Жрец двух богинь

Глава 19

Глава 19. Лорак Берген.

19 день месяца Летних Гроз.

За шесть суток скитаний по Тарравскому лесу Лауда ни разу не показала, что жалеет о договоре, заключенном сразу после знаменательной пьянки с богинями: принимала, как должное, демонстрируемое нами равенство в статусе, с радостью училась всему, чему мы могли ее научить, без каких-либо возражений выполняла любые мои поручения и не чуралась «грязной» работы. Хотя нет, не так: она с удовольствием бегала проверять силки, потрошила пойманную живность, обихаживала лошадей, мыла котелок после еды и так далее, не считая, кто и сколько раз делал то же самое до нее. А во время коротеньких утренних тренировок помогала мне и Амате вести Мегги по пути Меча — рисками рубилась с цветком, впустившим в себя часть сущности богини, позволяла Милосердной вселяться в себя хоть десять раз за мерный час, дабы моя супруга могла увидеть какое-либо движение со стороны, и искренне радовалась ее успехам. Поэтому на рассвете седьмого дня я проснулся с внутренней уверенностью в том, что она действительно хочет стать для нас «просто Лаудой» и «подругой, которая никогда не предаст». А еще почувствовал, что небольшое напряжение, оставшееся во мне после того ночного разговора, наконец, исчезло без следа. Вместе со страхом случайно заступить за границу того, что принцесса готова делать без ущерба для своей чести, или ляпнуть что-нибудь «не то».

Как и следовало ожидать, на долгожданное изменение в моем отношении к Лауде первой отреагировала Амата — дала ощутить свое присутствие, плеснув ласковым теплом в большой мааль, и проворчала:

«Ну наконец-то!»

Я мысленно вздохнул: да, Милосердная уверила нас с Мегги в том, что эта девочка не взбрыкнет, уже на следующее утро после пьянки; да, моя любимая женщина приняла новые правила поведения — ну, или полное отсутствие оных — практически сразу, и уже к вечеру того же дня начала относиться к Лауде, как к любимой младшей сестричке; да, я был просто обязан сделать то же самое. Но не мог из-за того, что мне не хватало Веры. Не в Амату, естественно, а в то, что моя подзащитная действительно понимает, что именно обещала. Поэтому все эти дни я присматривался к ней и стоически терпел добродушные подначки любимого цветка и двух богинь.

«А ведь я тебе говорила…» — не дождавшись моего ответа, продолжила Милосердная.

«Ворчишь как-то неубедительно…» — решив, что ей просто хочется поболтать, мысленно улыбнулся я и вдруг явственно ощутил, что Амате не до улыбок — в послевкусии сказанной ею фразы начали проявляться нотки хорошо спрятанного гнева. Надо ли говорить, что я тут же потребовал объяснений?

Под большим маалем тут же похолодало, и я ощутил весь тот эмоциональный шторм, от которого она пыталась от меня уберечь: боль недавней утраты, предчувствие будущих потерь, туманящее разум бешенство и желание отомстить, от которого пахло большой кровью!

«Иди ко мне и рассказывай!» — тоном, не подразумевавшим возможности возразить, заявил я. А уже через пару ударов сердца почувствовал, как просыпаются обе мои спутницы, и без какого-либо внутреннего сопротивления сдвинулся влево вместе с Мегги, чтобы Лауда могла перебраться через нас и прижаться к моему правому боку.

Следующие несколько рисок богиня, почему-то вселившаяся и в ту, и в другую, только вжималась в меня обеими телами и старалась умерить свой гнев. А я, не обращая внимания на волны морозного холода, то и дело прокатывающегося по татуировкам, перебирал спутанные гривы, ласкал напряженные шеи, разминал каменные плечи, сопровождал чуть ли не каждое прикосновение выплесками эмоций и нашептывал что-то успокаивающее то на одно, то на другое ушко.

Что особенно приятно, девушки, «отодвинутые в сторону» почти целиком, занимались практически тем же — изо всех сил оттягивали на себя боль нашей высокой госпожи и отдавали ей тепло душ. И небезуспешно — через какое-то время «шторм» начал стихать, и Амата, наконец, заговорила. Сначала там, в нашем общем сознании, а потом и вслух. Воспользовавшись для этого устами моей супруги:

«Преследователи вас окончательно потеряли. И если Оллет Одорон и еще несколько обиженных вами глав родов, побуйствовав пару дней, решили устроить засады на перекрестках дорог, в городах, мимо которых вы не сможете проехать, и на границе королевств, то Эммет ждать не захотел. В общем, вчера вечером „толпа оборванцев“ забила камнями жреца Мары, возвращавшегося в Сарейрский монастырь после проведенного Воздаяния, а сегодня его Светочи ударили по мне — подстерегли молоденькую жрицу и ее Защитника, которые шли на очередное Служение в Ремесленный город Уллема. Его расстреляли из арбалетов, а ее насилуют до сих пор…»

— Он что, решил пойти войной на вас обеих? — скрипнув зубами, поинтересовался я.

