янинка могут переоценить свои силы. Но заметив в их глазах знакомую зелень, взвинтил скорость движений и превратил шуточную возню в побоище. С рывками, толчками, бросками и всем тем, что приходило в голову в процессе ведения не самого простого «боя» в моей жизни. Увы, воевать на равных сразу с четырьмя девушками, пользующимися возможностями, даруемыми богиней Жизни, было невозможно. И я потерпел поражение… раз, эдак, пятьдесят! Но все равно не сдался — улучив удобный момент, вырвался из захватов, нырнул… чтобы вынырнуть шагах в двадцати пяти. И, арбалетным болтом вылетев на берег, умчался обсыхать к костру. А через сотню ударов сердца, когда прибежавшие ко мне дамы только-только начали успокаиваться, вдруг услышал ехидный «голос» Аматы:

«Лауда попросила ее усыпить, чтобы ты мог уделить Гисе и Янине толику своего внимания. Как считаешь, мне стоит пойти ей навстречу, или ты по НАМ ВСЕМ пока еще не соскучился?»