— Этот урод воюет не только с нами. И уже давно… — криво усмехнулась «Мегги». — А что тут сложного, если он бросает в бой не жрецов, а обычных людей, одурманенных Светочами?

«Если война идет уже давно, то почему сегодня вы в таком состоянии?» — немножечко поколебавшись, мысленно спросила принцесса.

— Во-первых, я не считаю своих жриц и их Защитников расходным материалом, и проживаю их жизни вместе с ними! — мгновенно вспыхнув, устами моего цветка гневно прошипела богиня и впилась ногтями в мою грудь. А когда я успокаивающе провел ладонью по ее закаменевшей спине, заставила себя расслабиться, уткнулась лбом в плечо и глухо произнесла: — Во-вторых, каждый истинно верующий несет в себе крошечную частичку моей сущности, и его мучения или смерть ранят мою душу. И, в-третьих, эти убийства — первые последствия вашего побега. Сейчас, отойду еще немножечко, и расскажу то, что вам не навредит…

Для того, чтобы вернуться в более-менее нормальное расположение духа, Амате потребовалось почти половина мерного кольца. Но за несколько мгновений до начала обещанного рассказа наши сознания обожгло почти невыносимой болью, и нам, пережившим смерть истерзанной жрицы, пришлось успокаиваться самим. Мы с Аматой справились со своими чувствами первыми, чуть позже с болью потери смирилась Мегги, а следом за нею отошла и принцесса. Правда, не полностью. Поэтому то и дело неосознанно пыталась тянуться туда, откуда тянуло ледяной пустотой, и, не сумев ее заполнить, роняла мне на грудь злые слезы. Тем не менее, понимать услышанное она была в состоянии, и Амата прервала затянувшееся молчание.

Для того, чтобы очертить границы доступного нам знания, она рассказала, что после последней войны богов, случившейся несколько сотен весен тому назад, выжившие боги избрали Таору Хранительницей Равновесия. Получив в свое полное распоряжение по приличной части сущности каждого бога, Неумолимая быстренько навела порядок в их отношениях и, заодно, ограничила доступ к знаниям, которые могли даваться нам, людям. Главенства среди равных не добивалась, но за любое отступление от установленного ею порядка карала в соответствии с тяжестью проступка. Благо, было чем и как.

Первое время боги, ощутившие на себе ее гнев, роптали на излишнюю жестокость наказаний, но менее, чем через сотню весен перестали, доперев, что гнев Хранительницы Равновесия справедлив, обрушивается на любого виновного и постепенно приучает их, богов, к мирному сосуществованию.

С этого момента правила поведения, навязанные ею, старались не нарушать. И в какой-то момент получили небольшое послабление — решив, что за время, прошедшее после окончания войны, остыли даже самые воинственные или оскорбленные, Неумолимая чуть-чуть смягчила правило, которое вызывало самое большое недовольство, и разрешила скрывать от взора соперников прошлое, настоящее и будущее некоторых старших жрецов. Правда, жестко ограничила количество подобных пятью десятками, дабы полчища «невидимых», но вполне боеспособных верующих не смогли поколебать сложившееся равновесие.

Да, мелких стычек стало значительно больше, но общей картины они не изменили — боги, получившие возможность продолжить привычные войны за души людей хотя бы так, оценили прелесть отсутствия серьезных последствий своих поступков и приняли новые правила игры.

Как водится, паршивая овца нашлась и в этом стаде: Эммет Благочестивый, который обрел силу уже после того, как отгремели самые кровопролитные сражения войны богов, не принял нового порядка. А так как части своей сущности Таоре он не отдавал, то не боялся и наказаний. Поэтому тихой сапой сливал своим жрецам запрещенные знания и потихоньку расшатывал устои веры последователей других богов.

По какой причине боги, избравшие путь относительно мирного сосуществования до сих не объединились и не надавали Благочестивому по рогам, Амата объяснять не стала, сославшись на все те же правила Неумолимой. За то пролила свет на причины, побудившие Эммета выйти из себя:

— Шангер Яростный, Майлара и я отходили от той войны тяжелее всего. Ведь люди, до смерти уставшие от крови и лишений, больше не хотели слышать призывов к новой войне, жизнь в разоренных городах и селах, наводненных озлобленными солдатами, мародерами и ворьем, быстро отучила верить в справедливость, а немногочисленность моих жриц, не успевавших исцелять всех страждущих, подточила веру в милосердие…

Как я понял из последующих объяснений, для того, чтобы восстановить свое влияние на души людей, богу войны не хватило терпения — вспыльчивый, как сухая береста, он не умел гореть неторопливо и долго, поэтому в какой-то момент плюнул на наш Дарват и ушел в другой мир. А Мара с Аматой продолжили трепыхаться — понемногу убеждали паству в том, что в нашем мире есть и справедливость, и милосердие. И отвоевывали одну душу за другой. До тех пор, пока вошедший в силу Благочестивый не наложил лапу на души последователей Яростного и не окружил Союз Двух Королевств, в котором проживала большая часть последователей этих двух богинь, кольцом своих монастырей.

— Кошмарная смерть младшей дочери Анзора Грозного от руки сына его побратима должна была стать первой искоркой пожара войны между Хамлатом и Шаномайном… — закончив описывать ситуацию в общем, вздохнула богиня. — Но тщательно подготовленная ловушка не сработала: почти незаметное вмешательство Таоры вынудило Баруха Хамзая попросить замены невесты. Потом вы с Лаудой противопоставили себе хамлатское дворянство и провели всю дорогу из Таммиса в Ож в череде маленьких, но победоносных сражений. А когда Благочестивый все-таки загнал вас в безвыходное положение и подготовил добивающий удар, уничтожили его Светоча, сбежали из дворца и затерялись в чаще Тарравского леса. Причем скрылись не только от преследователей, но и от божественного взора…

«Из-за того, что вы с Майларой вовремя прикрыли меня жреческими татуировками?» — мысленно спросила Лауда.

— Ты прикрыла себя сама… — грустно улыбнулась Милосердная. — В тебе нет Искр, наличие которых позволило бы нам с Марой взять тебя в свои жрицы. Но решение впустить в меня свою сущность и те несколько мерных колец, которые ты делила свое тело со мной, дали статус совсем другого уровня. А вместе с ним — и соответствующие возможности. Правда, о них я пока ничего рассказать не могу…

Вынуждать Амату нарушать некогда данное слово мы, естественно, не стали, поэтому удовлетворились тем, что уже узнали. И богиня, оценив этот порыв наших душ, окончательно расслабилась: плавно перевела беседу на менее острые темы, а последние несколько рисок пребывания в телах Мегги и Лауды вообще молчала — получала удовольствие от прикосновений моих рук и мурлыкала чуть ли не в голос.

Ушла нехотя, умиротворенной донельзя, и не целиком — все время, пока мы приводили себя в порядок, тренировались, завтракали и собирались в дорогу, незримо присутствовала рядом и иногда даже шутила. Когда мы тронулись в путь, вернулась в тело своей старшей жрицы для того, чтобы помочь ей сделать еще один шаг в освоении недавно обретенных возможностей, и риски три помогала правильно бросать и ловить метательные ножи. Потом попрощалась и исчезла. Оставив вместо себя по капельке Благодати…

…Следующий раз мы почувствовали ее только на закате, когда начали подумывать о поиске подходящего места для ночевки — ворвавшись во все три души подобно урагану, она опалила нас мстительным удовлетворением и потребовала забирать правее.

Я, конечно же, послушался, и даже поднял кобылку в рысь, благо лес, по которому мы в тот момент ехали, был совсем редким, и лучи заходящего Дайра все еще не позволяли вечерним теням скрадывать неровности почвы.

Следующим подсказкам следовал так же послушно. А еще разделял все усиливающееся нетерпение богини и до рези в глазах вглядывался в просветы между деревьев. К моей искренней радости, изнывать от ее предвкушения пришлось не так уж и долго — риски через три нас вынесло на звериную тропу, та, описав пологую дугу, вломилась в ельник, затем немного попетляла между высоченными зелеными великанами и вывела на берег небольшого лесного озера.

«Во-он та возвышенность неплохо продувается, значит, комарье нас не побеспокоит…» — сообщила Амата, когда мы остановили лошадей и прикипели взглядами к серебряному зеркалу воды, отражающему противоположную опушку и ярко-синее небо с редкими белыми облаками. — «Чуть подальше — пара неплохих омутов, в которых ты, при должной настойчивости, что-нибудь, да поймаешь. И-и-и… может, все-таки поедем? Я хочу поплавать!!!»

…Как и предсказывала Милосердная, проявленная настойчивость — хотя я бы назвал это ослиным упрямством — действительно позволила дождаться начала клева. И я, споро меняя червяков на единственном имеющемся крючке, начал тягать из воды рыбешку за рыбешкой. Любовью к рыбалке я никогда не страдал, а еще не прекращал слышать веселый смех развлекающихся дам, поэтому, поймав двенадцатую красноперку, насадил ее на кукан, сделанный из ивового прута, смотал мокрую бечевку, перебрался чуть повыше и занялся потрошением добычи. Парой десятков ударов сердца спустя со стороны заливчика, облюбованного моими спутницами, несколько раз плеснуло, и я услышал приближающийся шелест травы.

«Оставь на камне еще один нож и иди разжигать костер…» — мягко попросила чем-то страшно довольная Амата. — «А потом можешь идти мыться — все остальное мы сделаем сами…»

Я послушно вытащил засапожник, положил его рядом с наполовину выпотрошенной рыбой, развернулся к подбегающим женщинам и на несколько мгновений потерял дар речи — они, хоть немного, да меняющиеся после каждого вселения богинь, вдруг показались мне живыми воплощениями Женственности и Красоты!

— Зажмурься и иди отсюда! — притворно нахмурившись, потребовала Мегги, перейдя на шаг и убив меня возможностью лицезреть плавно колышущуюся грудь, покрытую мелкими капельками воды, и аппетитные бедра. — А то от твоих восхищенных взглядов у меня подгибаются колени.

— А мною можешь любоваться хоть до потери сознания! — хихикнула принцесса, почти переставшая стесняться своей наготы. — Мне твои взгляды еще не надоели!

Легкий шлепок по заднице, наглядно продемонстрировавший отношение моего цветка к последнему утверждению, заставил девушку ойкнуть, отскочить в сторону, потереть пострадавшее место и признать свою неправоту:

— Ладно-ладно, они не надоели и тебе. Просто потрошение рыбы нравится чуточку больше…

Уйти от второй «атаки» Мегги, которой, судя по скорости и четкости движений, «немного» помогла Амата, принцесса не успела. Поэтому была вынуждена потереть и вторую пострадавшую округлость, а затем признать поражение. Самым коварным из возможных способов — обхватив подругу за шею и запечатлев на ее щечке звонкий поцелуй.

Моя любимая женщина мгновенно сменила гнев на милость и… повернулась ко мне:

— Иди уже, а то мы снова передеремся!

Ушел. Послонялся по лесу, собирая валежник, разжег костер, вырезал и воткнул в землю четыре рогульки, приготовил две массивные поперечины и оструганные палочки для насаживания рыбы, а потом спустился к воде. Визг, с которым мои дамы входили в нее самый первый раз, все еще звучал в памяти, так что торопиться я не стал — присел на корточки, дотронулся до поверхности серебристого «зеркала» и мысленно порадовался наличию у меня татуировок Пламенной. Потом разделся, вошел в воду по пояс, оттолкнулся от глинистого дна и поплыл. Сначала бездумно, куда плылось. А когда заметил далеко впереди знакомые желтые пятна, целеустремленно. И уже риски через три добрался до зеленого «ковра», усыпанного крупными дайринками.

Продираться сквозь густое переплетение длинных и скользких стеблей было не очень приятно, но два приличных букета я все-таки нарвал. Оценив их вид, выдрал из «ковра» несколько не очень крупных листьев и обложил ими бутоны. Потом, шарахнув себя по лбу, собрал третий букет, и лишь после этого с чувством выполненного долга поплыл обратно к берегу.

Слово «спасибо», раздавшееся в сознании на полпути к нему, резануло по нервам такой яркостью чувств, что я нахлебался воды и чуть не утонул. А когда все-таки добрался до мелководья и отплевался, услышал виноватый голос богини:

«Прости! Просто мне никогда не дарили цветы, и я расчувствовалась…»

«Ничего страшного, я все равно выжил…» — пошутил я, и добавил, уже вполне серьезно: — «Привыкай…»

«Я уже привыкла, разбаловалась окончательно и бесповоротно, и от тебя ни за что не отстану…» — явно вспомнив давнишний разговор, хихикнула Амата, потом на несколько мгновений затихла и негромко поинтересовалась: — «А ты примешь мой подарок?»

Естественно, я ответил согласием. И был отправлен на берег, ибо, по словам богини, этот подарок требовалось принимать сухим, более-менее одетым и лежа.

Первые два требования я выполнил без особого труда, и Милосердная отправила меня к ближайшей ели, под которой мои дамы успели устроить очень уютное ложе.

Сел. Оценил размеры и мягкость. Затем лег и, выполняя очередное требование своей собеседницы, закрыл глаза. А через пару мгновений вдруг оказался в очень хорошо знакомом кабинете! И пусть края поля зрения слегка расплывались, зато я ВИДЕЛ сияющие лица своих женщин, сидящих на столе Наргисы перед ее любимым зеркалом, и плавился от счастья!

«Они меня тоже видят?» — спросил я сразу после того, как оклемался от приятной неожиданности.

«Нет, только слышим!» — засияв, как Дайр, ответила Гиса и легонечко толкнула бедром рыжую непоседу. А та радостно протараторила все остальное: — «Лорри, если бы ты знал, как мы соскучились по тебе и по Мегги! Первые месяц с лишним мы с Гисой ревели почти каждую ночь, а с тех пор, как узнали, что вы едете в нашу сторону, не находим себе места от радости! И если улыбки на моем лице никого не удивляют, то вид лучащейся счастьем Верховной жрицы ввергает в ступор практически всех!»

«Ты лучше скажи, что подумывала сбежать из монастыря и рвануть им навстречу…» — щелкнув ее по кончику носа, буркнула моя Первая.

«Даже не вздумай, это небезопасно!» — сглотнув подступивший к горлу комок, мягко попросил я. И сразу же добавил: — «Лучше просто жди — так мне будет спокойнее!»

«Жду. Вернее, ждем. Обе…» — обиженно пихнув подругу локтем, пробормотала Рыжая, затем поплыла взглядом и виновато опустила глаза. Причем за миг до этого мне показалось, что они полыхнули зеленым: — «Если честно, то рвануть вам навстречу я действительно собиралась, но не нашла понимания у Аматы. Да-да, я была сначала отчитана, а потом наказана…»

«Можешь не беспокоиться, никуда она не убежит…» — врезавшись в наш разговор, твердо заявила богиня. — «Будет ждать вас в монастыре, как миленькая!»

«Надеюсь только на тебя и на Гису…» — успокоено выдохнул я, заметил, как у Янинки выпячивается нижняя губа, а глаза наливаются слезами, и поторопился ее успокоить…

Следующие несколько рисок я плавился от счастья, слушая рассказы своих супруг о самых обыденных вещах — о мелких проступках новых послушниц, о последних Служениях, о недавнем столкновении жрецов Шангера и Таоры, о ливне, затопившем половину Серебряного города, и о побоище в трактире «Ухват и оглобля». Слушал бы их щебет целую вечность, но в какой-то момент по лицам обеих супруг промелькнула тень, и Гиса сокрушенно вздохнула:

«Судя по моим ощущениям, наше сегодняшнее общение вот-вот закончится. Но мы становимся сильнее с каждым прожитым днем, а значит, в следующий раз сможем поговорить чуточку до— … »

«Все, они выложились до предела…» — виновато выдохнула Амата. — «Вернее, почти до предела. Сейчас наревутся, отоспятся и придут в себя…»

В том, что она им не навредит, я нисколько не сомневался. Поэтому просто открыл душу и выплеснул наружу всю благодарность, которую чувствовал в этот момент. Потом высказал то же самое словами. И, кажется, перестарался: присутствия Аматы стало слишком много, а потом до меня донесся хриплый смешок. Уже издалека:

«Мне надо остыть. Поэтому я ушла. А то не выдержу и сорвусь…»

…Остывала она не так уж и долго — стоило Мегги снять с поперечин первые прутья с исходящей соком жареной рыбой, как я ощутил сразу два божественных присутствия и услышал голос Майлары:

«А мне попробовать дадите?»

Дали. Вернее, дала. Лауда. Уступив второй покровительнице половину тела. И вокруг костра сразу стало весело.

Честно говоря, первые несколько рисок ужина я прислушивался к гостье, пытаясь найти в ее эмоциях хоть какой-нибудь отзвук той войны, которую она вела с последователями Эммета Благочестивого. Но она наслаждалась вкусом красноперок и шутливой застольной перебранкой так истово и искренне, как будто жила только ими. И я постепенно расслабился. Потом дамы в четыре голоса вытребовали у меня початый кувшинчик, заныканный после первой пьянки, и веселье очень быстро влетело в единожды накатанную колею. И пусть вина было маловато, зато избыток Благодати позволил им набраться ничуть не хуже. А великолепная погода и наличие поблизости озера с чистой водой позволили дурить с куда большим размахом и заметно дольше: для того, чтобы мои спутницы не перебирали божественных сущностей, Амата и Мара постоянно менялись местами. И, естественно, пользовались этим для того, чтобы издеваться надо мной. Я не возражал — прекрасно понимая, что, развлекаясь, они пытаются хоть как-то отвлечься от проблем с Благочестивым, а Мегги с Лаудой — от мыслей о не очень приятном прошлом, неустроенном настоящем и непонятно, каком будущем. В общем, я поддерживал любые идеи. Начиная от игры в салочки в ночном озере и заканчивая тренировочным боем на прутиках из-под жареной рыбы по правилам «каждый за себя». Ну, и для полного счастья шутил и делал комплименты. Всем четверым.

Не знаю, чьими стараниями, но вечер и первая половина ночи удались на славу — богини «ушли» счастливыми до невозможности, Мегги, «захорошевшая» до изумления, заснула чуть ли не раньше, чем мы забрались под нашу ель и попадали на ложе, а Лауда захотела поговорить. И, дождавшись, пока я устроюсь поудобнее, подлезла под правую руку:

— Знаешь, у меня такое ощущение, что все это уже было! И приятное послевкусие после веселья, и воздух, пахнущий хвоей, и твое плечо под моей щекой, и мой шепот, и ладонь у меня на пояснице. Только кажется, что тогда я чувствовала тебя иначе… так, как будто на мне не было даже белья!

Сообразив, что она не помнит разговор, во время которого убедила меня с Мегги относиться к ней, как обычной девчонке, я на десяток ударов сердца выпал в осадок. А потом очень осторожно пересказал все, что тогда обсуждалось.

Дослушав меня до конца, девушка тихонько хихикнула, заявила, что она все-таки редкая умница, и, приподнявшись на локте, поцеловала в щеку:

— Спасибо! Это были самые счастливые дни в моей жизни…

Я облегченно перевел дух, почувствовал, что она требовательно выгибает спинку, и провел по ней подушечками пальцев. А через некоторое время как-то понял, что намечающийся разговор будет заметно менее радужным, чем предыдущий. Так оно, увы, и оказалось — основательно разомлев от моих прикосновений, принцесса вдруг переползла чуть повыше, пристроила ладошку на моей груди и вздохнула:

— Весь сегодняшний вечер и ночь я чувствовала себя богиней. Я знала, что на пару с Аматой или Майларой могу сделать абсолютно все и наслаждалась этим, пьянела от восхищения моей красотой, которое видела в твоих глазах, и не думала ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. А теперь вдруг сообразила, чего мне не хватает для полного счастья.

— И чего же? — сообразив, что она ждет наводящего вопроса, еле слышно спросил я.

— Уверенности в том, что ты меня никогда не оттолкнешь… — после небольшой паузы ответила девушка и запечатала мне рот своей ладошкой: — Нет, разумом я понимаю, что ты принял меня даже такой, какой я была, и дружишь без стилета в рукаве, но душа все равно требует ясности! И отнюдь не с твоей стороны: я хочу, чтобы ты заглянул в мое прошлое, увидел все то, из-за чего я нарушила единожды данное слово, и либо осознанно принял решение сохранить имеющиеся отношения, либо отобрал у меня надежду на будущее рядом с вами.

Несмотря на не очень приятную тему разговора, никакого особого надрыва в ее голосе не чувствовалось, поэтому я пообещал выслушать все то, что она сочтет нужным рассказать. Хотя заранее уверен, что ничего из услышанного не изменит моего отношения.

Лауда благодарно потерлась щекой о мое плечо и криво усмехнулась:

— Помнишь, я говорила, что мой отец — воин и по воспитанию, и по духу? Так вот, как оказалось, войны, в которых он участвовал, и десятки городов, взятые им на копье, изменили его восприятие этого понятия не в лучшую сторону. Если для меня воин — это, прежде всего, защитник, то для него почему-то мужчина! А женщины — всего лишь добыча. Или награда, взятая согласно Праву Сильного…

Как я понял из дальнейшего рассказа принцессы, Анзор Грозный относил к понятию «женщина» абсолютно всех, не делая исключений даже для своей жены. И относился к ней ненамного лучше, чем к тем, кого брал во взятых на копье городах. Но… только в тот период, пока она рожала ему сыновей. А со дня появления на свет Лауды возненавидел, ибо считал, что у настоящих мужчин девочки рождаться не должны.

Определенные причины для подобной уверенности у него были — многочисленные фаворитки, которых он покрывал, с завидной регулярностью рожали ему мальчишек. Точнее, приносили показывать только их. А девочек прятали, прекрасно зная, что он от них не в восторге. В общем, появление на свет второй законной дочери, Юммилии, он воспринял, как неожиданный удар в пах. И отомстил. Жене. Быстренько сведя ее могилу.

Наказывать младшую дочку за «грехи» матери счел несправедливым, но особой любви к ней не проявлял. И никак не мог определиться со своим отношением к старшей: то, что она сильно походила на мать статью и лицом, вызывало ненависть, а невероятное упорство в постижении искусства владения мечом — уважение. В какой-то момент эта двойственность настолько надоела, что он решил проблему «так, как полагается воину» — начал выковывать из Лауды живое оружие. И дал сыновьям команду почаще испытывать девочку на излом, дабы она постепенно перековалась из «заготовки» в «настоящий клинок»!

Честно говоря, слушая описания того, как они это делали, я долго не мог понять, как Амата смогла признать этого мужчину достойным божественной помощи! Но после того, как заставил себя посмотреть на ситуацию со стороны и без лишних эмоций, пришел к выводу, что Милосердная поступила верно — оказав помощь венценосному ублюдку, она ЗАБРАЛА у него целых двадцать весен жизни и возможность ее продления, заодно выведя его старшую дочь из-под удара. Поэтому дальнейший рассказ Лауды я слушал значительно спокойнее:

— Незадолго до того, как мне исполнилось четырнадцать весен, отец решил, что выковываемый клинок должен признавать лишь руку хозяина, и подошел к решению этой проблемы со свойственным ему хитроумием. Выполняя полученное распоряжение, глава Тайной службы где-то нашел бродячего Светоча Благочестивого и приволок во дворец. А отец пообещал пленнику свободу в обмен на два Очищения. Тот, конечно же, согласился, и половинку с небольшим вбивал в головы двух молодых дворян из хиреющих родов то, что требовалось «владельцу выковываемого клинка». После чего умер, ибо держать слово, данное врагу, отец считает необязательным. А через несколько дней дворяне-марионетки «совершенно случайно» забрели в коридор, ведущий в мои покои, в тот момент, когда я возвращалась с тренировки…

Как ни брыкалась девушка, но справиться с двумя высоченными и тяжеленными мужчинами, да еще и бросившимися на нее из-за портьеры, Лауда не смогла. Поэтому через считанные мгновения оказалась в какой-то темной комнате, со всего маха рухнула спиной на пол и продолжила сражаться за свою честь. Но тот самый момент, когда один из насильников стал ее душить, а второй разорвал платье, в комнату ворвался Грозный и спас дочь от бесчестья. Надо ли говорить, что в этот момент «живое оружие» приняло на себя первый долг жизни?

Второй долг жизни был навязан приблизительно так же — Анзор придумал ловушку, Лауда в нее вляпалась и выжила «только благодаря отцу». Поэтому зауважала его еще сильнее и была готова на все, чтобы воздать ему добром за добро.

— Вот и воздала… — горько подытожила она, закончив описывать все грани своего отношения к Грозному после несостоявшейся «попытки похищения». — Согласилась заменить Юмми. И шла к неминуемой смерти, как корова на бойню. До тех пор, пока не поняла, что заберу с собой не только тебя, по долгу Служения готового к смерти, но и Мегги, которая всю жизнь дарила миру только добро! Слава Амате, оба пережитых мною Суда все еще горели в памяти, поэтому я попробовала взвесить на весах слово, данное отцу, и слово, данное тебе.

— «Мечтаю, чтобы ты почувствовал, что я тебя никогда не подведу»? — по памяти процитировал я.

Девушка утвердительно кивнула и мелко-мелко задрожала:

— А когда поняла, что стану клятвопреступницей в любом случае, выбрала сторону, к которой приросла душа. И успокоила себя тем, что даже если вы меня не поймете, то все равно останетесь жить, а отец потеряет не так уж и много — одну из абсолютно ненужных дочерей.

Я ласково провел по ее волосам и неожиданно для самого себя выдохнул:

— Ты выбрала родственную душу. Я когда-то сделал куда большее…

Лауда застыла.

— У меня была сестра-близнец. Тоненькая, как хворостинка, с огромными голубыми глазами и добрая, как Амата. Каждое утро она врывалась в мою спальню, распахивала окно и улыбалась Дайру. А его лучи, запутавшись в буйной копне очень светлых волос, превращали Райяту в маленький, но невероятно красивый одуванчик…

Прошлое, о котором я не рассказывал никому и никогда, рвалось наружу, как гвозди из матерчатого мешка. Я делился воспоминаниями о мерных кольцах, проведенных с сестричкой в засадном «гнезде» на старом дубе, о том, как закрывал ее собой от взбесившегося кобеля, как вместе с ней пришивал оторвавшуюся ногу старой тряпичной кукле, как выслушивал немудреные детские тайны и как посвящал ее в свои.

Заново проживать те счастливые риски было так приятно, что я уходил все глубже и глубже в воспоминания, спрятанные в самой глубине души. Рассказал, как Райята дневала и ночевала возле моей кровати, когда меня подкосила снежница, а я не узнавал ее в бреду и называл мамой. Как мы с ней сбежали в лес, чтобы найти четырехлепестковый мармарис, положив под подушку который невинная девица непременно должна была увидеть во сне своего суженого, и потерялись. Как скитались по Морагской чаще, питаясь ягодами, орехами и грибами, и ночевали, как потом выяснилось, в медвежьей берлоге.

Приятные моменты вспоминались так легко, как будто мне ворожили боги. И я, наслаждаясь прошлым, в кои веки не рвущим сердце, очень не хотел ворошить то, что должно было вызвать боль. Но пришлось:

— Незадолго до того, как нам исполнилось по двенадцать весен, отец ушел в очередной набег. Правда, в разговорах со мной он называл их военными походами и расписывал такими красками, что я мечтал побыстрее вырасти, чтобы вместе с ним защищать сирых и убогих от несправедливости и зла. Увы, в этот раз воинское счастье оказалось на стороне противников отца, и его привезли домой в горячечном бреду. По большому счету, раны были пустяковыми — он потерял три пальца на правой руке и поймал бедром стрелу. Но их отрядный лекарь оказался недостаточно хорош, а обратиться к Амате за исцелением отец не мог, так как знал, что никогда его не получит…

Выздоравливал отец долго и мучительно, так как обе раны загноились. А когда все-таки встал на ноги, то почти сразу же начал пить. Еще бы, потеря большого пальца на правой руке превратила его из воина в никому не нужного калеку. А для него это было хуже смерти.

Пил он жутко, опустошая винные подвалы, заполнявшиеся и добрым десятком поколений наших предков, а потом и им самим. Когда они показали дно, начал скупать вино чуть ли не обозами. И ничего удивительного в этом не было, ведь он топил горе не один, а с многочисленными «друзьями» и «товарищами по оружию». А в один далеко не прекрасный день набрался так, что увидел женщину в Райяте. Я был с ней рядом, и пытался образумить и его, и его ублюдочных товарищей по оружию. Но куда там, мужчины, одурманенные многодневным пьянством, слышали только свою похоть…

— Я, двенадцатилетний мальчишка, убил четверых. Сначала тех двоих, которые прижимали Райяту к полу, затем того, кто вспорол ее одежду засапожником, и закончил тем, кто попытался зарубить меня… — рассказывал я, закрыв глаза и видя все то, о чем говорил. — Увы, их было слишком много. И не мальчишек, а опытных бойцов, прошедших не одну войну. Поэтому я нарвался на удар кулаком в лицо и потерял сознание. А она… Райята была не первой девушкой, которая попала в лапы этим ублюдкам, и опыта им было не занимать — они связали ее так, чтобы она не мешала им тешить похоть, и при этом не могла ни сопротивляться, ни развязаться, ни откусить себе язык. Потом дорвались до ее тела. И терзали его до тех пор, пока она умерла от потери крови…

Давно забытое лицо отца возникло перед внутренним взором так легко, как будто я видел его только накануне — сальные, давно не мытые и не чесанные волосы омерзительными лохмами падали на лицо. Воспаленные глаза, в которых не было ничего человеческого, запали и «украсились» глубокими черными мешками. Пересохшие губы потрескались. В основательно поредевшей и поседевшей бороде запутались крошки и мелкие обрезки мяса. А из одной ноздри свисала зеленая сопля:

— Лорри, а хде Райята? И для чего тебе этот нож?

— Я хотел забрать его жизнь, глядя ему в глаза… — не без труда вынырнув из омута «любимого» кошмара, горько усмехнулся я. — И опять переоценил свои силы — опухший от пьянства, с гудящей головой и трясущимися руками, он все равно оставался воином. Поэтому с легкостью отбил атаку и снова отправил меня в беспамятство. А пока я валялся без сознания, наткнулся на тело моей сестрички, понял, что натворил, и… продолжил пить. Сначала, вроде как, оплакивая ее, а потом просто потому, что не пить уже не мог.

— И ты ушел за справедливостью в ближайший храм Майлары? — срывающимся шепотом спросила Лауда.

Я коротко кивнул:

— Да. И она мне ее подарила: через полтора месяца после того, как я возложил руки на алтарь, жрец по имени Нерес занес мне в келью мешок с семью головами…